Сводные. Право на семью

Не решаюсь все это сейчас прояснять, тем более, что еще вчера я чуть ли не ползала перед ним на коленях, умоляя помочь. Заявила, что готова пойти на что угодно. А теперь?

А теперь я взволнованно облизываю пересохшие губы и не могу отклеиться от дымящегося подо мной кресла. Конечности онемели и лишились подвижности. Во рту образовалась раскаленная пустыня Сахара. Ладонь Артура, покоящаяся у меня на плече, придавила многотонной плитой.

Я сама загнала себя в ловушку и не знаю, как из нее выкарабкиваться.

– Камилла?

Пронзив меня выразительным взглядом, повторяет Богдан. И я, наконец, выскакиваю из-за стола и кое-как переставляю заплетающиеся ноги. Не могу высечь из себя ни единого звука и с благодарностью вцепляюсь в так удачно подставленный локоть.

Понимаю, что никаким особенным вниманием здесь не пахнет. Просто спектакль для моего отца и супруга. Но все равно испытываю облегчение, оттого что Багиров ведет себя, как настоящий мужчина.

Предупредительно распахивает передо мной тяжелую дверь. Укорачивает шаг, чтобы мне не нужно было за ним бежать на своих неудобных шпильках. Интересуется самочувствием.

– Ты замерзла? Дрожишь.

– Нет. Все нормально.

Качаю головой и исподволь изучаю собственное отражение в зеркале лифта, спускающего нас на первый этаж.

Полночи у Миры болел живот, и я от нее не отходила. А оставшееся до утра время я не могла уснуть и думала о том, как придется расплачиваться за благополучие фирмы. Так что неудивительно, что в это мгновение я куда больше напоминаю уставшего зомби, нежели цветущую девушку, не знающую забот.

– Куда мы едем?

– В отель. Номер снял. Пока там обитаю.

Лаконично сообщает Богдан, когда мы усаживаемся в его «Тойоту». Я же прикусываю язык и впиваюсь ногтями в подлокотники. Молчу всю дорогу, уставившись в окно, и холодею от образов, которые рисует моя больная фантазия.

Они слишком яркие, слишком пугающие и слишком волнующие одновременно.

К тому моменту, когда мы паркуемся около «Холидей Инн», я успеваю накрутить себя до предела. Выпадаю неуклюже на асфальт, жадно тяну ноздрями прохладный воздух и ежусь, топчась на пороге просторного люкса.

Приятная цветовая гамма. Мягкие оттенки бежевого. Просторная кровать кинг-сайз. Рабочее пространство с удобным креслом. Отдельная кухонная зона.

Отстраненно фиксирую эти детали и освобождаюсь от туфель, напарываясь на странное.

– Ты позавтракать-то успела?

– Нет.

Ожидаю чего угодно, но не того, что Багиров закажет обслуживание в номер, и через каких-то двадцать минут улыбчивый вышколенный официант прикатит нам заставленную тарелками тележку.

Сэндвичи с ветчиной, сыром и помидорами. Горячая каша. Запеканка. Какие-то пирожные. Графин с яблочным соком. Две чашки с крепким ароматным кофе.

Здесь слишком много всего для нас двоих. Но я не спорю. Сглатываю слюну, наполняющую рот, и задумчиво гипнотизирую сводного брата, гадая, что у него на уме.

– Ешь, мышка. В мои планы не входит морить тебя голодом.

– А ты?

– А я сыт. Выпью эспрессо.

Небрежно ведет плечами Богдан и, действительно, тянется к кружке. Никаких намерений не обрисовывает. Не выкатывает требований. Медленно цедит терпкий напиток и наблюдает за мной.

Поглощать пищу в его присутствии, когда он следит за мной, как удав за кроликом, неуютно. Отказываться – глупо. Особенно, когда мой желудок громко урчит и выдает меня с головой.

Поэтому я подтаскиваю к себе тарелку и неторопливо отщипываю кусочки от сэндвича. Так же долго вливаю в себя кофе, как будто это поможет отсрочить неизбежное, и аккуратно промокаю уголки губ салфеткой.

Устаю от гнетущей тишины, простирающейся между нами, и пытаюсь распрямить спину.

– Спасибо. Было вкусно. Что дальше?

– А дальше ты пойдешь в ванную и примешь душ.

– Что?

– Переоденешься. Там есть чистый халат.

От двусмысленности фраз, выталкиваемых Багировым, меня тут же бросает в жар. Крупные мурашки обсыпают кожу. Недавно колотивший меня тремор возвращается и становится заметным.

Ожидание расплаты из призрачного становится осязаемым.

В ушах оглушительно звенит. Сердечная мышца с каким-то маниакальным усердием качает кровь. Смятение достигает пика.

Стопы утопают в молочном ковре с длинным ворсом. Каждый шаг дается с большим трудом. Напряжение усиливается, когда в спину врезается повелительное.

– И еще кое-что, мышка.

– Да?

– Смой с себя этот отвратительный макияж. Он тебе не идет.

Выпустив кислород из легких, я сбегаю от Богдана. Юркаю за дверь, прислоняюсь лопатками к стене и невольно дотрагиваюсь до выделенных бронзатором скул.

Нерешительно снимаю одежду. Вешаю ее на крючок. И долго стою под горячими струями воды, от которых мышцы превращаются в тягучее желе.

Обтираюсь большим махровым полотенцем. Кутаюсь в пахнущий маслом ши халат, достающий мне до пят. И послушно избавляюсь от косметики, которую так тщательно наносила.

При ровном свете ламп тени под глазами выглядят совсем уж непрезентабельно. Но это перестает казаться хоть сколько-нибудь важной проблемой в ту секунду, когда я выскальзываю из ванной и застываю посреди комнаты напротив Багирова.

Глаза в глаза. Выстрел. Рикошет. Попадание.

И разряд высоковольтного тока, прошивающий тело, когда пальцы сводного брата касаются моего подбородка.

Богдан придирчиво изучает мое лицо. Выдыхает шумно. И констатирует неоспоримый факт.

– Ты устала.

– Последние несколько дней выдались… слегка напряженными.

Издаю нервный смешок и не пытаюсь освободиться от цепкого захвата.

– Сколько ты вчера спала? Два часа? Три?

– Около того.

Зябко веду плечами и ежусь, сталкиваясь с его раздражением. Оно густое, угрюмое, вязкое. От него хочется закрыться, спрятаться. Лишь бы Багиров не смотрел вот так пристально.

– Твой муж плохо о тебе заботится, мышка.

Жестко выталкивает Богдан и после секундного раздумья отстраняется. Прочесывает густую шевелюру пятерней. Наклоняет голову вбок. Указывает на расстеленную кровать.

– Ложись.

– Что?

– Ложись, говорю. Отдыхай.

– А ты?

– А я займусь тем, о чем ты меня попросила.

Короткий диалог, состоящий из рубленых фраз, повергает меня в состояние шока. Части паззла не желают складываться в цельную картинку, мозаика рассыпается.

Я так сильно отвыкла от того, чтобы кто-то обо мне заботился, что ищу в каждом жесте, действии подвох. Но Багиров больше не проявляет ко мне интереса. Перемещается в рабочую зону, включает новехонький макбук и наполняет стакан водой, удивляясь, почему я не выполняю его приказ.

– Ну, чего ты застыла, Камилла? Ложись.

Стряхнув оцепенение, я с трудом переставляю ватные ноги и забираюсь в постель. Кутаюсь в одеяло, как в кокон, и оттуда слежу за сводным братом.

Высокий лоб. Ровный прямой нос. Бездонные карие глаза, в которых плещется бездна. Широкие мощные плечи. Черный свитшот без принта, который чертовски ему идет.

Пожалуй, только Богдан может напялить самые обычные шмотки и выглядеть в сто раз лучше, чем упакованные в дорогие костюмы отец и Артур вместе взятые.

– Спи, мышка.

Отвлекшись от просмотра каких-то файлов, твердо командует Багиров, и меня вырубает, как по мановению волшебной палочки. Сказывается и изнурительная ночь, и моя повышенная тревожность, и томительная неопределенность.

Нельзя постоянно находиться на пределе, вот мой организм и включает защитные функции. Вырывает меня из реальности и перепоручает Морфею, чтобы я могла восполнить истощенный резерв.

Сейчас меня не смущает ни опасная близость Богдана. Ни условия, что он может выкатить. Ни щемящая тоска, свернувшаяся клубком за грудиной. Я просто плыву по волнам сновидений и не терзаю себя противоречивыми мыслями.

– Ну, как ты? Отдохнула?

– Ага.

Почувствовав, как под чужим весом прогибается матрас, я широко распахиваю ресницы и испуганно кошусь в сторону. За окном вечереет, небо раскрашивает багряный закат. Сколько я проспала? Часов шесть? Целую вечность.

Артур наверняка вообразит, что я занималась в номере отеля чем-то непристойным. Хотя, должно ли меня это волновать, если они с отцом сами вручили меня Багирову и разве что не перевязали красной ленточкой?

Как какой-то подарок. Бездушную вещь.

Не знаю.

– Мне, наверное, ехать пора, – сиплю полузадушено и тут же себя поправляю. – Если у тебя больше нет на меня никаких планов, конечно.

– На сегодня – нет. Я закажу машину.

От этого убийственного «сегодня» у меня снова вскипает кровь, и румянец прилипает к щекам, превращая меня в пунцовую свеклу. Так что я торопливо ретируюсь в ванную комнату, в спешке развязываю пояс халата и неуклюже натягиваю висящую на крючке одежду.

Пальцы трясутся, как у алкоголика в завязке. С пульсом творится невообразимая хрень. Язык прикипает к нёбу и разбухает.

Поэтому, вернувшись к Богдану, я какое-то время молчу и нервно тереблю полы пиджака. Перекатываюсь с пятки на носок и обратно, насыщаю легкие кислородом и выпаливаю то, что свербит внутри.

– Мы не обсудили с тобой сроки.

– М?

– Когда я говорила, что сделаю все, что ты захочешь… Как долго это продлится?

– Думаю, десяти дней будет достаточно, мышка.

Едко ухмыльнувшись, сообщает сводный брат, а меня почему-то полосует его прохладный тон. Я, конечно, не рассчитывала на то, что он сумел сохранить ко мне теплые чувства после всего, что я сделала.

Но его равнодушие ранит. Вскрывает гноящиеся раны и сыплет на них соль.

Он развлекается. Просто играет.

Гулко сглотнув, я пулей выметаюсь из Багировского номера. Спускаюсь на ресепшн и, плохо разбирая дорогу, выскальзываю на улицу. Заталкиваюсь в ожидающее меня такси, копошусь в сумке и выуживаю из нее наушники.

Мне нужно отгородиться от внешнего мира. Смириться с ролью пешки. И залить чем-то здравым тот гремучий коктейль, что течет сейчас по моим венам.

Десять дней пролетят быстро. Ничего сверхъестественного не случится.

Убеждаю себя, пока шофер ловко маневрирует в потоке мчащихся автомобилей, но так и не восстанавливаю утраченное равновесие. Домой прибываю абсолютно расшатанная, сбрасываю туфли в угол и стремительно шагаю в гостиную, откуда слышатся приглушенные голоса.

– Привет, малышка. Мама приехала.

Приблизившись к низкому диванчику, я отвлекаю Миру от магнитной доски, на которой красуются корявые каляки-маляки. Подхватываю ее на руки и крепко прижимаю к себе. Утыкаюсь носом в ее теплый висок, вожу ладонью по острым лопаткам и немного расслабляюсь от родного запаха.

– Ма.

– Не скучала без меня? А я скучала. Люблю тебя, солнышко.

– И я тебя лю.

Тут же откликается моя кроха и вцепляется пальчиками в брошку в форме феникса на лацкане моего пиджака. Вертит ее азартно, улыбается и пытается попробовать металлическую блестяшку на вкус.

В это мгновение весь мой мир концентрируется на Мире, поэтому отцовские вопросы, вонзающиеся в спину, практически меня не трогают.

– Ну что, Богдан изучил документы? Сможет что-то сделать?

– Не знаю.

– В смысле, не знаешь? Чем вы вообще занимались столько времени?

– Тебя не касается.

– Что?

– Тебя не касается, – повторяю размеренно и продолжаю обнимать дочку, не спеша поворачиваться. – Ты же не думал, что Богдан за какие-то сутки расхлебает ту кашу, которую вы заварили?

Бросаю ехидно через плечо и направляюсь к выходу. Мои движения плавные и осторожные. Голос звучит тихо, но твердо, хоть во рту крошево из разбившегося стекла.

Дети, особенно маленькие, очень остро реагируют на состояние матери. Как пористая губка, впитывают наши отчаяние, депрессию, гнев. Поэтому я не имею права терять контроль и орать, как потерпевшая, при Мире.

Не конфликтую с родителем, хоть желание психануть и вывалить на него гору обвинений взмывает до самых небес. Похороненный давным-давно дух бунтарства возрождается как та самая птица-феникс с моей брошки и расправляет крылья, стряхивая с них пепел.

У каждого человека есть предел. Он может долго молчать, мириться с несправедливостью и вытерпеть кучу испытаний, а потом сорваться, потому что чай недостаточно сладкий. Или потому что в магазине не оказалось его любимой шоколадки. Или потому что за окном вместо лазурного моря – серый унылый мегаполис.

– Дурдом какой-то! Стоило этому отбросу вернуться, как ты лишаешься ориентиров и начинаешь дерзить собственному отцу.

Натолкнувшись на невидимую стену, возникающую у меня перед носом, я все-таки оборачиваюсь. Отражаю раздосадованный взгляд, полный снисходительного пренебрежения, и рублено чеканю.

– Не. Смей. Называть. Богдана. Отбросом.

Мой голос по-прежнему звучит не громче шелеста ветра. Но впервые за долгое время в нем прорезается опасная сталь. Дотронься – порежешься до крови.

Наверное, общение с Багировым, действительно, очень сильно на меня влияет.

– Он, между прочим, не спился, не скурился и не загремел в тюрьму, как ты ему пророчил. Напротив, выбился в люди и сколотил капитал. Пока вы с Артуром слили в унитаз успешную фирму.

– Камилла!

– Что, Камилла? Разве я не права? Включи телевизор, посмотри новости. На днях он покупает долю в «Строй Инвесте». Ваш прямой конкурент, кстати. За год они значительно нарастили объемы, а вы?

Странно, но на этот мой выпад отец никак не реагирует. Наверное, пребывает в прострации, оттого что я посмела снять маску примерной дочери и повозить его носом о неприглядную правду.

С самого детства я старалась соответствовать его ожиданиям. Закончила музыкальную школу, хоть люто ненавидела гаммы, сольфеджио и вокал. По его настоянию занималась актерским мастерством, хоть и не представляла себя на сцене. Корпела над домашними заданиями, пока все мои подружки отжигали на вечеринках и гуляли с парнями. Из шкуры вон лезла, чтобы получить сначала золотую медаль, а потом красный диплом.

А, в конечном счете, не испытала ничего, кроме опустошения и неимоверной усталости.

– Камилла, милая. Вы опять поругались с папой? Постарайся относиться к нему немного терпимей, пожалуйста. Ему нелегко сейчас.

Нелегко что? Продавать собственную дочку?

– Я уверена, что он со всем справится.

Наткнувшись на вездесущую Полину Евгеньевну в коридоре, я проглатываю совсем другие слова, царапающие горло, и невольно морщусь. Поражаюсь тому, с каким слепым обожанием она смотрит на моего отца и не замечает его недостатков.

Оправдывает любой его поступок. Находит тысячу и одну причину его правоты. Возводит Власова Романа Григорьевича в ранг святых. Не удивлюсь, если она по утрам молится на его алтарь.

Иронично тяну уголки губ вверх, мысленно прокручивая язвительные комментарии, и следующий посыл тоже не воспринимаю.

– Будь с ним поласковей. Мужчины это любят. И к мужу своему тоже. Не заставляй его волноваться. Он за тобой приехал, ждет, дозвониться не может.

Продолжая прижимать к себе копошащуюся в моих волосах Миру, я вспоминаю, что оставила сумку на тумбочке в прихожей. Иду туда не слишком торопливо, обуваюсь вальяжно и не чувствую к мачехе положенной благодарности.

Пока в нашей с Артуром квартире длился ремонт, целый месяц я жила у родителей и успела наесться нотациями Полины Евгеньевны сполна.

Камилла, детка, у Мирочки обычный кашель. Зачем везти ее к врачу? Попьет горячего молока с медом, и все пройдет. Камилла, милая. Ты слишком толсто раскатываешь тесто на вареники. Надо тоньше. Смотри, я покажу. Камилла, дочка, ты же знаешь, что Рома не любит болгарский перец. Зачем ты кладешь его в пиццу?

Неужели эти и другие подобные фразочки успели набить оскомину настолько, что я попросту перестаю их воспринимать? Или всему виной появление Богдана? И это оно и только оно пробуждает ту версию меня, которую я когда-то предала и от которой по глупости отказалась?

– Здравствуй, Артур.

– Привет.

Оставив мучающие меня вопросы без ответов, я, наконец, выскальзываю в полутемный двор. Усаживаю Миру в детское кресло позади Камаева, застегиваю ремни безопасности и несколько раз проверяю крепления. После чего огибаю серебристый паркетник, чтобы расположиться на пассажирском сидении.

Позавчера злосчастный ремонт завершился, вчера в обновленную квартиру перевезли наши вещи, а сегодня мне предстоит вернуться в то место, которое я до сих пор не могу назвать домом.

В просторных апартаментах, где в первый визит можно с легкостью заблудиться, я ощущаю себя уязвимой и чужой. Впрочем, рядом с Артуром я чувствую себя так же.

Пропасть между нами ширилась и росла несколько лет. А теперь к ней добавилось и уязвленное самолюбие. Страшная штука, заставляющая мужчин творить необъяснимые вещи.

Организовывать дурацкие проверки. Устраивать слежку. Поднимать темы, которые их раньше не волновали.

– Ты спала с ним?

– Что?

– Ты спала с Багировым, Камилла?

Глава 6

Камилла, десять дней назад

– Какое это имеет значение?

– Большое. Я твой муж.

– А что же ты раньше об этом не вспомнил, когда отец отправлял меня к Богдану? И не говори, что ничего не знал. Ты и шага без его ведома сделать не можешь.

Пресекаю возможный спор и начинаю хохотать. Нервный колючий смех ударяется о ребра и скапливается пульсирующим сгустком за грудиной.

В тот вечер, когда я приехала к Багирову в клуб и растоптала жалкие крохи оставшейся гордости, я достигла черты невозврата. Тумблер сработал, предохранители заискрили, системы дали сбой.

Теперь я не могу смотреть на гнусное лицемерие сквозь пальцы. Мне от него тошно. Тошно настолько, что я больше не намерена глотать обвинения и терпеть эту унизительную манеру общения, присущую Артуру.

– Не лезь в бутылку, Камилла.

– Я не лезу. Просто раскладываю по фактам то, что и так должно быть тебе ясно. Раз уж ты, в том числе, дал мне карт-бланш на спасение фирмы, значит, не спрашивай про мои методы. Тебе не понравится.

– Давно такая смелая стала?

– Вчера. Я же нужна вам. Вы без Богдана не вывезете. И стелиться перед ним будете, и в рот заглядывать, если потребуется. Хотя год назад не подали бы ему руки.

– Хватит, Камилла.

– Как пожелаешь.

Небрежно пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Мимо проносятся жилые многоэтажки, гипермаркеты, больницы, школы. Вдоль улиц не спеша прогуливаются прохожие, обсуждают что-то вполголоса, улыбаются.

А у меня внутри растет огромная ледяная глыба. Кожа будто бы покрывается инеем, ширится безразличие. И вместе с ним крепнет убежденность, что Камаев меня не тронет.

Будет беситься, психовать, пускать шпильки. Но ничего серьезного не предпримет. Ведь на кону целое состояние. Что против него моя верность? Пшик.

– Выгружайся. Приехали.

Заглушив двигатель, цедит сквозь зубы Артур. Я же птицей выпархиваю из салона и, не замечая луж под ногами, шагаю к задней двери джипа.

Странно, но с заключением сделки со сводным братом я чувствую себя гораздо свободнее, хоть и сменила одни кандалы на другие. Отпала необходимость фальшивить, мириться с осточертевшей рутиной и держаться за то, что давным-давно рассыпалось прахом.

Нечего сохранять. С самого первого дня мы с Артуром были чужими людьми. Ими же и остались.

– Ну-ка, солнышко. Иди ко мне.

Вытащив Миру из кресла, я целую ее в макушку и обещаю себе, что разведусь с Камаевым, как только закончится эта эпопея с фирмой, и на счету будет лежать необходимая сумма.

Деньги нужны, в первую очередь, не для меня – для дочери. Чтобы я могла снять приемлемое жилье, купить продукты, заплатить няне. Которая будет присматривать за Мирой, пока я буду перебирать вакансии, мотаться по собеседованиям и устраивать нашу с ней жизнь.

Я не меркантильная. Я рациональная. И прекрасно осознаю, что за три копейки я не смогу обеспечить нормальное существование своему ребенку. Ведь цены на те же подгузники – космос.

А дальше детский сад, какая-нибудь творческая секция, школа. Форма, учебники, репетиторы. Перечислять можно до бесконечности…

– Камилла, погладишь мне рубашку на завтра.

– Сначала уложу Миру.

Сгрузив мою сумку на пол, просит Артур, и я решаю не обострять. Он и так пыхтит, словно кипящий на газу чайник, и всем своим видом демонстрирует неодобрение. Наверняка остро переживает тот факт, что любимая игрушка вышла из повиновения, и пытается найти новые рычаги воздействия.

Так что я бесшумно проскальзываю в детскую, застилаю кроватку и глажу дочку по голове, нашептывая призванные успокоить больше меня слова.

– Еще немного, и мы с тобой отсюда уедем. Обустроим свое маленькое гнездышко. Купим лошадку, единорога и теплый клетчатый плед. Да, родная?

– Ага.

– Спи, Мирочка. Доброй ночи.

– Ночи, ма.

Еще раз проверяю, хорошо ли укрыта моя кроха, мажу губами по ее лбу и на цыпочках выхожу из комнаты. Как и обещала, отпариваю рубашку для Артура, вешаю ее в шкаф и, приняв душ, разбираю диван в гостиной.

Абстрагируюсь от абсурда, который творится в моей жизни. Заправляю одеяло в пододеяльник и готовлюсь нырнуть в постель, когда за спиной щелкает замок.

Распахивается дверь. Звук тяжелых шагов тонет в длинном ворсе ковра. И заставляет меня мерзнуть, хоть в квартире и очень тепло.

– Что ты делаешь?

– Ложусь спать.

– Что за бред, Камилла? Иди в спальню.

– Нет, Артур. Я не хочу находиться с тобой в одной постели. Не хочу, чтобы ты меня трогал.

Высекаю хрипло и с силой вонзаю ногти в ладони. Прочерчиваю на коже борозды и глубоко вдыхаю, уставившись в точку перед собой.

Супруг от такого моего финта, конечно же, поначалу опешивает. Но быстро справляется с мимолетным ступором и резко меня разворачивает. Вцепляется пальцами в плечи, встряхивает, жжет сверлящим взглядом чернеющих глаз.

– Что ты сказала?!

– То! Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Ты же не думал, что я буду метаться между вами с Багировым, раз уж вы меня ему подарили?

Глохну от собственного крика, раздирающего пространство, и так же резко замолкаю, как и взрываюсь. Сбрасываю с себя руки Артура и лихорадочно растираю предплечья, пытаясь добыть хотя бы искру тепла.

Все равно холодно. Как будто я превратилась в ледяную статую, и ничто не сможет меня растопить.

Ни осточертевшие прикосновения, ни шумное дыхание, ни брошенные с издевкой слова.

– Ты бы не жгла так рьяно мосты, золотко. Ну, развлечется с тобой Багира, наиграется. Что дальше делать будешь?

– Не думаю, что тебя это волнует.

Парирую бесстрастно, хоть и поджилки трясутся, и липкий пот струится вдоль позвоночника. Закусываю нижнюю губу и успеваю досчитать до десяти прежде, чем Камаев хмыкает и все-таки удаляется.

Уступает этот раунд мне, великодушно избавляя от своего присутствия. Но я не обманываюсь. Сколько еще подобных раундов меня ждет?

Прокручиваю десяток различных раскладов до того, как провалиться в тревожный неглубокий сон, и встречаю утро ничем не объяснимой иллюзорной надеждой.

Варю традиционную овсянку на молоке, то и дело ловлю Миру, потому что она норовит проинспектировать содержимое каждого шкафчика в кухне, и радуюсь неяркому солнцу.

Его лучи пробиваются сквозь не задернутые шторы, скользят по подоконнику и путаются в Мириных косичках.

– Каша готова?

– Да, на плите.

Спустя двадцать минут на пороге комнаты материализуется Артур. Гладко выбритый, лощеный, в отутюженном черном костюме он настолько безупречен, что у меня сводит зубы, и начинает дергаться глаз.

На его фоне я всегда кажусь себе до невозможности несовершенной. С заколотыми впопыхах в нелепый пучок волосами, с пятном от молока на футболке и с ярко-малиновой полосой от фломастера на запястье я являю собой типичный образец мамочки в декрете.

Бешу Камаева этими изъянами не меньше, чем тем, что не вскакиваю из-за стола и не тороплюсь приводить в порядок свой непрезентабельный внешний вид.

Какой смысл, если на свежевыстиранной футболке спустя пару минут будет красоваться новое пятно от каши или от клубничного варенья?

– Покормишь мужа?

– Давай как-нибудь сам.

Приняв решение, что обратной дороги для меня не будет, я продолжаю раздвигать границы собственной наглости. Не прыгаю вокруг Артура, как он привык, не спешу предугадывать любой его каприз и с легким сердцем переключаюсь на дочку.

Отмечаю, что кушает она с аппетитом, и сама набрасываюсь на остывающий в тарелке завтрак. Не удивительно, что противостояние жрет массу сил и энергии.

– Ложку за маму. Ложку за бабушку. Ложку за дедушку. Вот так. Умница!

Воркую со своей крохой, забывая обо всем. И о вчерашней перепалке, и об обидных словах Камаева, оставивших вмятину на моей броне, и о том, что он обязательно попробует отыграться за мое своеволие.