- -
- 100%
- +
© Роман Грачев, 2018
ISBN 978-5-4474-2146-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1
– Бедная… я тебя никогда не забуду.
Томка держит сачок над унитазом. В сетке – самка гуппи. Несчастная сегодня мучилась: лежала на дне аквариума, всплывала из последних сил и вновь опускалась. То ли объелась, то ли оголодала, я точно не знаю, но агония продолжалась целый день. В конце концов, я предложил Томке проявить акт гуманизма – побыстрее прикончить бедную рыбку. Дочь согласилась утопить ее в унитазе.
И вот теперь она честно пытается исполнить свой долг перед природой. Я терпелив.
– Бедная, – повторяет Томка. Сачок покачивается в руке. – Мне будет тебя не хватать. Жила ты себе жила и вот, не дожила. Плыви себе на небо.
Слез, разумеется, нет (какие слезы у этого шестилетнего чертика!). Особого сожаления тоже не вижу.
– Прощай, ставридка, – со вздохом заканчивает дочка свою речь и переворачивает сачок. Тельце исхудавшей гуппешки летит вниз.
– Ой, пап!!! Смотри! Смотри быстрее!!!
Я смотрю… и брови мои взлетают: гуппи нарезает круги в унитазе. Она еще жива и отчаянно борется с судьбой.
– Папа, давай вытащим ее и унесем обратно!
– Нет.
– Ну, па-ап!
Томка никогда не реагирует на первый запрет. Чтобы категоричное «нет» впечаталось в мозг, нужно произнести его, по меньшей мере, раз десять.
– Пап, она еще может поплавать, смотри, как она радуется!
– Она не радуется, доченька, поверь мне.
– Нет, ей хорошо!!! Смотри, смотри!
Я непреклонен. Если врач сказал «в морг» – значит, в морг. Я и так сделал все возможное. Вынимать рыбу из унитаза, прерывая ее последний путь на небо, не собираюсь.
Я хладнокровно нажимаю кнопку слива. Гуппи исчезает в пучине.
Томка застывает с раскрытым ртом. Я с волнением жду вердикта.
И дожидаюсь:
– Балин, пап… мы ее потеряли!
Если мы с вами еще не знакомы, то разрешите представиться: Антон Данилов, 38 лет. У меня есть собственное детективное агентство (а чем еще заниматься бывшему оперуполномоченному уголовного розыска, ушедшему в отставку ввиду эстетических разногласий с системой? тапочки шить?). В агентстве у меня в подчинении состоят полтора десятка оболтусов, вполне, впрочем, толковых и готовых вести самостоятельную работу без оглядки на начальство. Еще у меня есть четырехкомнатная квартира с гостиной и рабочим кабинетом, две машины: одна, новенькая «хонда», на ходу, а вторая, старая отечественная «десяточка», ржавеет в дальнем гараже на окраине. Еще у меня осталось много друзей в органах, с которыми я иногда встречаюсь, чтобы выпить кружку пива (признаться, чаще использую их в своекорыстных целях).
Но это все мелочи. Главное – у меня есть дочка Тамара. Непотопляемый резиновый утенок. Ей шесть лет, она любит тяжелый рок («AC/DC», «Guns’n’Roses», Роб Зомби, Мэрилин Мэнсон – вот далеко не полный перечень ее любимчиков), фильмы ужасов, экзотических животных. Она хорошо танцует и умеет воспроизводить услышанные мелодии. Она, как уже упоминалось, почти никогда не плачет, ее трудно вывести из себя. Некоторые знакомые экстрасенсы утверждают, что в ней заложено что-то необычайное. Не смею возражать.
Мы живем вдвоем. Мать Томки и моя жена Марина Гамова бросила нас год назад. Это долгая и довольно грустная история, которую я, кстати, уже рассказывал. Моя матушка Софья Андреевна Данилова, в прошлом учительница физики и очень мудрый человек, говорит, что у некоторых женщин отсутствует материнский инстинкт. Я верю ей на слово, хотя до сих пор не могу смириться с мыслью, что из сотен тысяч женщин детородного возраста, живущих в нашем городе, я выбрал именно ту, у которой вместо сердца – замороженное филе трески.
Но мы с Томкой не в обиде. Нам хорошо вдвоем. Дочка, конечно, первое время страдала, но, как я уже говорил, она похожа на резиновую игрушку: сожмешь ее в кулаке – крякнет, но вскоре примет прежние формы. Тамарка привыкла к отсутствию матери, теперь ее семья – это я.
Все просто…
…Утопив в унитазе несчастную гуппи, мы отправляемся спать. Точнее, я укладываюсь рядом с дочкой на ее тесной кроватке в детской комнате. Балансирую, чтобы не упасть. Одна половина моего тела висит над полом. Томыч натягивает одеяло до подбородка.
– Пап, расскажи про Зайку и Самолетика.
– До конца дослушаешь?
– Постараюсь. Ты же знаешь, я не могу обещать.
Мне трудно удержаться от улыбки. Иногда Тамара ведет себя слишком взросло.
– Ладно, ты уж постарайся. Не хочется трещать вхолостую.
Томка почти не проявляла интереса к сказкам в купленных книжках, но, испытывая вполне объяснимую потребность общаться с дочерью перед сном, я сочинил для нее несколько собственных историй о трусоватом Зайке, который жил в дремучем лесу и никогда не видел неба, и его друге Самолетике. Однажды они встретились на опушке, познакомились и подружились.
По-моему, неплохая сказка получилась. По первому образованию я филолог, если кто запамятовал.
Я расправляю на коленях листы с отпечатанным на принтере текстом и начинаю читать.
2
«Зайка и Самолетик стали дружить и ходить друг другу в гости. Точнее, сначала в гости на летное поле приходил Зайка, потому что у Самолетика всегда имелись какие-нибудь неотложные дела. Ведь это был очень занятой и важный Самолетик, и он не любил слоняться по земле без дела.
Однажды Зайка очень долго сидел у кромки поля, наблюдая, как другие трудолюбивые самолетики взлетают и садятся, и все никак не мог отыскать глазами своего друга. И вот, наконец, он дождался.
Самолетик приземлился на полянке самым последним, когда солнце уже пряталось за деревьями.
– Фуф, – пропыхтел он, – устал. Привет, дружище!
– Привет, – ответил Зайка. Он во все глаза глядел на своего друга. Самолетик выглядел грустным. Крылья у него были облеплены зелеными листьями с каких-то неведомых деревьев и местами сильно поцарапаны. Правое колесико походило на пожеванный собакой старый башмак. Самолетик явно побывал в какой-то переделке.
– Что с тобой случилось? – спросил Зайка.
– Да так, – махнул крылом Самолетик, – упал.
– Упал?! Как?
Зайка от страха прижал уши. Он попытался представить, что это такое – упасть вниз с самого высокого голубого неба, но не смог. Ведь сам Зайка никогда не падал, только кубарем катился с какой-нибудь кочки, когда очень торопился домой, спасаясь от волка или лисы.
– Не пугайся, – сказал Самолетик, – падать не больно.
– Как это не больно? Ведь это же так высоко!
Самолетик ничего не ответил. Только откатился в сторону, покачал крыльями, отряхнулся, потопал колесиками. Потом фыркнул пропеллером.
– Придется менять колесо, – сказал он.
Зайка робко подполз ближе. Ему очень хотелось узнать, что же произошло с Самолетиком в небе.
– Почему ты такой грустный? – спросил Зайка.
И Самолетик ему рассказал.
Он летел над далеким лугом. Он давно хотел к нему слетать, но все не хватало времени – ведь это был очень занятой Самолетик. Он летел и радовался жизни. У самой земли порхали разноцветные бабочки, которых можно было увидеть даже с большой высоты. Впереди за лугом тянулась голубая ленточка реки, на берегу коровы жевали сочную зеленую траву.
Вдруг совсем рядом Самолетик увидел летящую ворону.
– Привет! – каркнула ворона.
– Привет! – радостно сказал Самолетик. Он всегда радовался новым знакомым и с удовольствием готов был с ними поболтать, если позволяло время.
– Ты что тут делаешь? – спросила ворона. Кажется, она была чем-то недовольна.
– Я лечу к дальнему лугу.
– Ты уже долетел! Вот я и спрашиваю, что ты тут делаешь, на дальнем лугу?
Самолетик растерялся. Он не понимал, почему ворона сердится.
– Ты не можешь тут летать! – каркнула та. – Потому что небо – для нас.
– Для кого – для вас?
– Для птиц!
Ворона летела теперь совсем близко, возле самого крыла.
– Небо – для птиц! Небо – для птиц! – кричала она. – А ты летать не должен, потому что ты не птица!
– Но, – расстроился Самолетик, – я же летаю! Разве ты не видишь?
– Вот именно! Ты не птица, а летаешь! Ты тяжелый и железный, и на носу у тебя пропеллер, который жужжит как противная муха. Ты слишком шумный и от тебя много дыма! Улетай отсюда!
Самолетик уже чуть не плакал – так сильно он расстроился.
– Мне нравится летать! Почему я не могу делать то, что мне нравится!
– Если все будут делать то, что им нравится, начнется кошма-аррр!
Самолетик хотел еще что-то возразить, но ворона ему помешала.
– Кошма-аррр!!! Карррр!!! – кричала она. – Небо – для тех, кто рожден птицей!!! Улетай отсюда, улетай, улетай!!!!
Ворона подлетела поближе и клюнула его в крыло.
Самолетику не было больно, но от неожиданности он покачнулся и полетел вниз. Земля мчалась навстречу, ветер свистел, и Самолетик зажмурился, испугавшись, что упадет и расшибется.
«Почему я не могу летать?! – думал он про себя. – Даже если я железный и слишком шумный, что с того! Ведь я умею летать! Почему ворона может мне указывать, что мне делать? Ведь она всего лишь ворона».
Самолетик открыл глаза и зарычал пропеллером, пытаясь взмыть вверх. Но земля была уже слишком близко…
…Зайка слушал его историю, прижав уши.
– И ты упал? – спросил он.
– Да, – ответил Самолетик, – но упал не больно, только проехал пузом по траве и поцарапал крылья. Да вот и колесико поломал. Но все это не страшно.
– А что тогда страшно?
– То, что сказала ворона.
– Но ведь это неправда! – закричал Зайка, вставая на задние лапки. – Летать могут все!
– Даже зайцы? – рассмеялся Самолетик. Ему нравилось, что друг переживает за него. И еще ему было забавно видеть, как Зайка, маленький пушистый Зайка с длинными ушами, готов был броситься защищать друга.
– Даже зайцы могут летать! – кричал он. – Ведь я же летал с тобой!
– Да, ты летал.
– И ворона сказала неправду! Небо – для всех.
И Зайка мечтательно уставился вверх, в голубые небеса. Он знал, что небо для всех, ведь он мечтал о нем всю жизнь.
– Да, небо бескрайнее, – согласился повеселевший Самолетик. – И оно – для всех. Пока, Зайка! Спасибо тебе!
И Самолетик покатился в гараж чинить порванное колесо. Он его обязательно починит и снова полетит к дальнему лугу.
Ему все равно, что думают вороны. Он будет летать.
Потому что летать могут все».
…Томка спит, отвернувшись к стене. Моя правая рука, на которую она улеглась, страшно затекла. Я пытаюсь освободиться, но Томка тут же хватает меня своей маленькой клешней и бормочет сквозь сон:
– Стой! Никуда не пойдешь… я буду Зайка, а ты – Самолетик… будем летать… хм…
3
Проснулись поздно. В летнее время мы редко поднимаемся раньше восьми. Мне не нужно спешить в офис, а воспитательница Олеся Лыкова (наша соседка по подъезду и вообще старый друг семьи) всегда говорила, что детский сад создан для детей, а не наоборот, то есть когда сможете, тогда и приводите. Учебный год у наших ребятишек уже закончился, а завтраки в садике Томка упрямо игнорирует, предпочитая кушать со мной утром на кухне.
Пока я готовил себе яичницу, а дочке йогурт и хлопья с молоком, Томка торчала в моей спальне. Войдя в комнату, я обнаружил ее стоящей у окна.
– Нашла что-то интересное?
– Ага. Пап, посмотри, что они делают?
Я подошел к окну. Рядом с нашим домом находилась школа. В эти минуты в школьном дворе проходил Последний звонок. Каждый год в конце мая мальчики и девочки в белоснежных одеждах выстраивались буквой «П» перед трибуной, а директор школы (или завуч, бог его знает) кричала в микрофон страшные вещи о взрослой жизни, поджидающей подростков за пределами двора. Всякий раз, глядя на них с высоты своего шестого этажа, я с легким душевным волнением констатировал, что стал старше еще на один год.
– Они закончили школу и теперь думают, что делать дальше, – сказал я.
– А я тоже такой стану?
– Конечно.
– И тоже буду думать?
– Я надеюсь.
Она хлопнула в ладоши.
– Клево! А теперь хлопьев мне побольше!
– Я не официант, сама о себе позаботься.
– Вот так всегда…
По дороге на кухню она снова отвлеклась. Она отвлекается постоянно: например, отправляясь в ванную мыть руки, обязательно зацепится за какой-нибудь валяющийся на полу шарик, чтобы сделать несколько бросков в стену; посиживая в туалете с задумчивым видом, начнет разматывать рулон туалетной бумаги, чтобы узнать его длину; у киоска с мороженым не забудет рассказать продавщице, как прошлым летом ее лизнула в попу собака. Жизнь не замирает ни на минуту. Исключение, наверно, составляют паззлы и телевизор, настроенный на детский канал, – в обоих случаях она может пропасть на час или два, и я не услышу от нее ни звука. В остальное время она порхает по жизни, как любопытный мотылек – только успевай ловить.
Короче говоря, выйдя из спальни в коридор, она тут же свернула в свою комнату, взяла две килограммовые гантели, подняла их на уровень плеч, опустила, потом снова подняла, потом вытянула руки вперед.
– Уф! Как тяжело наращивать мускулы.
– Зачем тебе мускулы?
Она постояла молча, опустила гантели на пол. Согнув руку в локте, оценила ширину бицепсов. Очевидно, осталась не очень довольна.
– Ну, как тебе сказать, пап… вот у тебя есть мускулы, ты сильный и добрый. У Ваньки Лыкова есть мускулы, он тоже ничего. У Олеси Петровны…
Я замер.
– Вот у Олеси Петровны есть классные титьки! А у меня ничего нет – ни мускулов, ни титек. А мне еще надо в бадминтон научиться играть.
«О боже, бадминтон!» – подумал я. Сдуру купил на прошлой неделе две ракетки на распродаже в супермаркете и теперь не могу отделаться от ее нового хобби.
– Титьки у тебя еще вырастут, – ответил я. – А ты считаешь, у Олеси Петровны – классные?
– Лучше, чем у мамы! Ладно, пап, пойдем завтракать, что-то я проголодалась после зарядки.
И она отправилась в кухню, а я порадовался, что ее не слышит моя бывшая жена. Марина считала, что я тайно влюблен в Олеську и всякий раз, когда выпадает возможность, жадно поедаю глазами ее фасад и заднюю часть, хотя, по мнению Марины, она того не заслуживала: «Грудь у нее – нулевка! И зада нет!». Она была права лишь отчасти: следуя своим мужским инстинктам, я рассматривал Олесю не меньше и не больше, чем других привлекательных женщин, а размеры груди (по-моему, у нее хорошая «троечка») и других частей Олеси интересовали меня лишь во вторую очередь. Она просто хороший человек… хотя и не очень везучая в личной жизни – муж оставил ее одну с восьмилетним сыном, встретив другую женщину. Зря он это сделал, на мой взгляд, погорячился, но ведь жизнь не всегда принимает в расчет наши намерения, верно?
В детский сад, что находился за соседним домом, мы явились уже около половины десятого. По пути застряли в лифте. В последние дни кабина что-то стала барахлить. Обычно она притормаживает на каком-то этаже, скрипит, повизгивает, а теперь еще и останавливаться стала. Или дверь не открывает, когда прибывает на нужный этаж. Кнопки вызова диспетчера и экстренной остановки у нас были перепутаны. Желая остановить кабину самостоятельно, ты всегда натыкаешься на диспетчера, а казенная тетка явно не настроена с тобой любезничать. Перебросить контакты с одной кнопки на другую за несколько лет так никто и не удосужился.
Томка не испугалась, когда в кабине установилась тишина и погас свет. Просто прижалась ко мне, обхватив ногу. Нас вызволил сосед с пятого этажа, вызвавший лифт со своей площадки. Я его предупредил, что он может оказаться в такой же ситуации, и мужчина передумал входить в кабину, вместе с нами пошел вниз пешком.
Томка тащила с собой свои дурацкие ракетки для бадминтона. Они по дороге трижды падали, вынуждая меня останавливаться и помогать привести ношу в порядок. Но ничто не могло меня сегодня расстроить. Детвора резвилась на участках, цветущие яблони (они нынче зацвели поздно) белыми шапками прикрывали территорию садика от яркого солнца, весело чирикали птицы, воспитатели ходили взад-вперед с лейками, набирали воду из торчащей в стене трубы, поливали цветочные клумбы. Пожалуй, не совру, если скажу, что майское утро, когда я веду ребенка в садик, – едва ли не любимое время дня.
Олеся приветствовала нас улыбкой. Она выглядела уставшей. Хрупкая и симпатичная тридцатилетняя женщина приходила на работу в семь утра и уходила спустя двенадцать часов, имея лишь небольшой перерыв на обед, когда нянечка соглашалась подменить ее во время тихого часа. Олеся категорически не соглашалась делить смену на двоих, хотя заведующая детским садом предлагала ей снизить нагрузку, дабы окончательно не подорвать здоровье. Она не хотела терять в зарплате.
– Доброе утро, Антон Васильевич.
– Доброе утро, но не Васильевич, а просто Антон.
– Ну да, я забыла…
Олеся всегда переходила на «вы» в присутствии посторонних, но если это было еще терпимо, то обращения по отчеству я не переносил физически.
– Как твое ничего? – спросил я, отпуская Томку на участок.
– Нормально. Вечером давление подскочило, толком и не спала.
Я кивнул. У Олеси действительно под глазами остались темные круги. Она даже не пыталась их замаскировать. Когда я видел нашу добрую соседку такой, мне хотелось что-нибудь сделать для нее – например, принести пакет с продуктами из супермаркета, сделать ремонт в квартире или подарить ко дню рождения поездку в дом отдыха на двоих с сыном. Но Олеся не позволяла себе принимать помощь, потому что была очень гордой, пусть внешне и походила на тщедушного кролика, готового кушать морковку с рук. Максимум, что мне удалось сделать – это собрать родительский комитет и назначить Олеське небольшую премию к Новому году, когда прежняя проворовавшаяся администрация детского сада, успешно замененная нынешней весной, незаслуженно лишила ее части зарплаты. Впрочем, даже тогда Олеся продолжала упираться, настаивая на том, что она сама справится и не полезет в карманы родителей. Еле уговорили ее принять от нас помощь, которую она вскоре потратила на цветной струйный принтер для нужд группы.
А еще мы с Томкой время от времени просто спускаемся к Олесе и Ваньке домой на второй этаж с тортом и конфетами, пьем чай и разговариваем. Никакой другой помощи Лыкова от меня не принимает категорически.
Этим утром, глядя на ее изможденный вид, я не мог не повторить свое предложение:
– Взяла бы ты несколько отгулов, да поехали бы с Ванькой на озеро.
– А кто ж отпустит?
– Я поговорю с заведующей. Два дня на недельке она тебе найдет, уверяю, приплюсуешь их к выходным – вот тебе и четыре дня полноценного отдыха.
Олеся молчала, смотрела на своих сорванцов. Томка уже собрала вокруг себя целую толпу, выбирала партнера для игры в бадминтон. Забраковала двоих мальчишек и остановила выбор на старой подружке Кате, с которой периодически то дралась, то обнималась.
– С заведующей мы бы договорились, – согласилась Олеся, – а вот денег точно не хватит.
– Я дам тебе взаймы.
Сказавши это, я тут же покраснел. Приготовился выслушать отповедь, но Олеся промолчала.
– Ты меня слышишь?
– Слышу, Антон, слышу.
Она покачнулась. Я едва успел подхватить ее за руку.
– Может, к врачу?
– Не стоит. С недосыпа качает. Дотяну до сон-часа, лягу вместе с ними, подремлю.
– Это будет правильно.
Я внимательно поглядел на нее, убедился, что она не рухнет наземь.
– Ладно, звони, если что.
– Если – что? – Она кокетливо вскинула бровь.
– Ничего, – смутился я, – если нужна будет какая-то помощь, звони, я или сам приеду или парней своих пришлю.
– Спасибо, Антон. Но ничего не потребуется, все будет нормально, можешь спокойно работать.
– Ладно… Томыч, я пошел!
Дочь, увлеченная бадминтоном, даже не услышала. Она готовилась к подаче. Размахнулась, подбросила воланчик. Промахнулась. До меня тут же донеслось ее рассерженное «Балин!!!».
Я еще раз взглянул на Олеську, потом направился к воротам. Я спиной чувствовал на себе ее внимательный взгляд. Как я уже рассказывал, нам с ней ничто не мешало начать какие-то иные отношения, отличные от добрососедских. Оба состояли в разводе, оба имели детей, которые неплохо ладили друг с другом, хотя и отстояли в возрасте на три года (Ванька заканчивал второй класс), оба прекрасно понимали ценность хороших и правильных отношений между мужчиной и женщиной… но что-то мешало. Однажды мы чуть не поцеловались, когда пили вино у нее на кухне – нас спугнули перевозбужденные детки, вбежавшие с криками. Впрочем, может, ни к чему бы этот поцелуй и не привел. Кто знает, может, он лишь все усложнит. Как говорил один бразильский писатель, знающий толк в знаках судьбы, «еще не пришло время».
На углу, сворачивая к воротам, за которыми был припаркован мой автомобиль, я оглянулся. Олеся действительно смотрела на меня, но тут же сразу отвернулась и пошла на участок к детям.
В груди моей потеплело.
4
Детективное агентство мое, легкомысленно названное «Данилов» в честь основателя и бессменного руководителя, занимало офис в престижной высотке в центре города. Специфика работы не требовала постоянного присутствия сотрудников, поэтому я не стал размахиваться на серьезные апартаменты, выкупил три комнаты по тридцать квадратных метров и соединил их в длинную кишку со сквозными ходами. В левой комнате устроил небольшой улей для своих неутомимых трудяг, посередине перед входом разметил гостевой холл со стойкой администратора, а сам занял правое крыло, отгородившись от холла небольшой приемной.
Центральный холл – вотчина моего офис-менеджера Насти Голубевой, девушки во всех смыслах примечательной. Яркая внешность ее обманывала всякого, кто полагал, что девочка способна лишь раскладывать на компьютере пасьянс и торчать в социальных сетях. Настя владела двумя иностранными языками (ради нее, собственно, я выучил фразу на французском «Привет, моя милая, как твои дела?», и она когда-то приходила в неописуемый восторг от такого утреннего приветствия), блестяще разбиралась в моей подчас запутанной документации и очень здорово выполняла функции трафик-менеджера, способного направить суматошные потоки посетителей, звонков и письменных обращений в нужные русла. Впрочем, иногда она все же вела себя как обычная молодая девушка, свободная от всяческих обязательств – задерживалась с обеденных перерывов, пропадая то в салоне красоты, то в магазине на распродаже лифчиков, или опаздывала на работу утром после бурной ночи в клубе с очередным бойфрендом, пообещавшим ей удачное замужество. Мы довольно неплохо ладили с ней. По крайней мере, я не припомню случая, когда мне приходилось повышать на нее голос или накладывать серьезные взыскания.
– Доброе утро, Антон Васильевич! – встретила она меня традиционной утренней улыбкой. – Вам кофе сейчас или попозже?
– Сейчас.
– Тогда возьмите почту.
Она выложила на стойку пачку почтовых конвертов и несколько рекламных проспектов и сразу умчалась в маленькую кухню, обустроенную в левом крыле.
В приемной моего кабинета трудился Петя Тряпицын. Он сидел за столом перед большим монитором, спиной к окну. Моего появления он не заметил. Петя – единственный человек в моем подчинении, которому я позволял «не отдавать честь», не вставать и не реагировать, даже если я буду танцевать вокруг него с шаманским бубном. Петр Тряпицын – мозги моего предприятия, мой аналитик, моя информационная база, моя педаль сцепления и вся бортовая электроника. Тридцатидвухлетний умница, логистик и программист, год назад отказался от моего щедрого предложения стать партнером с вложением некоторой суммы на развитие предприятия. Он сослался на отсутствие тщеславия и талантов организатора. Я не стал настаивать, но у Петра оставалась самая высокая зарплата и большие преференции. Я не мог позволить себе его потерять.
Петя отвлекся от монитора, лишь когда услышал звон моих ключей. Я отпер дверь кабинета.
– Доброе утро, – сказал он.
– Привет, старик. Есть что интересное?
Он посмотрел в монитор.
– Пожалуй, нет. Два договора на аутсорсинг, проверка контрагентов, один запрос от пострадавших в ДТП, ищут сбежавшего виновника и свидетелей, просят помочь. Так, проверить няню… видеосъемка… это я уже отдал ребятам. – Петя несколько раз нажал кнопку мыши. Поняв, что я ожидаю у двери, он поспешил меня отправить: – Ладно, если что, я занесу.
– Хорошо.
В кабинете я потянулся, похрустел суставами, расположился в кресле. Настя принесла кофе с печеньем, задержалась у стола, ожидая моего вердикта. Сделав первый глоток, я удовлетворенно кивнул.