Жестокая гвардия неба

Глава 5

Три Иуды. Кенсингтон

«Почти 18 тысяч ударов молнии зафиксировано в Дании во время грозы. Главный удар обрушился на остров Зеландия. Из-за разрядов молний сгорели несколько домов…»

Еще пару дней назад Лафардж ощущал себя едва ли не спасителем мира. По крайней мере, пророком, вещающим о путях спасения. Вчера все изменилось.

Ответственный за атмосферное моделирование наспех созданной Контрольной группы ООН, профессор Лафардж получил доступ ко всем секретным данным, добытым за последние годы. Это были данные с исследовательских станций как наземного, так и орбитального базирования. Теперь предстоял долгий процесс обобщения, чтобы черствая корка научной терминологии превратилась для остальных участников группы в хлебный мякиш понятной и весьма убедительной речи. Иначе не проглотить.

Терминология метеорологов специфична. Фронты окклюзии, отвечающие за образование облаков и осадков. Высокоатмосферные эльфы, не те, что в фильмах, с ушами и стрелами, а совсем другие, являющиеся разновидностью высотных атмосферных разрядов. К ним – рентгеновская составляющая грозы, и много всякого прочего.

Из всех претендентов на должность научного консультанта Лафардж был выбран именно за умение превращать любую работу в творческий поиск, а все сложное делать простым.

Его сжатые комментарии, составляемые для Кьюзака и Томпсона, представителей от Экономического и социального совета ООН, были подобны великолепной шпаргалке, обладая которой можно не заботиться о придирчивости любых экзаменаторов. И Кьюзак, и Томпсон признавали – Лафардж просто незаменим в своем деле. К их изумлению, вместо чопорного буквоеда, или же другой противоположности – неисправимого романтика, обитающего на дальней, забытой богом метеостанции, Контрольная группа получила высокорослого, подвижного, при необходимости терпеливого помощника. Неутомимого по части перевода научной тарабарщины на доступный французский, английский или испанский, на выбор, а также отличного организатора встреч с учеными всех рангов и всех смежных областей науки. Высокий лоб, легкомысленные бакенбарды, густая шапка вьющихся волос – все это придавало открытости и добродушия круглому лицу с живыми серыми глазами над внушительным носом. Он чем-то напоминал Пьера Ришара. Такой же взгляд, столько же шарма в движениях и речи.

В то же время морщины, залегшие над переносицей, приоткрывали правду об его истинном возрасте, и мало кто ошибался, принимая Лафарджа за мальчишку от науки. Не так давно он провел пару сезонов на Антарктической станции, и его руки привыкли и к долгому порханию над клавиатурой компьютера, и к грубой полевой работе. Эти руки могли быть неподвижно сложены на груди, когда ему приходилось выслушивать других, либо находиться в беспрерывной жестикуляции, когда другие нуждались в том, чтоб их убеждали. В общем, и Кьюзак, и Томпсон считали, что им повезло с Лафарджем, а профессор считал, что ему повезло с работой. Открывшиеся перспективы соединить в себе знания английских, австралийских, французских, русских, американских, японских, норвежских и любых других исследователей заставляли трепетать научного консультанта группы. Эти же возможности и перспективы заглушали обиду за несправедливость мира, выраженную для Лафарджа в том, что ему так и не позволили вести исследовательский проект во Французской Гвиане. В министерстве ему заявили открыто и прямо: никаких исследований, никаких мечтаний о нобелевских открытиях и прочей ерунде. Разве что вам выпадет шанс руководить метеоцентром. Но занять место руководителя Лафарджу не позволили кое-какие интриги, в которых он оказался менее удачлив, чем другой претендент. Их расставание, Лафарджа и того, другого, вышло скверным, дерганым и более чем сухим. Проще сказать, они избавились друг от друга. Жан Лорак, так звали конкурента, покинул Париж, отправившись за океан, во Французскую Гвиану, а Лафарджа ждал перевод в Кенсингтон, южный округ Лондона, где располагался офис Контрольной группы.

Изменение климата стало едва ли не основной темой текущих заседаний Экономического и социального совета. Потому что, так или иначе, промышленность, сельское хозяйство, сама жизнь человечества – все зависит от климата. А вот с ним происходило неладное. Невидимый ветер уже взвился за горизонтом, готовый унести кое-что на свалку цивилизаций. «Король-солнце», Людовик XIV, не иначе был провидцем, ведь он сказал кратко и точно, что будет после нас.

Последний шокирующий вывод, последняя климатическая модель, рассчитанная на компьютерах, предрекали, что к 2100 году температура в мире повысится более чем на два градуса Цельсия. И это еще один из самых осторожных выводов, были другие модели, о которых лучше не заикаться! Но даже такая, мягкая модель не спасала.

За последние десять тысяч лет не было еще таких грандиозных изменений. Два градуса в глобальном масштабе означали рост количества климатических аномалий, затопление обширных территорий, увеличение числа наводнений и ураганов, увеличение количества жертв и разрушение того равновесия в природной экосистеме, что складывалось на протяжении веков.

Обо всем этом Лафардж знал лучше других. Его поражала позиция чиновников, ведь такой вывод был официально обозначен, как «запланированное изменение»! Будто все под контролем. Мы произвели снижение на столько-то процентов, получили рост температуры на полтора градуса. Блохи заметили, что после каждого их укуса лиса собирается прыгнуть в озеро с клочком шерсти в зубах. Они кусают, она прыгает. Но если кусать реже и слабее, проделает это чуть позже. Насколько позже – никому не известно.

Если не решающее, то значимое слово на предстоящей ассамблее должно было прозвучать со стороны Контрольной группы. Кьюзак и Томпсон уже знали, как преподнесут те или иные цифры, а вот Лафардж… На этот раз сделать сложное простым у него не получилось.

– Скажи на милость, почему ты так нервничал во время встречи?

Вопрос, заданный Кьюзаком посреди болтовни о прошедшем ночном перелете, прозвучал будто вскользь.

Вот только Лафардж, до сих пор хранивший молчание, подчиняясь внезапному порыву, отреагировал чересчур бурно. Он просто смел со стола три чашки. Кувыркаясь вместе с блюдцами, оставляя вдоль траектории полета кофейную дорожку, чашки разбились о стену. Все три. Кьюзак и Томпсон мгновенно отпрянули от Лафарджа, словно от чумного. Такой реакции они не ожидали.

Чашки разбились, издав фарфоровый вскрик. По счастью, других посетителей не было. Часы недавно отсчитали шесть утра. По этой же причине зевающий бармен, подавший кофе, удалился в помещение позади стойки.

– Если что будет нужно, вот звонок…

Профессиональная привычка реагировать на звуки бьющейся посуды подняла его лучше всякого звонка.

– Еще кофе для джентльменов? – с невозмутимостью истинного кокни поинтересовался он, ничуть не сомневаясь, что произошедшее – только случайность.

Увы, случайностью это не было. Теперь мысли Лафарджа догнали необузданный порыв, и он готов был повторить номер на бис, представься прямо сейчас такая возможность.

– Я до сих пор ощущаю себя шлюхой, которую решили попользовать на всякий лад. А вы, значит, называете это встречей?

– Лафардж! К чему такие слова? – с наигранным удивлением произнес Кьюзак.

Он уже отошел от первого шока. Его взгляд из испытующе любопытного стал жестким, резко контрастируя с тоном сказанного.

В то время как Томпсон отправился к бармену, расплачиваться за разбитую посуду, Кьюзак осуждающе качал головой.

– У нас и прежде бывали подобные встречи. И вам как-то удавалось сначала разобраться во всем, а потом уже делать выводы.

Томпсон, красный как вареный рак, вернулся к столику, потирая лоб платком.

– Ну и напугали вы меня. Надо хотя бы предупреждать…

– Предупреждать? А не этого же самого ждут от нас на ближайшей ассамблее? – Лафардж развернулся на стуле, ткнув пальцем в сторону Кьюзака: – У нас. Никогда. Не было. Подобных. Встреч! – раздельно и весомо сказал он, будто рубил фразу ножом.

Наступило молчание. Томпсон повел плечами, все еще оглядываясь, не проявляет ли бармен излишнего любопытства? Ученый оставался сидеть вполоборота, с обвиняющим вытянутым указательным пальцем. А взгляд Кьюзака стал еще жестче. Теперь он прожигал этим взглядом профессора насквозь. Жест против взгляда. Такой раскол был страшнее всех разбитых чашек Лондона.

– Вам не кажется, профессор, что вы перешли некоторую границу, после чего…

– Должен уйти из Контрольной группы? Вы это хотите сказать? Я готов. Только вы перешли все остальные границы. И в заявлении об уходе я найду что сообщить по этому поводу.

– Ну вот… – совсем сник Томпсон и принялся массировать висок, – всего две недели до ассамблеи, а наш корабль готов пойти на дно.

– Уже утонул! Я жалею только об одном: что все это время был с вами!

– Послушайте, Лафардж! Вам не понравились предложения мистера Айронсайда? Ваше право. Но сейчас вы переходите на личности, а оскорбление…

– Ага! Вы успели получить какие-то предложения?

– Да идите вы к черту! – вконец разозлился Кьюзак. – Считайте, ваше заявление вместе с моим рапортом уже лежат в секретариате!

– Без проблем!

Со стороны Гайд-парка, с Выставочного бульвара, пробивались первые гудки авто. Скоро их звук станет громче, и квартал аристократов придет в движение. Откроются двери музеев, лимузины будут сигналить возле аукциона «Кристи». Но еще громче может оказаться скандал, связанный с некоторыми аспектами деятельности Контрольной группы, подумалось Кьюзаку, и он решил сменить тактику.

– Ну, хорошо. Допустим, вы сообщите в секретариат, что в Нью-Йорке имела место встреча нашей группы с представителем весьма темного инвестиционного траста, некоторые его участники даже фигурируют в списках Интерпола. Дальше что? Неужели вы думаете, что если бы мы, – он бросил взгляд на Томпсона, – если бы мы решили поступиться интересами группы, то стали бы брать вас на эту встречу? В услугах консультанта по науке, как вы поняли, мы не очень-то нуждались. Это первое.

Лафардж пытался прервать речь Кьюзака, но тот пресек его попытку.

– Второе! Колебания биржевых котировок и давление Организации на инвестиционные фонды, в том объеме, в котором они запланированы, приведут к хаосу. К настоящему, а не мифическому, которого боитесь вы. Ах да! Вы же не сильны во всех этих биржевых штуках! Как и я не силен в вашей метеорологии.

Снова попытка прервать эту речь, и снова неудачная.

– Наконец, третье. Вы! Не я и не он… Только вы! – Хотя слова были обращены к Лафарджу, взгляд его сейчас сверлил Томпсона, которого Кьюзак привязывал к себе, одновременно напоминая, что они плывут в одной лодке. И Томпсон принялся кивать в такт словам Кьюзака. – Вы и ваш страх, профессор, вот что может оказаться опасным! И знаете, что я скажу? Я даже рад, что страх вырвался из вашего сердца! А если бы это произошло за день, за час до подачи доклада?

– Все биржевые обвалы полная ерунда по сравнению с тем, что может произойти. И вообще, я поражаюсь, как это надувательство еще не надоело миру? Стоило в Интернете появиться заметке какого-то шутника о том, что взорван Белый дом в США, мировые биржи тут же снизили котировки всех акций на один процент. Вот так, будто дети в песочнице, у нас играются с миллионами и миллиардами! Глупость под видом необходимости! Крах на бирже – это еще не крах всего человечества!

– Снова патетика! – парировал Кьюзак. – Вы, наверное, просто утомлены ночным перелетом.

– Еще смена часовых поясов… – попытался говорить примирительным тоном Томпсон.

– Подумайте, стоит ли брать на себя обязанности этакого вестника Армагеддона? Ну, напишите заявление. Кто же вам помешает? Последует разбирательство, в котором мы, – Кьюзак убедился, что Томпсон не перестал кивать, – мы сумеем убедить кого угодно в нашей правоте.

– Найдете еще одного Иуду? Сведете его с этим Сэмом Шоном Айронсайдом или с кем-то еще? И тот, кто придет вместо меня, окажется сговорчивей, да? Поймите, Кьюзак, перед нами поставлена задача, которую мы…

Теперь Кьюзак улыбался. Улыбнулся и Томпсон. Незаметно, в сторону. Какое теплое, хорошее слово! Как погода в субтропиках. Оно исключает любые противостояния. И оно произнесено. Мы!

Кьюзак облокотился о стол.

– Давайте с самого начала, профессор. И лучше без истерик. Наша задача – найти компромисс. И мы его, похоже, уже нашли.

– Компромисс между чем и чем? Между благополучием финансовых групп и интересами всего… всех…

Лафардж вертел головой, пытаясь найти поддержку Томпсона, но встречал только улыбку, и в его душе уже шевелился клубок сомнений. Произнести слово «человечество» ему так и не удалось.

– Именно, – поощрил профессорские старания Кьюзак. – Только нужно еще найти тех, кто завтра будет заботиться обо всех и обо всем.

– Завтра. Если оно наступит…

– Звучит, как название романа Сидни Шелдона. У вас всегда, наверное, так получается. Немножко фантазии, немножко знаний и… немножко чувств. А ведь нам предложили конкретный план. И, будьте уверены, в лице недавнего собеседника к нам обратилась далеко не единственная корпорация. Так бывает. Даже хищники и непримиримые враги иногда вынуждены объединять силы. Водяное перемирие, как в истории про Маугли.

Кьюзак задумчиво посмотрел куда-то вглубь сквера. Там появилась девушка – собачья няня, выводившая на прогулку трех белоснежных пуделей. Она озиралась по сторонам, опасаясь в столь раннее время встретиться с полицейским. Сквер оживал. Скоро он окончательно проснется и начнет прислушиваться к их разговору. Продолжить можно и по пути в офис.

– Пойдемте, профессор. Я не буду обижаться, если вы дадите слово держать свои эмоции в узде. Последняя неделя доконала всех. Наводнения, где их и вовсе быть не должно. Шесть тайфунов, один за другим. Ситуация в Антарктиде, ситуация в Нидерландах, ситуация, ситуация… Еще немножко, я и впрямь поверю в существование ящика Пандоры. И в то, что какой-то не слишком удачливый Индиана Джонс умудрился его расколупать. Не будем ссориться. Договорились?

– Договорились, но не договорили. Я знаю, о чем вы сейчас думаете, Кьюзак. Вот, был нормальный человек, и вдруг с ним что-то произошло. Стоит ли дальше поддерживать отношения? Хотя бы официальные, не говоря уже о личных…

– Нет, Лафардж! Клянусь, нет! Мне абсолютно понятна ваша вспышка. Когда-то я сам был таким. Вот поваритесь в нашей каше, самое большее полгода, и будете чувствовать себя Буддой, который знает все и которому глубоко наплевать на всякие мелкие интрижки. Пусть даже цена им миллиарды и миллиарды. И тогда вы начнете ценить собственный пупок, который сейчас готовы порвать неизвестно за что и зачем. Ну, так как?

Лафардж вздохнул. Заглянул в глаза руководителя группы, потом перевел взгляд на Томпсона. Убедившись, что там плещутся лишь участие и понимание, без всякой затаенной мстительности, он запустил пальцы в шевелюру. Полной ясности для себя профессор не чувствовал, отмечая лишь то, что он пока далеко не Будда.

– Вы правы. Ужасный перелет… Болтанка над Белфастом…

Лафарджу ужасно хотелось вернуться в Гвиану. Но там сидел его недруг.

– Замечательно! – сказал Кьюзак.

К соседнему столику подошли трое посетителей…

– Кстати, с вас, Лафардж, шесть фунтов. За кофе! – весело откликнулся Томпсон. – Чашки пусть будут за мой счет.

– Ники! Хуч! Беси! Вот ведь твари… – звала своих собак няня.

Солнце перепрыгнуло через крышу музея…

– Этот Лафардж. Профессор. Он как-то неуверенно попрощался, – сказал несколькими часами раньше на другом континенте тот, кого называли Сэм-Шон Айрон-сайд. И оба его советника кивнули.

Захлопали большие двери аукциона «Кристи»…

– Я думаю… На всякий случай…

Они кивнули еще раз.

Глава 6

Орбитер-75. Орбитальные будни

«2 сентября на Филиппины обрушился тайфун „Айк“. Скорость ветра составила примерно 220 км/ч. В результате катаклизма 1363 человека погибли и 1 млн 120 тыс. человек остались без крова…»

– Здесь всегда так хорошо кормят? – изумлялся де Сотера.

– Восьмидневный рацион, – пожал плечами Камаев. – Через пять дней все вернется на круги своя. В «Звездном» было ничуть не хуже.

– Может быть, может быть…

Сотера с сомнением рассматривал густую жидкость, наполненную чем-то зеленовато-бурым.

– Вот этого я точно не успел попробовать.

– Ну, тогда самое время порадоваться новизне впечатлений! Не смотрите так подозрительно. Это зеленые щи, – засмеялся Миядзу, успевший вкусить прелести славянской кухни.

– Щи? Бор-щи? – Сначала турист попробовал на вкус слово, а потом уже содержимое банки.

Ушли безвозвратно времена, когда космонавты испытывали чувство голода, потребляя в экспедициях лишь разжиженную пищу.

Кейн и Стинклер, подобно большинству своих соотечественников, бодро поглощали апельсины и грейпфруты. Уважал цитрусовые и канадец. Камаев, а с ним оба европейца и Миядзу аппетитно хрустели антоновкой и присоединяли к рациону лук с помидорами. Сотера угощался и тем, и другим, и третьим.

Общим блюдом, где все сошлись во вкусах, являлся творог с орехами.

– Двадцать лет, и даже больше, давятся на орбите этим творогом, а он все не кончается. Но почему-то никто не протестует! – признался Стинклер.

– Борщи! – Когда банка выскочила из электроподогревателя, Сотера принял ее с интересом первооткрывателя и не выпускал, пока она не опустела.

– Добавки? – поинтересовался командир.

– О да! Лучше откажусь сегодня от сыра. А вот эти зеленые листья, это…

– Крапива и щавель.

– Даже так?

И Сотера вставил в подогреватель вторую банку.

Ужин завершали, кто зеленым чаем, кто лимонным соком. Никаких тревог и волнений. Почти.

Внизу плыла Земля. Голубое свечение местами прерывалось белесыми потеками облачности. В районе Средиземного и южной оконечности Черного моря вспухало какое-то темное одеяло. Большой грозовой фронт, отметил Камаев. Очень большой…

Глава 7

Сабурро. Голос в эфире

«Согласно статистическим данным, в Китае от удара молний ежегодно гибнет около тысячи человек. Общий ущерб от гроз достигает 143 миллионов долларов США в год…»

Когда люди оправились после томительной ночи, им открылся вид квартала, облепленного грязью до козырьков второго этажа. В этой грязи валялось разное.

Несколько дамских сумочек, а среди них, как султан в гареме, огромный желтый чемодан с вывернутыми наружу колесиками. Раньше они красовались на витрине галантерейной лавки. Кучи битого стекла, цветочные горшки с измятыми растениями, детские игрушки, большущая, в рост человека, плюшевая лошадь. И еще несколько фигур ростом с человека. Разум отказывался принять их за то, чем они являлись на самом деле.

– Ну наконец-то! Куча чиновников, что набивали карманы и экономили на постройке новых плотин, отправятся за решетку! – воскликнул кто-то из присутствующих в квартире Дожа.

– Все свалят на стихийное бедствие и глобальное потепление, вот и не будет виновных! – тут же возразил другой.

– Ужас! Ужас! – Какая-то женщина в темном строгом платье молитвенно сложила руки на груди и пятилась от окна, повторяя, как заведенная, одно и то же. – Ужас! Ужас!

Потом к ним присоединилась еще одна группа людей. Те, кто оставался на лестничной площадке.

– Там мертвецы, – сообщила молодая веснушчатая девчушка с дрожью в голосе. – И дверь в подъезд не открывается.

Ее ухажер, юноша, немногим старше двадцати, тоже дрожал. Но больше от холода, потому что набросил свою куртку на плечи девушки.

Дож грудью лег на подоконник и смог разглядеть, что с другой стороны дверь в подъезд загорожена каким-то комодом.

Воздух оказался насыщен озоном и специфическим речным или озерным запахом. Так пахнут водоросли из аквариума. Это было еще объяснимо, водяной поток из водохранилища, грязь и песок, смытый слой почвы, но вот озон…