Всё, что ты потерял. Фантастика. Рассказы

Утро. Первые робкие лучи, зажигающие светляками бусины росы. Матовая пульсирующая капля над верхушками молодых сосенок. Тускло мерцающие, похожие на большие грецкие орехи камни повисли над разнотравьем, потускнели на мгновенье и вдруг вспыхнули неестественным бледно-голубым сиянием. Распались. Мелкие кусочки бенгальскими огнями прочертили светлые полоски по воздуху, соткали лазурную паутину: не поляна, а большой комок туго сплетённых световодов.

Через некоторое время пучок паутины в одном месте разошёлся, обнажив сердцевину – приземистое существо с полупрозрачным телом.

– Знания об этой планете поверхностны, – подумало оно, мысленно обращаясь к другому пришельцу, материализовавшемуся рядом. – Проблема мышления, наверное, не решена здесь в той мере, как у нас, иначе мы бы уже услышали их мысли.

– Да, они ещё не постигли мысль мыслью, но всё равно нужен эксперимент. Возможно, у них всё в недалеком будущем. Любое эволюционное усложнение мозга носит вынужденный характер.

– Приборы регистрируют самые разные формы жизни. Некоторые ходят на двух конечностях, другие – на четырех, а есть даже такие, которые ползают и не имеют конечностей!

– Значит, местные существа умеют видоизменяться.

– Откуда у тебя такая уверенность? – недоверчиво поинтересовался Второй.

– Не исключено, что в каком-нибудь из измерений существует мозг, намного совершенней нашего… Сложнее, наконец.

– Разум один, – изрёк Второй, – и лишь разум, подобно нашему – постигший мысль мыслью, имеет право на контакт.

– Это закон, согласился Первый. – Но Вселенная велика и, может, где-нибудь постижение мысли мыслью – бесконечный труд, дело без начала и конца, бесперспективная творческая пытка.

– Ты старше, – сказал Второй. – Мудрость твоя подстать мудрости самой природы. Но и ты не пойдёшь против Закона Контакта, иначе это повлечет опасность не только на них, но и на нас. Неизвестно, что предпримут захвы, натолкнувшись на эту симпатичную планету.

– И всё-таки я настаиваю на эксперименте.

– Каким же способом?

– Классическим. Любое эволюционное усложнение мозга всегда носило вынужденный характер. Поторопим эволюцию.

– Понял. Ищу объект…

***

Ефим пил в маленькой кухонке своей дачи чай с лимоном. Кошка Мурка была тут же. Внезапно раздался тихий, но довольно отчётливый щелчок – словно нажали на рычажок тумблера. Никакого щелчка быть не могло. Размышляя над этим, Ефим размешивал ложечкой, гонял по кругу тонкую лимонную дольку.

Мурка прихорашивалась, облизывала белые передние лапки с таким усердием, словно они, по меньшей мере, были испачканы свежей сметаной. Прихорашивание завершилось испуганным мяуканьем. Ефим вздрогнул. «Неприятный звук, – он недовольно шикнул на кошку. – Словно её за хвост дёрнули».

И тут произошла та самая вещь, о которой Ефим потом не мог вспоминать без содрогания.

Появилась мышка. Такой маленький комочек. Мышонок. Мурка почувствовала добычу затылком, застыла, одна поднятая лапка замерла над полом. Мышонок почему-то не подозревал, что находится в метре от своего смертельного врага: он деловито выискивал крошки под раковиной и, найдя, шустро грыз их. Мурка повернула голову ровно на сто восемьдесят градусов – это Ефима еще больше насторожило. Кошка – не сова, все-таки! Мурка с минуту пожирала глазами мышонка, а потом!.. Потом произошло невероятное: Муркина голова отделилась от туловища, по прямой подлетела к мышонку, схватила его и вернулась на место.

Ефим боялся пошевелиться, затаил дыхание. Наконец кошка ожила, опустила лапу и выронила мышонка, встала на задние лапы и попятилась от добычи. Шерсть на Мурке встала дыбом, а опомнившийся мышонок умчался в угол, зашуршал под плинтусом. Оранжевые огоньки вспыхнули в Муркиных глазах, и, упав на спину, бедняга принялась кататься по полу. Ефиму показалось, она пытается оторвать собственную лапу, упустившую добычу. Терпеть эту кошмарную сцену Ефим больше не мог, и его рука непроизвольно запустила в Мурку чашку с недопитым чаем. А когда обезумевшее животное с лимонной долькой на голове пронеслось мимо него, он поджал под табурет ноги. Еще с минуту из малинника под окном доносились Муркино урчание и треск ломающихся кустов.

Было невыносимо смотреть на заляпанный – в осколках чашки – пол.

Может, чай необыкновенный, подумалось Ефиму. Осадок на дне… Только вот осадок чего? Марихуаны? Да и зрение – оно ведь не так себе мелочь, а орган чувств, которым, как говорят, не прикажешь. Галлюцинации – из области подкоркового уровня психики. На этот самый уровень что-то, выходит, повлияло. Из-за Мурки, конечно, даже сознательный уровень психики мог перейти в бессознательный: только жрет и спит. Но ведь и уши собственные слышали весь этот ужас! Хорошо еще, Мурка хвостом не задела.

«Начнем лучше с того, – решил Ефим, – что чувства зависят от взаимодействия сознательного и бессознательного уровней психики, но они в любом случае сознательны». Тут Ефим немного запутался, особенно когда начал размышлять, зачем Мурке понадобилось кусать свою лапу.

Мурка, конечно, и не подозревала, что за дикую бурю её персона подняла в душе хозяина. Снова появившись на кухне, кошка улеглась под вновь поджатыми ногами Ефима и принялась облизывать вою лапу. Несколько раз она вздрагивала, и с ней вздрагивал на табурете хозяин. Потом они оба затравленно озирались.

– Ты едва не испортил излучатель! – Первый хмуро поглядел на илота. – Скажи, возможна была подобная ошибка на иной другой планете?

– Разумеется, да, – невесело отозвался Второй. – Своеобразный невроз здорового мозга – результат умственного перенапряжения. Торопить здесь эволюцию, видимо, равносильно уничтожению зарождающегося разума. К сожалению, они почти достигли зенита

разумности, их разумности: вся забота – съесть себе подобного! примитив. У аборигенов едва ум за разум не зашел.

Первый внимательно поглядел на товарища и улыбнулся. Мелкие морщинки, собравшиеся вокруг выпуклых желтоватых глаз, пришли в движение.

– Неужели ты ничего не понял?

Пилот перевел взгляд с пульта на командира, затем в задумчивости оторвал кусочек питательного материала от прозрачного скафандра и положил в безгубый рот.

– Н-да, – лицо пилота залила зелёная краска смущения. – В зоне было ещё одно существо, но неразумное. Невероятно! Робот индивидуальной защиты?

– Не робот. В нашем созвездии типичные живые примитивы, имеющие некоторый механизм рассудочного акта, давно вымерли.

– Следовательно, это мелкое существо тоже обладает рассудком, иначе бы излучатель на него не сработал.

– Удивительным образом разумянин увильнул от воздействия.

– Ты думаешь, у них иммунитет на вмешательство? Вряд ли. Но если излучатель сработал на два канала… Прибор сгорел бы, и у меня не было бы сомнений, что это вновь происки захвов.

Широкое лицо старого грива стало непроницаемым.

– Знаешь, а ведь этот сгусток условных рефлексов, – покачал он головой, и его желтоватые щеки побелели, – не случайно оказался рядом с объектом. Животное прикрывало хозяина по указке захвов.

– Не исключено, что земляне все-таки наши братья, – разволновался пилот, – братья по разуму, по мозгу… Конечно, для того, чтобы они самостоятельно дошли до сути собственного мышления, им бы потребовались сотни миллионов лет. Но смогли ли они разгадать себя, смогли ли ответить на вопрос: что есть я? Поняли ли функции собственного мозга?

– Только их познание самих себя сблизит наши миры, – вздохнул старый космолетчик. – Ведь Закон есть Закон… по крайней мере, для цивилизаций нашей формы.

– Командир, ты говорил, что это особенная цивилизация. Наверное, и эксперимент тут необходим особенный?

– Характерной особенностью всякого мышления является решение новых задач. Задач, возникающих в совершенно незнакомых ситуациях. Думаю, любой из наших способов станет именно такой задачей.

– Я сейчас подумал об одной странной вещи: а вдруг их мышление – не совокупность комбинации условных рефлексов?

– Тогда мы вообще не сможем их понять! – не на шутку растревожился Второй.

– Рассудочная деятельность не отрицает роли предшествующего жизненного опыта в процессе мышления, – постарался успокоить пилота Первый, – но она же не исчерпывается одними только условными рефлексами и иными формами познания, которые приобретаются в процессе жизни. Пусть это не относится к нашей цивилизации. Вселенная велика. Вспомни существ с ядра Галактики – познав именно их мышление, мы научились обмениваться мыслями.

Пилот повернулся к пульту и весь ушёл в работу. Через несколько минут он доложил:

– Для эксперимента все готово. Но недалеко барражирует корабль захвов.

– Странно, это не их сектор… Они все равно не успеют нам помешать. Объект?

– На месте. Взят в ловушку.

– Начинай. Неразумное существо больше не помешает. Только бы не сжечь излучатель.

Пилот положил руки на пульт…

II

Мурка куда-то исчезла. Только что вертелась рядом, горестно оплакивая свою покусанную лапу. И вдруг исчезла, словно сквозь землю провалилась.

Ефим взял веник, собрал осколки большой, некогда красивой чашки в совок. Мусорное ведро было набито, и обрывки оберточной бумаги свесились до самого пола. Ефим всегда забывал вынести ведро, за что обычно и попадало от Марии.

Теперь он стоял над ведром, выискивая место, куда бы можно было сунуть горсть осколков. В этот момент опять раздался тихий сухой щелчок, не узнать который Ефим не мог. Это был ТОТ САМЫЙ ЩЕЛЧОК!

Слегка закружилась голова, осколки чашки посыпались на пол, но звука их падения он не услышал: уши словно заложило ватой. Ефим подозрительно оглядел дверь, плиту, шкафчик с посудой, раковину, мусорное ведро – все достопримечательности кухни. Не доставало лишь пушистого Муркиного хвоста…

Одновременно с возвращением слуха родилась уверенность, что причина необычайного, необъяснимого заключается в нем самом… Или в венике, зажатом в правой руке! Именно эта, правая рука вдруг потянулась вниз, заставляя согнуться спину, и принимаясь ожесточённо подметать пол.

– Чушь! – Ефим подумал, что вначале нужно разобраться во всём, а потом подметать. Но рука продолжала своё дело. Она не обращала внимание на сознание Ефима! Платов попытался выпрямиться, что ему наполовину удалось: правая часть туловища оставалась полусогнутой – Ефим видел это отчётливо, в малейших подробностях, словно глядел со стороны; и одновременно его не покидало чувство своей целостности: он стоит прямо, а правая рука висит вдоль туловища. Но если его не обманывало зрение, правая продолжала старательно, подчёркнуто старательно заметать едва видимые беленькие осколки в угол, под раковину.

– Не может быть! – совсем растерялся дачник, и что-то или кто-то внутри его заверил: «Может».

– Три руки?

«А что тут особенного? Две твои и одна моя».

Ефим схватил левой рукой Правую и с усилием подвел её к лицу. Рука, вроде, как рука, с маленькой бородавкой на указательном пальце. Только не его рука… А чья? Ефим с силой ударил Правую, потом попытался её укусить. Укуса не почувствовал. Кроме того, правая нога решительно поднялась над полом и нанесла точный болезненный удар чуть выше щиколотки левой ноги. Это походило на месть.

«Мурка! Она первая заболела, – Ефим похолодел. – Мерзость! Она заразила меня, я помешался!»

Правая услужливо отерла тыльной стороной кисти пот на лбу. Ефим с брезгливостью проводил её взглядом: та запустила веник под раковину, веник медленно пересек кухню и встал рядом с ведром, трогательно прислонившись к нему обвязанной чёрной изолентой ручкой.

«Разобраться, – попытался успокоить себя Ефим. – Самое главное – во всём разобраться. Самому. Иначе ещё немного и… И всё же я болен, это очевидно, – подумал он, чуть не плача. – Не верится. Доказать, обязательно доказать самому себе: болен. Себе не поверишь, где уж врачам! Надо поглядеть в журналах, совсем недавно читал о подобных вещах. Некоторым больным мерещились цветы и рыбы, шагающие деревья и прочая дребедень… Ещё и обсмеют!»

Главное, не отступать от логики, – продолжал размышлять Ефим, осторожно присаживаясь на табурет и снимая очки. – Очки обычные, я их два года назад купил, и Мурки тогда ещё у нас не было. Сойти с ума я не мог, потому что сейчас только об этом и думаю. Сумасшедшему вряд ли могла прийти мысль о возможности такой болезни. Насколько мне известно – такое объяснение уже спасало людей на грани безумия. – Ефим водрузил очки обратно на нос и перешел в комнатку, где на древней этажерке хранились старые журналы. – С другой стороны, я знаю, что у меня, по меньшей мере, три руки. Та, которую я вижу, роется в моих журналах. Но чья эта рука, если не моя? Прибавим: почему она не слушается и кого она слушается? Можно ли её подчинить насильственно? – он схватил Правую, но та ловко вывернулась и достаточно резко отпихнула левую руку. – Хорошо же, найдём на тебя управу! В крайнем случае ампутируем. А ну-ка! – Теперь левая попыталась схватить ту правую, которая, казалось, спокойно висит вдоль туловища. Но невидимки, которую ощущал Ефим, не существовало. – Значит, этой нет. Руки нет, а все остальное – побочный эффект».

Правая вдруг принялась ожесточенно перелистывать страницы какого-то журнала. Вот она замерла, указательный палец подчеркнул строчку, и Ефим не без любопытства заглянул в раскрытый перед ним журнал.

«Когда речь идёт о целостной работе мозга, – прочитал он, – это ещё не значит, что мозг работает весь целиком в каждом отдельном случае… Действительно, никогда в одно и тоже время не работают все миллиарды нервных клеток».

– Не понял, – от волнения его голос перешёл в хрип. Он нервно теребил левой послушной рукой жидкие волосы на лбу. Правая, привлекая внимание, дробно постучала по полке и внезапно потянулась к столу, увлекая за собой и Ефима.

– Куда! – процедил Платов, инстинктивно хватаясь за этажерку. Правая продолжала тянуть, указывая на стол с треснутой вазой и бронзовой статуэткой Будды, заляпанной во время ремонта синей краской.

«Сейчас этажерка рухнет!», – пронеслось в голове незадачливого дачника, и Правая, словно прочитав мысль, замерла, ослабла и вдруг приблизилась к лицу Ефима. Платов в страхе прикрыл лицо левой и затаил дыхание. Он почувствовал, что Правая остановилась в сантиметре от него и через короткую паузу многозначительно постучала его по лбу.

– Сама дура, – буркнул Ефим. Правая выразительными жестами подманивала его к столу. И он решился. Подошёл. Правая мгновенно схватила шариковую ручку и на клочке бумаги вывела красивым женским почерком: «Привет!»

– Здорово. – У немало озадаченного Ефима с этого момента убеждение, что он в здравом уме, опять пошатнулось.

«Не думала, что такой болван», – вывела рука.

– Ты ещё и не мужик!

«И общаться с тобой невозможно, но придётся, – рука элегантным движением перевернула клочок бумаги, но там уже было написано: «Ефим! Не забудь взять картошку». Правая энергично обшарила стол, даже ящики пораскрывала, и нашла-таки покрытую пылью ученическую тетрадь в клеточку. Раскрыв тетрадь, на мгновенье замерла и вдруг коршуном устремилась к чистому листу.

«Очень мило, – подумал Ефим, – неужели во мне столкнулись два мира? Один – потусторонний, демонический? Скрещивание измерений или что там ещё?»

«У тебя за плечами высшее образование, – прочитал он гневные строки в тетради, – а ты не в состоянии вникнуть в суть научно-популярной статьи! Всё элементарно просто».

– Объясни, коли так.

«Мы с тобой – одно целое, здесь ты прав, но в данный момент ощущаем некую раздвоенность. Кто из нас несёт в себе реальную основу настоящего образа – сказать трудно».

– Издеваешься? Возьму бритву и отрежу, – мрачно усмехнулся Платов. – Тогда посмотрим.

«Не петушись. По всей видимости, ответ на все вопросы скрыт в моем мозге».

– В нашем, – поморщился Ефим.

«Допустим, в нашем. Так вот: если эта так называемая версия верна, значит, и ответ совсем прост: необходимо только обобщить. К примеру, во всём виновато интенсивное повышение работоспособности мозга, и отсюда – внезапное пробуждение глубоко затаённых чудесных способностей, понимаешь?»

Дачнику вдруг показалось, что пол уходит из-под ног. А что же с Марией? С ней-то что делать? Как от неё скрыть? Правая – это ведь магнитная мина, напичканная ядовитыми осколками – немыслимо безобразная по своей иезуитской сути.

В ужасе, чувствуя, как подкашиваются ноги, Ефим хотел опуститься на стул, схватился за его спинку, накренился вместе с ним и рухнул на пол. Его, впрочем, тут же пружинисто подбросило вверх, и он снова встал на ноги.

– А это кто мне объяснит? – прошептал он, до крайности изумлённый, но уже не такой испуганный.

«Не знаю, – вывела Правая, – надо поразмыслить, порыться в литературе».

– Букинист нашёлся на мою голову! Ни в одной книге не найти ничего подобного.

«Найдём».

– Послушай, – вскипел раздосадованный дачник, – может, ты мне и волю диктовать начнешь?

«Как придётся. Сам понять должен: такое дело…»

Теперь Ефим знал, что застрахован от несчастного случая.

***

Было тепло. Или холодно – Платов об этом не думал; быстро отвыкая от обыденного мира, где важно вовремя пересаживать тюльпаны, выносить мусорное ведро и ходить за молоком в соседнюю деревню.

Он шел мимо дач по пыльной дороге, к железнодорожной станции. Картошки он с собой не взял – не до погреба. Ботинки быстро превратились в серые галоши с почти неразличимыми в пыли шнурками.

Все, чем он был занят последние часы, был он сам: остальное стало вдруг далеким и совершенно ненужным. Там, за границами его «я», не было ничего, что могло бы помочь, никакого щита, которым можно было прикрыться.

Правая могла и не захотеть, чтобы ее лечили, она строптива и считает себя вполне здоровой. Вдруг врач убьет самого Ефима, а все освободившееся место займет Правая? Пятьдесят на пятьдесят. Да и самому врачу может не поздоровиться.

– Здорово, Ефим! Оглох, что ли?

Платов еще лихорадочно решал, что предпринять, а Правая уже властно тянулась в сторону штакетника крайней дачи. Оставаться с протянутой рукой посреди дороги было нелепо, и Ефим несмело подошел к знакомой калитке.

– Hy, ты и глухня!

Это Митяй Жмуров, владелец прекрасной двухэтажной дачи ярко-яичного цвета. Невысокого роста, в старой выцветшей майке, с большими волосатыми руками, глубоко запущенными в синие шаровары, Митяй довольно, даже ласково улыбался, отчего его редкие рыжие усики топорщились как у сома.

– Ефим, ты ведь знаешь, я – человек простой, – Платов знал его еще со школьной скамьи, и даже ему иногда начинало казаться, что Митяй и впрямь считает себя кондовым малым. – И совершенно незачем задирать носище к солнцу. Ведь оно, солнышко-то, далече, а я – вот он, Митяйка, – перед тобой!

Платов прекрасно знал о Митяевой способности мигом возвращать на землю заблудшие в бессмысленных мечтах души. Каким образом – Ефим тоже знал, и сам этот метод не раз пробовал.

Довольный своим красноречием, Жмуров заговорщически подмигнул и всё улыбался своими резиновыми, словно обмазанными малиновым вареньем губами.

– Так и быть: заходи, – Митяй, освободив проход, сделал выразительный жест – прошу.

Правая продолжала тянуть, ей умело помогала правая нога. Пришлось покориться.

– Ты, смотрю, совсем зачах. Огород, тюльпанчики доконали?

– Огород.

Ефим насторожился. Кто это сказал: о-го-род? Он сам или этот, второй?

Правая влезла в карман пиджака, и Ефим вдруг ощутил крошки на дне кармана. И тетрадь, которую Правая не забыла прихватить с собой. Он начал ощущать этой рукой! Значит, не только он пошел у неё на поводу, но и она – в поиске компромисса. Несомненный прогресс.

Прошли мимо новенького, сверкающего «жигулёнка», взобрались по высоким ступеням на террасу.

– Рояль? У тебя его не было, – Ефим с удивлением отметил, что память, слава Богу, еще принадлежит ему, и значит, он не совсем конченый человек.

– Тёща купила.

– Она у тебя всё ещё выступает?

– Нет, теперь очередь Сашеньки пришла.

– Жены? – уточнил гость.

– Да что с тобой, Ефимушка? – изумился Митяй. – Ты словно с небес свалился.

– Очень может быть.

– Сашенька в школе начала преподавать. – Жмуров приблизил острый в красноватых прожилках нос к лицу Ефима, стараясь уловить знакомый запах, и озадаченно поглядел на приятеля.

– …В школе? Да-да, помню.

– Платов, – перешёл на официальный тон Митяй и покрутил у виска пальцем. – Тюльпанов своих надышался? Или деньги потерял?

Хм, деньги, подумал Ефим, садясь на стул возле рояля. Тут главное рассудок не потерять.

– Понятно, – тихо сказал Митяй и подошел вплотную к Ефиму. – Спрятал, значит, денежки. Да ты не боись, не выдам. Много они тебе дали?

– Кто? – Ефим вдруг увидел, что хозяин вовсе не ерничает, не дурачится, словно знает что-то. И вопросики, может быть, не наобум задает?

– Ну-ну, – усмехнулся совсем уже нехорошо Митяй.

Правая рука Платова легла на открытые клавиши. Пальцы ее изящно изогнулись и легко пробежались: это вышло неожиданно чётко, почти виртуозно, и звуки – словно короткая разминка профессионального пианиста.

– Ученый, значит? – констатировал с удовлетворением Митяй. – А ну-ка…

– Что? – не понял гость.

– Хватит простачком прикидываться. Сыграй-ка лучше для души, а я в погреб слазаю. Терпеть вообще-то не могу эти гаммы, однако ж, видал – попривык. Сашка-то сейчас в городе, скучно даже… – Митяй открыл крышку погреба и исчез, словно рыжий черт провалился в преисподнюю. У Ефима мелькнула шальная до странности мысль: захлопнуть хозяина в его закромах да убраться подобру-поздорову.

Хотел было Ефим заикнуться насчет своей музыкальной безграмотности, но Правая уже играла. Ефим попробовал встать: куда там! «Швеллер какой-то, а не рука».

Внезапно в дверях появилась тёща Митяя, Елена Владимировна. Она почему-то очень походила на Митяя: и роста невысокого, и улыбка та же на полных губах. Вот только не рыжая.

– Феномен, – басисто объявила она, Платов даже вздрогнул. – Моцарта одной рукой, не глядя!

– Я не… я, Елена Владимировна, – пролепетал смущенный гость и лишь потом поздоровался.

– Вторую-то, – указала женщина на другую руку Ефима, – положи вторую и играй нормально, как все люди.

«Так то люди! – хотел было закричать Ефим. – Что же это?.. Надо и вторую класть!»

– Не придуряйся, покажи класс, – посоветовал и Митяй, вылезая из погреба с банкой солёных огурцов. Скрепя сердце, Платов положил на клавиши другую руку. Та нервно дрожала и явно не знала, куда приткнуться на чёрно-белой дорожке, где неистовствовала Правая. Елена Владимировна подошла, облокотилась на сияющий корпус рояля и испытывающе уставилась прямо в лицо смешавшегося гостя.

Надо было играть. Да это – чёрт знает что такое, но надо играть. Открыть свою тайну, подвергать, возможно, риску других людей?

Левая неуверенно взяла несколько аккордов. Потом еще.

– Цену нагоняет, – послышалось из-за спины. Ефим терпеть не мог, когда стояли над душой, да еще за спиной.

Левая начала играть. Это была, несомненно, его рука; клавиши ударяли по кончикам пальцев – все реально, осязаемо. Но она играла! И играла всё быстрее, вот она обрела смелость и, подобно Правой, пробежалась по всей клавиатуре. Потом ещё, ещё… Митяй зашел сбоку, и, покосившись на него, Ефим увидел серьёзную и даже надменную мину хозяина. А в рыжих рысьих глазах высветились на мгновенье незнакомые латунные искорки.

Знает Жмуров что-то, догадывается. Но откуда и с чего ему догадываться?

Вскоре стало ясно, что левая играет по-настоящему, значит, он, Ефим, не просто прикидывается, но на самом деле помогает Правой, играет вместе с ней. Ещё через пять минут Ефим не глядел на ставшие внезапно гибкими и сильными пальцы. В глазах Платова рябило от черно-белой клавиатуры. Он поднял голову и уставился на висевший за роялем пошлый пейзаж с лебедями.

«Моцарт, говоришь? Только его мне не хватало. Вначале Мурка, потом Правая, за ней Моцарт, Айвазовский, Толанд, Наполеон, Федоров-первопечатник! Супермен, гений, сверхшизо!.. Или гений тот, у которого Правая? Но ведь все это во мне… Собственно, кто я на самом деле? Человек, потерявший себя? Приходишь к врачу и спрашиваешь: „Вы не знаете, кто я такой?“ „А вы не знаете?“ – говорят. „Не знаю, так уж получилось“. Самому надо разбираться. Начать с теории Дарвина и… непременно разобраться».