Клиника в роще
- -
- 100%
- +
…Мы придем туда,
Где ты увидишь, как томятся тени,
Свет разума утратив навсегда…
Данте «Божественная комедия»В тот момент, когда я заснул, мне показалось, что меня разбудили… Открыв глаза, я убедился, что лежу в абсолютной темноте.
А. Хейдок «Песнь Валгунты»Пролог
«Пожалуйста… пожалуйста… Я хочу жить… Господи, я так хочу жить…»
Воздух с хрипом вырывался из горла Вероники. Длинное белое муслиновое платье, в которое ее обрядил Ванька Багор, цеплялось за сучья и сухую траву. Ночь была лунная, но Вероника давно сбилась с пути и не знала, куда бежит. Иногда ей казалось, что она слышит за спиной лай собак и ржание коней. Но потом снова наступала тишина.
Туфли промокли, и ступни в них закоченели. Но Вероника продолжала бежать, не давая себе времени на отдых. Если ей повезет, еще до рассвета она выйдет к поселку ороченских крестьян и спрячется в каком-нибудь сарае. Если нет – тогда одно из двух: либо ее поглотит Гатинское болото, либо настигнет Ванька Багор с ватагой своих пьяных разбойников.
Вероника прислушалась. Теперь она явственно различала лай собак. Сердце подпрыгнуло в груди: Багор пустил по ее следу охотничьих псов. Злобные твари отлично натасканы и никогда не упускают жертву, если напали на ее след.
Вероника вспомнила молитву, которую часто в трудные минуты повторяла ее мать:
– Пресвятая Богородица, прошу тебя, не оставь меня в своей благости и спаси от бед!
Она оттолкнулась от дерева и бросилась бежать по страшному, освещенному луной ночному лесу. Спазмы в груди заставляли ее постанывать от острой боли. Через пять минут в полном изнеможении остановилась у ручья. Туфли порвались, и из ног, изрезанных валежником, сочилась кровь. Учуяв кровь, псы рассвирепеют еще больше и удвоят пыл.
«Если перейти ручей, то можно сбить собак со следа!» – подумала Вероника.
Она бросилась в воду. Холод тут же сковал тело и на несколько секунд лишил возможности дышать. Усилием воли Вероника заставила себя двигаться, хватанула воздух широко открытым ртом и пошла по ледяному потоку, цепляясь за ветки деревьев и мокрую траву на берегу.
Лай собак приближался. Теперь были слышны и крики мужчин.
– Ату!… Ату!
Потом раздалось ржание коня.
Левую икру Вероники скрутило судорогой. Она сцепила зубы, чтобы не крикнуть, и, хромая, устремилась к противоположному берегу. Боль была адская. Казалось, будто икру рвут железными клещами.
Наконец она достигла берега. Упав на землю, Вероника принялась растирать сведенную судорогой ногу. Лай собак звучал совсем рядом. Вероника старалась не слушать эти жуткие звуки, чтобы не дать затаившемуся в душе ужасу выйти наружу.
«Ты сильная, – шептала себе Вероника, не чувствуя бегущих по щекам слез. – Ты выдержишь… Господь на твоей стороне… Он не позволит насильнику схватить тебя…»
Лай собак стал оглушительным, животные просто заходились. Теперь Вероника отчетливо услышала и голоса своих преследователей.
– Собаки брешут – она где-то рядом! – крикнул кто-то.
– Атаман, а можь, у твоей подружки выросли плавники и она уплыла?
Раздался взрыв хохота.
– Заткнитесь! – рявкнул на разбойников Ванька Багор.
Дрожа от ужаса и холода, Вероника зажмурила глаза.
«Мамочка, пожалуйста, если ты меня слышишь… не дай им найти меня… Ты обещала, что всегда будешь рядом… Ты сказала, что никогда меня не бросишь… Мамочка, любимая, помоги мне…»
Послышался плеск воды. Собаки бросились в ручей.
Вероника хотела встать, но споткнулась и снова упала. И тут же увидела мчащегося к ней по траве огромного пегого пса.
– Мамочка! – хрипло вскрикнула Вероника и вскочила на ноги.
Она попыталась бежать, но пес настиг ее и повалил на землю. Вероника услышала треск рвущегося платья и почувствовала, как собачьи клыки впились ей в бедро.
– Нет! – крикнула она и забилась на земле. – Нет!
Хриплый пьяный голос рявкнул:
– Пошли вон! Прочь!
Вероника увидела атамана. Он гарцевал на своем черном скакуне и яростно стегал собак плетью. Псы с визгом и поскуливанием отскочили от Вероники. Она лежала на узловатых корнях дерева, прижавшись спиной к мощному стволу. Белое муслиновое платье пропиталось кровью.
– Сударыня, вы, кажется, заблудились?
Вероника с ужасом смотрела на всадника.
– Простите, что задержался, сударыня, – снова пророкотал он, – мерзавец Чайши развлекал меня своими выходками. Кстати, он здесь, со мной. Хотите с ним поговорить?
Багор оскалил зубы в усмешке, сунул руку в сумку, притороченную к седлу, достал из нее какой-то темный предмет и швырнул его к ногам Вероники.
Вероника вскрикнула от ужаса и поджала окровавленные ноги. На мокрой траве лежала голова старика-маньчжурца. В ушах у нее затараторил его сбивчивый взволнованный голос:
– Госпадза, Ванка узнавал твой измен! Он савсем пьяный и савсем злой! Багор говорит – гаспадзу убивай. Если ты будес здеся, атаман тебя убивай! Нада окно бедзать, а Чайши задерзать Ванка. Беги, подзалуста!
– Что же вы меня не благодарите? – мрачно спросил Багор. – Помнится, вы любили слушать россказни этого шута. Пусть он вам поведает последнюю сказку…
Всадники окружили атамана. Их кони дергали головами и громко фыркали. Вероника смотрела на всадников снизу вверх, и они казались ей огромными чудовищами.
Разум ее помутился от ужаса.
«Мамочка, – беззвучно шептала она. – Пожалуйста… Пусть они уйдут… Пусть они оставят меня в покое… Мамочка, помоги своей маленькой дочери…»
– Проучи ее, Багор! – крикнул один из всадников.
– Проучи эту шалаву! – поддержал другой голос.
Атаман ухмыльнулся, повернул голову к приятелю и прорычал:
– А ну – дай вина!
Разбойник, пьяно посмеиваясь, бросил ему кожаную флягу с вином. Багор запрокинул голову и сделал несколько больших глотков. Вино потекло по подбородку, закапало на грязный воротник камзола. Напившись, атаман швырнул флягу назад хозяину и, свирепо глядя на Веронику, вытер рукавом мокрые губы.
– Проси пощады! – потребовал он.
Вероника молчала.
– Проси пощады! – рявкнул Багор и опустил пальцы на рукоять плети.
Вероника задрожала всем телом и стала потихоньку отползать от своего врага, не спуская с него перепуганных глаз.
– Атаман, твоя шалава издевается над тобой!
– Она ведет себя как барышня голубых кровей!
Пьяницы, окружавшие Ваньку Багра, захохотали.
Багор спешился, швырнул поводья Гржебову и зашагал к Веронике, сжимая в руке плеть. Остановившись перед девушкой, он несколько секунд смотрел на нее угрюмо, затем размахнулся и что есть мочи стеганул по лицу.
Вероника вскрикнула и загородилась руками.
– Проси пощады! – снова прорычал мужчина, глядя Веронике в глаза.
Девушка вытерла с подбородка кровь и покачала головой.
– Нет? – губы атамана расползлись в улыбку, и его острые зубы блеснули в лунном свете. Он повернул голову к всадникам и крикнул: – Алешка, веревку!
Гржебов отвязал от седла веревку, которой обычно стреноживают коней, и швырнул ее атаману.
– Что ты собираешься делать, Багор? – весело поинтересовался он. – Хочешь подвесить ее за ноги?
– Заткнись! – прорычал атаман. Разматывая веревку, присел возле Вероники и потребовал: – Дай руки!
Вероника не шелохнулась.
– Я сказал: руки!
Он схватил ее руки и резко притянул к себе. А потом быстро стянул ей запястья веревкой. Связав Веронику, Багор взял ее на руки, прошел по чавкающей земле и остановился у края болота.
– Последний раз говорю: проси пощады! – глухо пророкотал он.
Вероника молчала.
– Ну, пеняй на себя…
И Багор швырнул Веронику в болото.
– Багор, ты выпустил веревку! – крикнул кто-то из ватаги.
– Она захлебнется, атаман!
Мужчины бросились к болоту, но Ванька Багор, раскинув руки, удержал их.
– Стоять! – рявкнул он.
Вероника изо всех сил билась за жизнь, но спастись было невозможно, и через минуту трясина сомкнулась у нее над головой.
Атаман повернулся к приятелям и устало сказал:
– Айда в лагерь.
Мужчины сели на коней.
Домой возвращались в угрюмом молчании. Время от времени спутники атамана бросали на него косые взгляды, но ничего не говорили.
Вдруг Алешка Гржебов вскинул голову и настороженно вгляделся в темноту.
– Багор, что это там?
Лошади вдруг заржали и остановились как вкопанные.
– Кони что-то почуяли, – сказал взволнованным голосом чернобородый казак Бугаев.
Лошади задрожали и с нервным храпом стали топтаться на месте.
– Они напуганы! Атаман, чего молчишь? Что там белеет между деревьями? Никак маньчжуры?!
Гржебов взглянул на оцепеневшего атамана и глухо проговорил:
– Багор, мне это не нравится!
– Цыц, Алешка! И вы все цыц! – Багор угрюмо сплюнул через плечо. – Нету там никого!
– Ребяты, гля, да ведь там баба! – заорал вдруг казак по кличке Крот.
И точно – впереди белел женский силуэт. И не просто белел, а стремительно приближался.
Кони внезапно повернулись и порысили в сторону болота.
– Коней держи! – крикнул кто-то.
Засвистели плети и нагайки. Однако удержать коней казаки не смогли – те, дрожа и храпя, продолжали набирать скорость.
– Лошади несут! – крикнул Крот.
– Ребяты, сигай с коней! – завопил Бугаев.
Казаки принялись на полном ходу выпрыгивать из седел. Кто-то из них вскрикнул, сломав ногу. У кого-то хрустнула свернутая шея. Ванька Багор тоже попытался выпрыгнуть из седла, но не смог перекинуть ногу через круп скачущей лошади. Он дернул что есть мочи, но нога осталась в стремени – ее опутала веревка.
– Атаман! – услышал он позади крик Алешки Гржебова.
А в следующее мгновение конь Ваньки Багра взвился в воздух и… упал в болото. Бездна разошлась под копытами, и Багор вместе с лошадью стремительно пошли на дно. Зловоние трясины ударило атаману в нос. Он что есть мочи оттолкнулся от коня ногами, извернулся и попытался ухватиться за нижнюю ветку черной, полусгнившей ели. Ветка была крепкая. Она должна выдержать. Нужно только постараться… Вот так… Еще чуть-чуть… еще…
Багор вцепился озябшими пальцами в ветку, сплюнул болотную грязь и заорал:
– Алешка! Алешка, помоги мне!
Но никто не спешил атаману на помощь. «Ничего, – подумал Багор. – Справлюсь сам. Осталось совсем немного».
Он, держась за ветку, подтягивал свое тело к берегу. Багор снова и снова напрягал мышцы. Трясина нехотя выпускала атамана из своих ледяных, вязких объятий. И он уже уверовал в спасение, как вдруг что-то сжало атаману левое предплечье и потянуло назад, в топь. Багор обернулся. Сердце его едва не разорвалось от ужаса – в руку ему впились длинные белые пальцы.
Багор почувствовал, как зловонное, гнилостное дыхание охолодило ему щеку.
– Атаман… – прохрипел кто-то. – Атаман…
Ванька Багор дернулся, потом еще раз… Но все было бесполезно. Тогда он попытался взглянуть в лицо своему противнику. И почти не удивился, увидев рядом Веронику. Девушка распухла, словно она пролежала в воде несколько дней. Из ее рта вырывалось хриплое дыхание, мокрые волосы спутались и висели клочковатыми прядями, а в выкатившихся из орбит глазах застыло торжество.
– Атаман…
Завопив от ужаса, Багор забился, стараясь вырваться, но руки девушки цепко схватили атамана за плечи и быстро потащили на дно.
Когда Алешка Гржебов подбежал к кромке болота, голова атамана уже скрылась под водой. Но вторая голова – распухшая, почти бесформенная, еще успела мелькнуть над поверхностью и взглянуть Алешке в глаза. И от этого взгляда, полного презрения и ненависти, Гржебова пробрал мороз. Страшные синие губы утопленницы прошептали одно-единственное слово: «Отомщу».
Гржебов оцепенел. Его длинные, цвета вороного крыла, волосы стали полностью седыми. За одну минуту из пышущего здоровьем тридцатилетнего мужчины Алешка Гржебов превратился в дряхлого старика.
Глава 1
Дубовая роща
1
– …На территории клиники для персонала предусмотрены небольшие, но отличные дома коттеджного типа, – сказал профессор Черневицкий. – Думаю, вам и вашему мужу понравится. Теперь вы можете задавать вопросы.
Заведующий клиникой Игорь Константинович Черневицкий был высок, худощав, седовлас и опрятен. Он был в темно-сером костюме и белой шелковой рубашке с расстегнутой верхней пуговкой. Лицо заведующего украшали черные усики и бородка клинышком.
Его собеседницей была девушка среднего роста, с каштановыми волосами, с правильными, но не слишком выразительными чертами лица. Звали ее Вера Арнгольц.
Кроме них в кабинете присутствовал еще один человек – очень хорошо одетая и очень ухоженная дама лет пятидесяти со спокойным, немного высокомерным лицом. Серые, стального оттенка глаза Аллы Львовны Сташевской смотрели остро и дерзко, выдавая в ней женщину, привыкшую повелевать, и сверкали так, как способны сверкать только драгоценные камни. Деловой костюм дамы был небросок, но понимающий в этом толк человек мигом бы сообразил, что стоит он никак не меньше бриллиантовой булавки на вороте ее шелковой синей кофточки.
Девушка взглянула на заведующего и деловито осведомилась:
– Какого рода работа мне предстоит в первые недели?
– Первый месяц будет скорее ознакомительным, – ответил Игорь Константинович. – Хотя… я не совсем правильно выразился. Вы будете практикующим врачом, но работать станете под руководством опытного наставника. Кроме того, вы не сможете принимать участие в исследовательской работе клиники.
– И это продлится целый месяц?
Черневицкий кивнул:
– Да. Вам следует набраться терпения. Некоторые из аспектов исследовательской деятельности мы предпочитаем держать в секрете – до полного завершения исследований и опубликования их результатов. Но через месяц или два вы станете полноправным участником процесса.
Вера задумалась. Черневицкий и Сташевская не торопили ее с ответом, давая возможность поразмыслить.
На лице Сташевской застыла вежливая улыбка, но острый взгляд ясно говорил о том, что дама продолжает внимательнейшим образом изучать девушку. Ей, так же как и Черневицкому, хотелось убедиться в том, что выбор, который сделала клиника, пригласив Веру Арнгольц, был правильным.
Каждый ответ на вопрос, каждая реплика и каждое движение нового врача подвергались тщательному анализу. Пока для Веры открыто лишь то, что ей положено знать. Остальное – потом, быть может, через несколько месяцев, когда она освоится и станет в клинике «своей».
За три дня Черневицкий и Сташевская тщательно изучили биографию претендентки на вакантное место. Им известно, что мать Веры заболела белой горячкой и четыре года назад выбросилась из окна, что старшая сестра Ольга после смерти матери пустилась во все тяжкие, начав с вечеринок и легких наркотиков, а закончив панелью и клинической смертью. Знали они и то, что Вера, имевшая перед глазами печальный опыт матери и сестры, дала себе слово непременно выбиться в люди и что на выбор профессии повлияла болезнь матери, мучения которой проходили на глазах дочери.
Недобрав одного балла при поступлении в институт, Вера пошла на платное отделение. Чтобы оплачивать обучение, подрабатывала уборщицей, массажисткой, няней и даже сгребала навоз на подмосковной ферме. Девушка буквально ногтями выцарапывала себе входной билет в благополучное будущее. И скорее небо упадет на землю, чем она согласится пустить свою жизнь под откос.
Они знали о Вере все. Или почти все. И теперь им нужно было убедиться воочию, что они не ошиблись в своем выборе.
– Все это мне не очень нравится, – заговорила наконец Вера. – Честно говоря, я рассчитывала сразу включиться в исследовательскую работу. Не люблю сидеть сложа руки, когда другие трудятся.
Черневицкий и Сташевская переглянулись. Черневицкий заговорил снова.
– Вера Сергеевна, вы будете получать сто двадцать пять тысяч рублей в месяц плюс премиальные. Кроме того, после года работы получите возможность взять у клиники беспроцентный заем в сумме сто пятьдесят тысяч долларов на срок до десяти лет.
Сто двадцать пять тысяч в месяц? Беспроцентный заем? Вера надеялась, что ей удалось сохранить на лице невозмутимое выражение, но едва удержалась от глупой улыбки.
– Условия хорошие, – медленно и как бы задумчиво проговорила она.
Алла Львовна чуть заметно усмехнулась.
– Сколько дней вам нужно на обдумывание? – спросил Черневицкий.
– Я готова ответить прямо сейчас, – сказала Вера.
– И каков будет ваш ответ?
– Я согласна.
Заведующий клиникой улыбнулся.
– Нам нужна свежая кровь, Вера, – сказала доброжелательным голосом Алла Львовна. – И мы очень рассчитываем на вас.
Вера кивнула и ответила – серьезно и искренне:
– Вы не пожалеете, что остановили свой выбор на мне.
– Надеемся, что так и будет, – довольно кивнул Игорь Константинович. – Я хочу, чтобы вы правильно все поняли, Вера. В нашей клинике работает дружный коллектив врачей-единомышленников. Состав врачебного пула постоянен. В некотором роде, мы сделали для вас исключение. Любому коллективу нужна молодая кровь. Так что… Добро пожаловать в нашу семью!
Когда Вера покинула кабинет, Сташевская повернулась вместе с креслом к Черневицкому и спросила:
– Ну? Что вы о ней думаете?
– Она – то, что нам надо, – ответил Черневицкий. – Амбициозна, умна, упряма. Анализируя проблему, не руководствуется предубеждениями. Тщательно взвешивает все «за» и «против», но, решившись на что-то, уже не колеблется, а бросает свои ресурсы на решение поставленной задачи.
– Да. Но будут ли данные качества нам на руку?
– Уверен, что да. После стольких лет нищеты и адской работы она голодна, страшно голодна. Говорю вам, эта девушка – наш человек.
– Когда вы намерены ввести ее в курс дела?
– Еще не решил. Думаю, не раньше чем через месяц. Поначалу ее надо увлечь работой. Сделать так, чтобы наша клиника стала ей родным домом. Чтобы она держалась за нас руками и зубами. И тогда мы сможем направить ее энергию в нужное нам русло. Кроме того, необходимо тщательнее к ней присмотреться.
– Но девушка может начать догадываться. Как вы развеете ее подозрения, если таковые возникнут?
Черневицкий усмехнулся:
– Никак. Подозрения лишь подогреют ее интерес.
Сташевская чуть прищурила светлые недобрые глаза, обдумывая слова Игоря Константиновича, после чего спросила:
– А если вы ошибаетесь?
Черневицкий отвел взгляд и, нахмурившись, проговорил:
– Это будет прискорбно. В первую очередь – для нее.
– В первую очередь это будет прискорбно для нас с вами, – сказала Сташевская. – От нас ждут правильного выбора. Если мы ошибемся, я не поставлю на наши с вами жизни и ломаного гроша.
2
До сих пор дела шли довольно погано. За девять месяцев «одиночного плавания» вдали от отцовского бумажника и связанных с ним удовольствий Алексей Тенишев продал всего две картины. Да и те купили его бывшие приятели, для которых сумма в тысячу долларов не значила ровным счетом ничего. Они ежемесячно тратили на рестораны и ночные клубы в два раза больше. Теперь Алексею трудно было поверить, что и он когда-то вел подобный образ жизни.
Тенишев-старший выбился в люди из «простых прорабов», а сейчас его строительная фирма была самой крупной в Барнауле. Он хорошо помнил свое бедное детство, и ему казалось, что тратить деньги на развлечения – сущее безумие. В его представлении человек рождается для того, чтобы работать и зарабатывать.
Несколько лет бизнесмен скрепя сердце потакал «шалостям» сына, надеясь, что с возрастом парень образумится и станет «вполне приличным членом общества». Но тот не оправдал надежд отца, и пришлось пойти на крайние меры.
Громыхая по супермаркету тележкой, Алексей теперь должен был подсчитывать, хватит ли ему денег на хлеб, молоко и фрукты. Первое время он постоянно ошибался – отвыкшая от цифр голова не справлялась с расчетами. Стоя у кассы и откладывая в сторону «лишние» продукты, Тенишев сгорал от стыда. Ему казалось, что со всех сторон на него изумленно таращатся бывшие друзья. А среди их холеных физиономий торчит лицо его отца – загорелое, невозмутимое, со стальными холодными глазами и насмешливым ртом.
Иногда Алексей с тоской смотрел на свои картины, написанные год назад под действием кокаина или ЛСД. В них чувствовалась экспрессия. В них были дерзость и размах, в конце концов, а что в теперешних работах? Спокойная гармония, скудная палитра, избитые формы… И что с этим делать, совершенно непонятно.
Тенишев-младший убеждал себя, что все еще наладится. Размах и буйство красок придут, ведь талант его никуда не делся. Нужно просто немного переждать. Душа должна освоиться с новыми условиями. Освоиться и смириться. Вера сказала правильно: яркость пламени зависит не от количества дров, а от того, насколько сильно раздувают огонь. Надо научиться раздувать в себе огонь – ежедневно и ежечасно, а не бросать в топку все, что попадается под руку.
И все-таки от «дорожки» кокса он бы сейчас не отказался. Хотя бы для того, чтобы слегка воспрянуть духом и дождаться той чертовой «новой жизни», до которой остались считаные дни.
Отправляясь на переговоры в клинику, Вера была уверена в успехе – ведь не просто же так ей прислали приглашение. Если ее возьмут, перспективы откроются самые радужные. Нужно, чтобы хоть один из них двоих зарабатывал деньги. До тех пор, пока Алексей не схватит, наконец, удачу за хвост.
Вера воспитывалась в детдоме и любила повторять, что главный фундамент молодой семьи – забитый продуктами холодильник. После девяти месяцев жизни впроголодь Алексей готов был с ней согласиться.
Сидя с бутылкой пива в руке в обшарпанном кресле и пялясь в экран телевизора, Тенишев время от времени бросал тревожные, нетерпеливые взгляды на циферблат часов. И вот наконец в прихожей щелкнул замок. Алексей еле удержался, чтобы не вскочить и не броситься навстречу жене. Но это было бы не по-мужски. Мужчина должен быть сдержанным и сильным. Так учил отец. А Алексей, несмотря на то что между ним и отцом пробежала кошка, частенько вспоминал советы своего «старика».
Когда Вера появилась на пороге, он лишь повернул к ней голову и небрежно обронил:
– Ну как?
Вера прошла в комнату и рухнула на диван.
– Уф-ф… – вздохнула она и, взгромоздив кожаный рюкзачок на колени, блаженно откинулась на спинку дивана. – Устала. Ноги просто гудят. Дай хлебнуть!
Она протянула руку за пивом. Заполучив бутылку, сделала два больших глотка и перевела дух.
– Все-таки нелегкое это дело – ходить на собеседования, – произнесла она.
– Так ты получила работу? – спросил Алексей, скрывая нетерпение за небрежным тоном.
– И день сегодня какой-то мрачный, – продолжила Вера, – все тучи да тучи. Хорошо хоть дождик закончился. Слушай, Леш, а может, возьмем какой-нибудь фильм в прокате?
– Обязательно, – кивнул муж, начиная терять терпение. – Так что насчет работы?
– Понимаешь, там… – Внезапно Вера осеклась. Глаза ее блеснули странным блеском. – Слушай, Тенишев, а ты когда-нибудь пил французское шампанское?
– Да, много раз. Но сейчас даже не помню, какое оно на вкус. Так ты…
– У тебя есть возможность вспомнить!
Вера расстегнула рюкзачок, покопалась в нем, доводя мужа до белого каления, затем вынула бутылку и торжественно поставила ее на стол:
– Вуаля, как говорил французский психиатр Жан-Пьер-Мари Феликс!
Алексей изумленно уставился на бутылку. Затем перевел взгляд на жену, облизнул губы и хрипло проговорил:
– Ты с ума сошла? Знаешь, сколько оно стоит?
– Естественно! Я же сама его покупала!
Кровь прихлынула к щекам Тенишева. Он прищурился и порывисто проговорил:
– Подожди… Значит, ты получила работу?
Лишь сейчас Алексей понял, насколько сильно волновался за жену. Вера откинулась на спинку дивана и небрежно пожала плечами:
– Конечно. А ты во мне сомневался?
– И сколько?
– Чего сколько?
– Сколько платят?
– В месяц?
– Нет, в час!
– Ну… – протянула Вера и вдруг снова осеклась. – Черт, совсем забыла – у меня же есть сыр. Хотела взять какой-нибудь экзотический, как ты любишь, но вспомнила, что он воняет, и решила купить мааздам. Просто и со вкусом!
Алексей протянул к лицу Веры растопыренные пятерни.
– Арнгольц, – мрачно проговорил он, – я тебя сейчас задушу, и суд меня оправдает.
Вера заглянула в сверкающие глаза мужа и расхохоталась.
– Лешка, видел бы ты себя сейчас!
Тенишев схватил со стола бутылку и шутливо замахнулся.
– Сдаюсь! – крикнула Вера и, смеясь, подняла руки.
– Так сколько они тебе предложили?