Я не могу с тобой проститься

– На потеху?! – тут меня словно подбрасывает изнутри, – хороша потеха! Я вижу, как все вы смотрите на меня волками! Осуждаете, словно я в чём-то провинилась! Вы ничего не понимаете, ничего не знаете! – на последнем слове срывает кран, и я начинаю реветь. От обиды, от боли, что всё так хреново, и от страха, что не сумею спасти Стрельцова, что вертолёт опоздает, что будет уже поздно. Он помрёт прямо у меня на руках, а я вместе с ним от горя!

– Ладно, прости, – Алла трогает меня примирительно за плечо, – я мёду принесу. У меня настоящий, липовый, всегда с собой беру на вахту, – я стараюсь заткнуться, благодарно киваю, зажав рот ладонью, а она уходит. Какой уж тут мёд, тоже мне панацею нашла.

Остудив на ветру зарёванное лицо, возвращаюсь в дом, сбрасываю пуховик на вешалку и уже хочу пробраться на свою половину,

– Стой! – хрипло, но вполне здраво и в приказном порядке. Стою, – иди сюда!

Глава 9.

Иду, ставлю табурет напротив и сажусь. Руки на колени, как школьница. Рассматриваю своё вражеское чудовище. Волосы дыбом, на брови пластырь, на скуле ссадина, губа слева распухла, под глазами болезненные тени залегли. Жуть! Чего я в нём нашла?

Молча жду, что скажет ещё.

– Дело дрянь? – сразу к конкретике.

– С чего ты взял?

– В зеркало на себя давно смотрела? Там всё написано… – похоже я не лучше.

– Если ты такой востроглазый, значит, не всё потеряно, – усмехаюсь, – просто не спала ночь из-за вас идиотов. Сейчас умоюсь, накрашусь, чего тут не делала ни разу, да у меня и косметики-то с собой нет почти, и буду как майская роза.

– Лучше поспи, – предлагает, и в голосе как будто даже забота проскальзывает и сочувствие, – мне вроде полегче. Не помру пока.

– Спасибо, – встаю и собираюсь последовать его совету. С трудом. С ног валюсь от усталости и от нервов, но как оторваться от него сейчас? Мне кажется, он тоже не хочет, чтобы я ушла. Отсылает, а сам в тайне надеется, что останусь. И я нахожу повод задержаться,

– Сейчас температуру проверим, и пойду.

Я долго и упорно трясу термометр, прежде чем вставить ему подмышку, потому что любое прикосновение не проходит для меня бесследно, а ресурс хладнокровия исчерпан, тем более, и он потеплел как-то. Выключить себя я не в силах, особенно, когда Игорь глядит на меня в упор. Фиг знает, может он это понимает, поэтому спасает, забирая градусник из моей руки, даже не касаясь.

Потом мы пять минут молчим. Нам и поговорить-то, не о чем, да и не нужно. Потому что опять наговорим такого… А вот молчится у нас прекрасно. Я гляжу на него, он на меня. И столько в его взгляде! Там есть место и прости! И ну, как ты? И ещё, что-то важное и главное, но, наверное, я ошибаюсь, приписывая всё это молчаливому взгляду своего заклятого…

Термометр зафиксировался на отметке тридцать семь и восемь, и это прекрасно! Потому что ночью, когда оттаял под одеялами, он меня напугал своими тридцатью девятью с половиной! Вернул его так же, как и забрал, не касаясь. А я держу и чувствую на тонкой стеклянной трубочке его тепло и запах. Он там вспотел сто раз за эту ночь, но от запаха его пота мне сносит крышу… опять! Беру себя в руки, говорю,

– Молодец, – скорее стряхиваю и убираю в футляр, – я и правда, могу отдохнуть.

– Можешь, – разрешает, и даже одаривает улыбкой. Тут же зажимает трещину на губе, и она начинает кровить.

Без контакта не выйдет. Беру марлевую салфетку, смачиваю в перекиси и нагибаюсь к нему. Он в это время садиться, да так резко, что сталкиваемся лбами,

– Прости! – оба в один голос. Тут срабатывает какой-то скрытый механизм, щелчок, и нас отпускает. Словно и не хватало этого удара в лоб, чтобы лопнула нервная струна, и пришло облегчение. Начинаем смеяться, сначала непривычно, робко, пугливо, он, зажимая разбитую губу, я голову.

Потом аккуратно прикладываю салфетку к его ране, а он сверху накрывает горячей ладонью. Всё! Законтачились!

Отнимает мою руку от губы, целует ладонь, не отрывая взгляда, а я, как заворожённая, боюсь шелохнуться и спугнуть видение. Игорь с сомнением, но всё же, тянет меня на себя, и я тянусь, и оказываюсь в его руках, прижатой к горячей груди, захваченной в плен, теперь уже намертво, как глупая муха в крепких безжалостных лапах паука, да ещё и одурманенная его запахом! Интересно, ему слышно, как колотится моё сердце?

Он сегодня на удивление чуток, разворачивает лицом к себе и прижимается губами, мягко, нежно, робко. Я так же робко с сомнением отвечаю, у него там рана, какие поцелуи через боль? Потом я уже не помню, что там у него с губой, потому что реально сносит крышу. Где я? Кто я? Зачем? Хорошо, что сижу у него на койке, потому что ноги ватные, я вообще в кисель превращаюсь, ещё немного, и лягу к его ногам…

Не судьба!

Стук в дверь, только успеваем оторваться друг от друга, вскакиваю,

– Эй, болящие! Пора обедать! – повариха Наталья, румяная от ветра, запорошённая снегом, пышущая зимней свежестью, стаскивает с плеча широкий ремень, на котором у неё висит большой квадратный короб термосумки. Ставит на мой табурет и начинает вынимать на стол вилки, ложки, судки, – это борщ, две порции, это пюрешка с котлетками, тоже две, это хлебушек, это компот, – достаёт пластиковую полторашку с питьём, – поправляйтеся! – добавляет по-деревенски.

– Наташа, миленькая, – какая же она молодчина, – так ведь больной-то у нас здесь один, второй у себя в вагончике хворает!

– Да знаем мы! Алка сказала! Это вам на двоих, чтобы тебе не мотаться, а то сейчас мужики набегут, всё сожрут, пока соберёшься, ничего и не останется! Никитке уж занесла!

– Спасибо, Наташ! Ты такая, такая… классная! – от избытка чувств расцеловала бы эту сдобную плюшку! А ведь раньше, я думала, она на меня зуб имеет, всё время что-нибудь недодавала, а добавки и вообще, не допросишься. Или Алла подмогнула?

– Чего уж, там, ерунда, – мнётся, – ты давай, лечи инвалида. Он нам ещё пригодится! – взглядывает на Игоря, – а ты ешь, как следует, чахлик, поправляйся! – забирает свою полегчавшую ношу, – ну, покедова!.. – и пошла.

– Ну, что, чахлик, будем питаться, – смеюсь, приношу ещё одну подушку от себя, устраиваю ему под спину повыше, открываю судок с борщом, он ещё горячий. А аромат! – ммм, вкуснота, наверное, нечеловеческая! – беру ложку, размешиваю сметану, молодцы девчонки, даже такую мелочь не забыли, – открывай рот!

– Я сам могу, не инвалид, и не чахлик, – ворчит. А меня, как холодным окатило! Чего лезу?

– Ну, сам, так сам, – подаю миску, – ешь! – и поднимаюсь, мне здесь делать нечего, разберётся!

– Не хочу! – а мне плевать!.. Ни хрена мне не плевать,

– Надо есть. Организм должен получать питание и набираться сил. Это из-за температуры аппетит снижен. Ешь через не хочу!

– Сам не хочу, – вздыхает, – покормишь, тогда поем, – и хитро так поглядывает, сволочь!

– На голову надену! – добрею, усаживаюсь на табурет, забираю всё в свои руки и начинаю кормить, как маленького: дую в ложку, пробую, даю, он только рот открывает.

Глава 10.

Господи, скажи мне кто-нибудь ещё вчера, что я Стрельцова буду кормить с ложечки, ни за что бы не поверила! Опрокинуть борщ на башку – этому бы не удивилась. И вот, поди ж ты: кормлю, а он и не противится, чудо моё вреднючее! Кормлю и понимаю, что со вчерашнего дня сама ничего не ела, думаю, сейчас с Игорем закончу, и до себя руки дойдут, а он будто мысли читает,

– Себе!

– Что себе?

– Сначала себе, потом мне… По очереди.

– Из одной тарелки? Одной ложкой? – это принц-то Датский? Тот холодный чистоплюй?

– А, что тебя смущает? Боишься заразиться? Брезгуешь?

– Да ты не заразный, вообще-то, – я даже растерялась, – и микробами мы обменяться успели.

– Ну так, ешь тогда и не ломайся! – вот так и едим, одна ложка ему, другая мне, как будто близкие люди.

Наобедались, и меня начало морить в сон, реально, сейчас тарелки соберу и упаду на часок. Да хотя бы просто ноги вытяну, я ж прометалась полночи по лазарету, да просидела на табуретке, а до этого пробегала по сугробам в поисках своих потерявшихся дураков. Мне ещё второго надо будет проведать. Но это потом, позже. Заодно посуду в столовку верну и поблагодарю девчат за вкусный обед и заботу.

Смотрю, Игорь куда-то засобирался,

– Куда?!

– В туалет… я же человек всё-таки, не памятник! – злопамятен, – где мои штаны?

– Вот! – подаю судно. Есть в моём арсенале и такой гаджет, лучше бы запас современных антибиотиков положили!

– С ума сошла?! – таким взглядом одарил, словно я ему принародно предложила клизму поставить, – убери свой горшок подальше и меня не позорь! Не дай Бог ещё кто увидит! Что подумают?!

– А, что подумают? Лежачий больной, что тут ещё можно подумать?

– Что я засранец какой-то!

– Сам сказал! – возвращаю подачу.

– Квиты, – подытоживает, – но в туалет я схожу по нормальному и без тебя.

– Со мной! Я провожу и дождусь! – у нас там уборная в пристройке в виде очка, мало того, что неотапливаемая, так ещё и дыра на троих вырезана, хоть хором сиди, – не хватало потом тебя вылавливать!

– Не утону, там всё замёрзло намертво!

Подаю одежду,

– Дождусь и не спорь! С врачами не спорят!

– Пошли, врач, – соглашается нехотя, – ну хоть не шлёндрой в этот раз назвал…

Туалет нам дался не просто. Игорь хоть и бодрился, но я сильно сомневалась, что он там управится сам. Да его ещё и штормит немного. У меня на случай долгих походов имеется фланелевая накладка на подставку, взяла её с собой. Подаю,

– Седушку поставь, а это положишь сверху.

– Да ну, конечно! – отпихивает. Вот идиот!

– Давай ещё задницу отморозь там и прочие богатства! Мало мне проблем с тобой! – он зыркает злобно, хватает накладку и, громко хлопнув перед моим носом дверью, исчезает в уборной.

Тоже мне, эстет нашёлся!..

Пока ходили по нужде, освежилась на ветру и разгулялась,

– Ты ложись, а я пойду навещу Никиту, надо проверить как он там, наверное, нос сильно болит. Ты бы хоть глядел, куда бьёшь-то! Вывел парня из строя! И как вообще умудрился? Он выше на полголовы и шире в два раза!

– Он первый начал, – ворчит, укладывается, – я его не звал, – разбираю пожитки, из которых он вывернулся, как змея из старой кожи, оставив на полу всем скопом, складываю всё на стул рядом с кроватью. Потом набираю, что может пригодиться Красавчику: анальгетик, шприц, антисептик, на всякий случай, и таблетки, если нос не сильно болит, чего зря попу дырявить, а Игорь заявляет, – не ходи!

– Нормальная тема! Может, мне у тебя спросить, кого лечить, а кого на помойку выбросить?

– А, сможешь меня выбросить? – какого ответа он ждёт? Честного? Я могла бы ему признаться, что если бы было в моей власти, то уже не одну сотню раз, выбросила бы его, сожгла, разорвала, растоптала и забыла! Но нет у меня такой функции! Лишена! Или она сломалась в процессе борьбы с самой собой. Только не признаюсь! Наоборот, оборачиваюсь и с холодным профессионализмом, на какой только способна, прямо в глаза, прямо ртом отвечаю,

– Нет, не могу, – он светлеет, но я отрезвляю, – и его не могу! Я клятву Гиппократа давала! Даже врагов лечить обязана! – сразу потухает и бухается на постель со всей силы, – вот и правильно, сон – лучшее лекарство…

***

Сначала по-быстрому заношу посуду в столовку, девчата крутятся, как белки в колесе, принимая вторую партию едоков, всё оставляю, благодарю и пулей, пока не начались расспросы, что, да как, да все эти намекающие улыбки, будто я – главная зачинщица вчерашнего беспредела.

Потом мчусь навещать вторую свою жертву…

На улице ненадолго сереет день, но так сдувает и метёт, что даже краешка солнца, которым можно полюбоваться в спокойную погоду, не видно.

Я питаю тайную надежду, что Никитос спит, думаю, загляну к нему потихоньку, убедиться, что он в порядке, и уйду. Потому что не нужен он мне совсем, где-то глубоко в душе, я об этом догадывалась сразу, но не каждому же любовь до гроба даётся, что ж теперь в монастырь, что ли? Тогда и монастырей-то на всех не хватит.

Но теперь, после Стрельцовских нежностей, после правды самой себе, обманывать хорошего человека не хочется…

Зря надеялась, Красавчик ждал. Как только сунула нос в незапертую дверь их с соседом вагончика, сразу подорвался навстречу.

– Лежи, лежи, – останавливаю, – тебе постельный режим прописан. Вдруг ещё и сотрясение. Не тошнит? Голова не кружится? – подхожу и присаживаюсь на краешек кровати. Смотрю у него телефон в одеяле завалился, а там тетрис включён, – Никита, ты с ума сошёл? У тебя травма головы! Бросай все эти мелкие игры, нельзя напрягать зрение!

А он смеётся дуралей, ему нипочём,

– Мне всё можно напрягать! Не тошнит и не кружится! – потом передумывает, – нет, вру! Кружится!

– Ну вот! – всё-таки сотрясение мозга!

– От тебя, Ин! Ты кружишь мою голову! Только ты! – короче, у него там точно в башке что-то стряхнулось, раньше хоть намёки были, а теперь лепит всё напропалую! И что с ним делать?

Глава 11.

Надо рубить концы, реально понимаю, что ничего не выйдет! Если бы Стрельцов не приехал на эту чёртову вахту, то может быть и вышло бы, а теперь осознаю с прозрачной ясностью, что ничего, никогда и не с кем не получится! Иногда кажется, что этот гад всё понимает и смеётся над моими жалкими потугами изображать счастливую независимость. Надо наконец разуть глаза и назвать вещи своими именами: Игорь Стрельцов – мой пожизненный приговор.

Вот есть же люди, у которых за жизнь бывает несколько любовей, ну или скажем, хотя бы привязанностей, и нет одной-единственной настолько глубокой, чтобы она тупо мешала жить! Память о прошлом, о первой любви остаётся светлым чувством, у кого ни спроси, но люди при этом строят новые отношения и довольны. А у меня ничего светлого, просто, клин какой-то! В принципе, если бы я умела ловить знаки свыше или прислушиваться к внутреннему голосу, ответ о том, что рыпаться бессмысленно, получила бы давно.

Но как объяснить Никите? Как обидеть вот этого доброго большого медведя? Он сейчас с сине-чёрными кругами вокруг глаз и невероятно раздувшимся носом и впрямь напоминает большую панду. А она занесена в Красную книгу! Её надо беречь и охранять, а я вот возьму и убью наповал! И я беру тайм-аут: пусть сначала поправится, а потом, когда будет в форме и сможет легко держать удар, я ударю. Не хочу, но придётся.

– Давай-ка не скачи! – отвлекаю, – температуру померяем, может, это всё-таки от неё головокружение, а не от меня, – ставлю ему градусник, оттянув ворот футболки, чтобы попасть подмышку. Но и так вижу, что он настолько крепок и здоров изначально, что уже идёт на поправку.

Мы болтаем о том, о сём. Никита рассказывает, как Наталья притащила ему двойной обед, и он всё съел, потому что никакая болезнь не сможет отнять у него аппетит, тем более, если на первое его любимый борщ! Я слушаю, и мне это всё не нравится. Вернее, не так! Я сравниваю, насколько непохожи эти двое, и насколько правильно и естественно то, как Игорь отказывался есть, потому что ему плохо, потому что он чувствует всё по-человечески, а этот жизнерадостный, крепкий неубиваемый чурбан меня уже бесит!

В довершение всего, когда он возвращает термометр, в мои чуткие ноздри ударяет запах пота, и становится тошно! Я раньше не замечала, от Красавчика всегда пахло мылом и свежестью, или чем-то техническим, связанным с работой, но сегодня ему никак не помыться, и вот меня передёрнуло.

– Тридцать семь и два, однако, – всматриваюсь в шкалу, заодно делая серьёзнейшее лицо, – спать, только спать! – на самом деле, у него тридцать шесть и семь, но надо же как-то осадить его хотя бы на пару-тройку дней, – у тебя нос болит?

– Болит, – он сводит к переносице оба глаза, силясь разглядеть свою травму, чем вообще меня пугает!

– Прекрати так делать! Мы не знаем, что у тебя там внутри, ещё останешься косоглазым на всю жизнь! Вот, – выдаю ему пару таблеток сильного анальгетика и баночку с антибиотиком, я же не хочу, чтобы у него серьёзный бронхит разыгрался, хотя с таким запасом прочности, думаю, он бы и его победил без таблеток, – из баночки пей два раза в день, а обезболивающее прими сейчас, вторую оставлю на ночь, потому что таково свойство человеческого организма: всё плохое случается к ночи.

– А ты больше сегодня не придёшь? – жалобно и по-детски.

– Будет плохо, присылай за мной соседа, но сам пойми, я вторые сутки на ногах, уже просто валюсь!

– Прости, – винится, – ну хоть поцелуй перед уходом! – и я, затаив дыхание, чмокаю его в колючую щёку, но теперь уже так и мерещится этот чужеродный мужской запах… не мой.

– Всё побежала! – скорей ныряю в рукава пухана, шапку на голову, и только слышу вдогонку сожалеющее,

– Лучше бы я сейчас лежал в твоём лазарете! – делаю вид, что не расслышала, а сама бегу и думаю,

– Не лучше бы! Нисколько не лучше! Потому что только один человек, один-единственный мужчина в любом своём состоянии пахнет так, что мне не то что не противно, мне невыносимо сладко! Потому что он – мой!

***

То, что у меня особенный нюх, я знаю давно. Слишком острое обоняние иногда даже вредит. Не могу ездить летом в общественном транспорте в час пик, задыхаясь от всеобщего пота, как в конюшне. Не могу заходить в рыбный отдел, а если ещё что-то с душком залежалось на прилавке, вообще, убегаю. Все мои подруги курят лет с шестнадцати, я тоже пыталась, тошно! Не смогла. Родители даже предлагали податься в парфюмерное дело, надеялись выучить на эксперта по духам. Нюхачом я не стала, просто сжилась со своим феноменальным носом.

Но однажды моё чудесное обоняние сыграло со мной злую шутку, и конечно, эта история напрямую связана с Игорем Стрельцовым…

Мне тогда было года двадцать три. Студенческие каникулы не то, что школьные – всего один месяц, да и тот скука, если приезжаешь домой, а друзей нет. Все куда-то подрастерялись. Моя компания теперь складывалась из однокурсников и соседей по общежитию.

И вот в состоянии такой скуки я прогуливаюсь по нашему городу и сталкиваюсь с Максом и через него, соответственно, оказываюсь в знакомой компании. Вообще-то мы и не терялись, иногда перекидывались смайликами в соцсетях, периодически я набегала в их поредевший коллектив. Так, разовыми акциями, не часто. Всегда была бодра, весела и независима. На личном фронте в это время шло с переменным успехом, но ничего серьёзного: так, пара-тройка свиданий, киношка, кафешка и, понимая, что не хочу – не моё, расставание.

Зато у поборника нравственной чистоты и пуританства гёрлы менялись, как перчатки, причём каждая последующая казалась мне хуже предыдущей, дешевле, глупее, неприятней. Та Катя, похожая на совёнка, была самой нормальной, но она в прошлом. Степень его с ними близости меня не интересовала. К тому времени я уже вычеркнула Стрельцова из круга не то, что друзей-приятелей, а вообще, знакомых. Во время моих редких набегов, он болтался со своими подружками где-то на периферии обзора.

Но несмотря на это, я заметила одну странную тенденцию, все эти шкурки были подобраны, словно по одному лекалу: высоченные, почти с него ростом, светлые, длинноволосые, длиннолицые, носастые, с невыразительными глазами и тонкогубыми ртами. В общем, полная моя противоположность, да ещё и слащаво-тупые на мой взгляд. Ну, что поделать, видно, у парня такой вкус.

В тот приход на нём висла очередная. Но дело было не в ней. К своим двадцати трём я окончательно утвердилась в неприятии жеманства и бабской тупости, особенно раздражали курицы, постящие на стену всякие «умные» изречения, и вставляющие их при общении надо и не надо.

А тогда рассмешила до дыр затёртая фраза: «мужчины любят глазами, а женщины ушами», выпавшая из надутых губок одной такой умнушки. И я решила поспорить. Во-первых, мужики на самом деле, любят похвалу не меньше, чем женщины. Во-вторых, физиологию мы уже давно прошли, я кое-в чём разбиралась. В тот момент вспомнился один факультатив, на котором показали видео с экспериментом, и я спросила,

– А, если мужчина молчит? Значит, ему не светит женской любви? – чем повергла курицу в ступор,

– А ты, как думаешь? – это был он.

Глава 12.

Первый раз за много лет он со мной заговорил! Желудок подкатил к рёбрам и, как мне показалось, сделал кувырок, ладони вспотели мгновенно. Выходит, держать его в игноре я могу только, когда он сам не проявляет инициативы? Открытие не из приятных!

Но ведь об этом знаю только я! И уж если сказала А, то надо договаривать до Б и далее по алфавиту. Ничуть не дрогнув голосом, продолжаю,

– Сначала женщины любят носом, это инстинкты древние и неизменные, мужчины значительно позже начали развешивать лапшу на выносливые женские уши, когда человечество обрело речь. Уши у слабого пола тоже крепли постепенно с развитием речи, первобытной леди много серенад не напоёшь, если без мамонта на свидание пришёл.

– Ну, не знаю, – промямлила раздумчиво та самая кура, что затеяла диспут, остальные тоже принялись рассуждать, но только не Стрелец, он просто спросил,

– Можешь доказать? – и что-то меня дёрнуло ответить,

– Могу! – тот эксперимент, что был на факультативном видео, не требовал особенных условий, и я решила предложить его провести.

Суть дела сводилась к тому, что женщинам завязывали глаза, и они по запаху должны были выбирать партнёра, руководствуясь только обонянием. И они там упорно выбирали одного и того же кадра! Самого брутального и самого красивого! Зато во второй части, когда давалось пять минут на общение уже с открытыми глазами, ряды его поклонниц сильно поредели, бабы начали присматриваться к менее казистым мужичкам, но видимо мастерам художественного слова, что и требовалось доказать: слух вторичен.

Настоящим экспериментом нашу самодеятельность назвать было нельзя, потому что там женщины ни разу не сталкивались с теми, кого им предстояло обнюхать, а тут все друг друга знали.

Но моя идея зашла так глубоко в умы, а народу хотелось новизны и движухи, что решили проводить тут же. Участвовать пожелали все. Но так как это невозможно, кто-то должен контролировать, то я, как податель мысли, взяла дело в свои руки, на что получила,

– Нет! – сами знаете от кого, – для чистоты эксперимента нужен кто-то нейтральный!

– Да, пожалуйста! – выбрали семейную пару,

– Нечего мужней жене чужих мужиков обнюхивать! И мужа чужим бабам тоже!

Нет смысла пересказывать то, чем мы занимались в следующий час, смеху было, шуток, подколок – море. Меня потряхивало: несмотря на то, что результат доказан наукой, я боялась облажаться в глазах Стрельцова. Как будто он бросил мне вызов, а я приняла, и теперь от результата зависит моя жизнь.

Сразу скажу – его я и выбрала! Не нарочно! У меня и в мыслях не было! Если бы знала, если бы вспомнила его запах, то нарочно обошла бы стороной! Но мы уже столько лет друг к другу не подходили ближе десяти, а то и более шагов, что я забыла. И оскорбившись его подозрением, что хочу подтасовать результаты предложенного мной эксперимента, чтобы доказать свою версию, честно пошла за своим чутьём.

И пришла! Он пах так, как должен был! После пяти или семи других запахов, которые если не были мне неприятны, то безразличны, бивших в нос, этот показался сначала слабым, но заинтересовал. Я подошла ближе и сделала настоящий вдох, чего обычно не позволяла себе, с моим нюхом так можно отравиться. Потом не удержалась и вдохнула полной грудью, ещё сильней. И остановилась, выбрала!

Аромат смеси табака, туалетной воды или геля для душа, а может быть шампуня, соединяясь с уникальным запахом мужского тела, превращался в неразделимую композицию, и она манила, притягивала, сводила с ума.

Запах не был резким или терпким, он был сладким и одновременно маскулинным, немного с горчинкой, будоражил, дразнил обонятельные рецепторы и будил в мозгу до этого спящие беспробудным сном клетки! Появилось лёгкое головокружение, которого я не поняла по причине завязанных глаз, под солнечным сплетением начала подниматься странная волна, заполняя собой тело, она разливалась вверх, тесня лёгкие, отчего дышать стало трудно, и одновременно спускалась вниз, спирально сужаясь и указывая тот самый путь, который может подтвердить неопытной женщине, что она ни разу не фригидна.

Не проигнорировать, не уйти! Я была ошеломлена! Открытие ударило громом среди ясного неба, а когда сняла платок в полной тишине, практически убило!

Тело предало разум, выбрав того человека, которого я меньше всего хотела выбрать! Я подняла глаза, он смотрел свысока насмешливо и высокомерно. Собрав остатки достоинства и сделав вдох в сторону, чтобы прочистить нос и мозги от ненавистного запаха, такого волнующего, что подкашивались ноги, я рассмеялась,