Кадет королевы и другие рассказы

Призрачная рука

Возвращаются ли мертвые когда-нибудь на эту землю?

По этому поводу даже уважаемый и несентиментальный доктор Джонсон придерживался мнения, что утверждать, что они этого не делают, значило бы противоречить одновременным и неизменным свидетельствам всех эпох и народов, поскольку не было народа столь варварского и столь цивилизованного, среди которого не было бы людей, о которых рассказывали бы и которые не верили бы в явления мертвых.

– То, в чем сомневаются отдельные придирчивые люди, – добавляет он, – может очень мало ослабить общие доказательства, и некоторые, кто отрицает это своими языками, признаются в этом из-за своих страхов.

В августе прошлого года, во время турне по северу, я оказался с тремя друзьями в отеле «Скандинавия» в длинном и красивом Карле Йохане Гейде в Христиании. Одного дня или чуть больше нам хватило, чтобы «объехать» всех львов маленькой норвежской столицы – королевский дворец, величественное белое здание, охраняемое сутулыми норвежскими стрелками в длинных плащах, с широкими полями и зелеными плюмажами; огромное кирпичное здание, где был штурм, и где красный лев изображен на всем, от королевского трона до ведерка для угля у привратника; замок Аггерхейс и его небольшая оружейная, с единственной кольчугой и длинными мушкетами шотландцев, павших при Ромсдале. Кроме этого больше нечего смотреть; и когда маленькие сады Тиволи закрываются в десять, вся Христиания засыпает до рассвета следующего утра.

Поскольку английские экипажи в Норвегии были совершенно бесполезны, мы заказали для отъезда четыре местных кареты, так как намеревались отправиться в дикую горную местность под названием Доврефельд, когда задержка с прибытием некоторых писем вынудила меня задержаться на два дня дольше моих спутников, которые обещали ждать меня в Роднес, недалеко от начала великолепного Рансфьорда; и эта частичная разлука с последующим обстоятельством необходимости путешествовать в одиночку по совершенно незнакомым мне районам, имея лишь очень слабое знание языка, стали поводом для истории, которую я собираюсь рассказать.

В фешенебельных отелях Христиании фуршет заканчивается к двум часам дня, поэтому около четырех пополудни я покинул город, улицы и архитектура которого напоминают участки Тоттенхэм-Корт-роуд с редкими фрагментами старого Честера. В моей карриоле, комфортабельной двуколке, находились мой чемодан и футляр для оружия; все это вместе со всей моей персоной, да и сам кузов экипажа, было накрыто одним из тех огромных брезентовых плащей, которые компания carriole поставила на прилавок магазина.

Хотя дождь начал лить с необычной для скандинавов силой и густотой, когда я оставил позади город, покрытый красной черепицей, со всеми его шпилями из зеленой меди, я не мог не быть поражен смелой красотой пейзажа, когда сильная маленькая лошадка быстрым шагом несла легкую повозку по дороге. Неровная горная дорога, окаймленная естественными лесами из темных и торжественных на вид сосен, перемежающихся изящными серебристыми березами, зелень листвы которых сильно контрастировала с синевой узких фиордов, открывавшихся со всех сторон, и с цветами, в которые были выкрашены похожие на игрушки деревенские домики: их деревянные стены всегда были снежно-белыми, а черепичные крыши – огненно-красными. Даже некоторые деревенские шпили носили тот же кровавый оттенок, представляя, таким образом, особую особенность пейзажа.

Дождь усилился до неприятной степени; день, казалось, сменился вечером, а вечер – ночью раньше, чем обычно, в то время как густые массы тумана скатывались с крутых склонов лесистых холмов, над которыми повсюду и во всех открывающихся перспективах, подобно морю шишек, раскинулись мрачные ели. И по мере того, как домов становилось все меньше и они удалялись друг от друга, и ни одного странника не было видно на горизонте, а ориентироваться мне помогала только карманная карта моего «Джона Мюррея», я вскоре убедился, что вместо того, чтобы следовать маршрутом в Роднес, я нахожусь где-то на берегах Тири-фиорда, по меньшей мере три норвежские мили (то есть двадцать одна английская) в противоположном направлении, моя маленькая лошадка измучена, дождь все еще льет непрерывным потоком, ночь уже близка, а вокруг меня повсюду потрясающие горные пейзажи. Я находился в почти круглой долине (окруженной цепью холмов), которая открылась передо мной после выхода из глубокой пропасти, в которую входит дорога, недалеко от места, которое, как я впоследствии узнал, носит название Крогклевен.

Из-за крутизны дороги и некоторого износа упряжи моей наемной повозки колеса разболтались, и я оказался с бесполезной теперь лошадью и повозкой вдали от любого дома, усадьбы или деревни, где я мог бы починить повреждения или найти укрытие. Дождь все еще продолжался, льющий, как водный поток. Густой, косматый и непроходимый лес из норвежской сосны возвышался вокруг меня, тени деревьев казались еще темнее из-за необычного мрака ночи.

Оставаться тихо в повозке было неподходящим решением для такого нетерпеливого темперамента, как мой; я отвел двуколку в сторону от дороги, накрыл брезентом свой небольшой багаж и оружейный ящик, привязал к пони и отправился пешком, окоченевший, измученный и усталый, на поиски помощи. И, хотя я был вооружен только норвежским складным ножом, я не боялся воров или нападения.

Идя пешком по дороге под проливным дождем, в шотландском пледе и клеенке, которые теперь были моей единственной защитой, я вскоре заметил боковую калитку и маленькую аллею, указывавшие на близость жилища. Пройдя около трехсот ярдов, лес стал более открытым, передо мной появился свет, и я обнаружил, что он исходит из окна на первом этаже небольшого двухэтажного особняка, полностью построенного из дерева. Створка, разделенная посередине, была не заперта на засов и стояла частично и самым заманчивым образом открытой; зная, насколько гостеприимны норвежцы, я, не утруждая себя поисками входной двери, перешагнул через низкий подоконник в комнату (в которой не было жильцов) и огляделся в поисках звонка, забыв, что в этой стране, где нет каминных полок, его обычно можно найти за дверью.

Пол, разумеется, был голый и выкрашен коричневой краской; высокая немецкая печь, похожая на черный железный столб, стояла в углу на каменном блоке; дверь, которая, очевидно, вела в какую-то другую комнату, открывалась посередине с помощью одной из причудливых ручек, характерных для деревни. Вся мебель была из простой норвежской сосны, покрытой густым лаком; оленья шкура, расстеленная на полу, и еще одна на мягком кресле были единственной роскошью; а на столе лежали «Иллюстрет Тиденде», «Афтонблат» и другие утренние газеты, а также пенковая трубка и кисет с табаком – все это свидетельствовало о том, что кто-то недавно выходил из комнаты.

Я только успел окинуть все эти детали беглым взглядом, когда вошел высокий худощавый мужчина джентльменской наружности, одетый в грубый твидовый костюм и алую рубашку с расстегнутым воротом – простой, но элегантный костюм, который он, казалось, носил с естественной грацией, потому что не каждый мужчина может так одеваться и при этом сохранять видимость отличия. Сделав паузу, он посмотрел на меня с некоторым удивлением и вопросительностью, когда я начал свои извинения и объяснения по-немецки.

– Талер Данско-норвежский, – коротко ответил он.

– Я не могу бегло говорить, но…

– Тем не менее, добро пожаловать, и я помогу вам в продолжении вашего путешествия. А пока вот коньяк. Я старый солдат и знаю, что такое полноценная столовая, а также индийский табак на мокром бивуаке. К вашим услугам трубка.

Я поблагодарил его и (пока он отдавал распоряжения своим слугам отправиться за повозкой и лошадью) стал наблюдать за ним повнимательнее, потому что что-то в его голосе и взгляде глубоко заинтересовало меня.

В его чертах, которые были красивыми и с очень легкой орлиной горбинкой, было много меланхолии от разбитого сердца – чего-то, что указывало на скрытую печаль. Лицо у него было бледное и изможденное; волосы и усы, хотя и пышные, были совершенно белыми, но на вид ему было не больше сорока лет. Глаза у него были голубые, но без мягкости, со странно проницательным и печальным выражением, и временами в них внезапно появлялся испуганный взгляд, отдающий испугом, или болью, или безумием, или всем вместе взятым. Это неприятное выражение в значительной степени нивелировало симметрию лица, которое в остальном, очевидно, было прекрасным. Внезапно, когда я сбросил несколько своих промокших шарфов, по нему, казалось, разлился свет, и он воскликнул:

– Вы говорите по-датски и по-английски тоже, я знаю! Вы совсем забыли меня, герр капитан? – добавил он, с доброжелательной энергией сжимая мою руку. – Разве вы не помните Карла Хольберга из датской гвардии?

Голос был тот же, что и у некогда счастливого, жизнерадостного молодого датского офицера, чей веселый нрав и буйство духа делали его похожим на сумасброда, который имел обыкновение угощать шампанским придворных дам и балерин Хоф-Гарден, которому отдали свое сердце многие красивые датские девушки и который, как говорили, однажды имел наглость начать флирт с одной из королевских принцесс, когда нес караул во дворце Амалиенборг. Но как мне было примириться с этой переменой, с появлением многих лет преждевременного старения, которые произошли с ним?

– Я прекрасно помню вас, Карл, – сказал я, когда мы пожимали друг другу руки, но мы так давно не виделись; более того, извините меня, но я не знал, находитесь ли вы в стране живых.

Странное выражение, которому я не могу дать определения, появилось на его лице, когда он сказал тихим, печальным тоном:

– Бывают времена, когда я не знаю, принадлежу ли я к живым или к мертвым. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы были счастливы, двадцать лет с тех пор, как я был ранен в битве при Идштедте, а кажется, что прошло двадцать веков.

– Старый друг, я действительно рад снова встретиться с вами.

– Да, стариком вы можете называть меня по правде, – сказал он с грустной усталой улыбкой, дрожащей рукой проводя по своим побелевшим локонам, которые, как я помнил, были насыщенного каштанового цвета.

Теперь всякой сдержанности пришел конец, и мы быстро вспомнили десятки и больше прошлых сцен веселья и удовольствий, которыми наслаждались вместе до Голштинской кампании, в Копенгагене, этом самом восхитительном и веселом из всех северных городов; и, под влиянием воспоминаний, его теперь увядшее лицо казалось просветлело, и часть его прежнего выражения вернулась обратно.

– Это ваше место для рыбалки или охоты, Карл? – спросил я.

– Ни то, ни другое. Это мое постоянное пристанище.

– В этом месте, таком сельском, таком уединенном? Ах! Вы стали Бенедиктинцем, влюбились в деревне и так далее, но я не вижу никаких признаков…

– Тише! Ради бога! Вы не знаете, кто нас слышит, – воскликнул он, и ужас отразился на его лице; и он убрал руку со стола, на котором она лежала, с необъяснимой нервной внезапностью, как будто к ней прикоснулись горячим железом.

– Что такое? Мы не можем говорить о таких вещах? – спросил я.

– Вряд ли здесь или где-либо еще для меня, – бессвязно сказал он. – Затем, подкрепив себя бокалом крепкого коньяка и пенящейся сельтерской, он добавил, – вы знаете, что моя помолвка с моей кузиной Марией Луизой Виборг была расторгнута – какой бы красивой она ни была, возможно, она остается и сейчас, ибо даже двадцать лет не смогли уничтожить прелесть ее черт лица и яркость выражения, но вы не знаете почему.

– Я думал, вы плохо обошлись с ней, а на самом деле вы сошли с ума.

По его лицу пробежала судорога. Он снова отдернул руку, как будто его ужалила оса или что-то невидимое коснулось ее. Он сказал:

– Она была очень гордой, властной и ревнивой.

– Ее, конечно, возмутило, что вы открыто носите кольцо с опалом, которое принцесса бросила вам из окна дворца…

– Кольцо… кольцо! О, не говорите об этом! – сказал он глухим голосом. – Сумасшедший? Да, я был сумасшедшим – и все же я не сумасшедший, хотя я пережил и даже сейчас переживаю то, что разбило бы сердце Хольгера Данске! Но вы услышите, если я смогу рассказать это связно и без прерываний, причину, по которой я бежал от общества и мира, и на все эти двадцать несчастных лет похоронил себя в этом горном уединении, где лес нависает над фиордом, и где ни одно женское лицо никогда не улыбнется мне!

Короче говоря, после некоторого размышления и множества невольных вздохов – и по настоянию, когда решимость раскрыть себя поколебалась, – Карл Хольберг рассказал мне небольшую историю, настолько необычную и дикую, что, если бы не печальная серьезность или напряженная торжественность его манер и атмосфера совершенной убежденности, которую несли его манеры, я должен был бы посчитать его совершенно… сумасшедшим!

– Мария Луиза и я должны были пожениться, как вы помните, чтобы излечить меня от всех моих шалостей и дорогих привычек – сам день был назначен; вы должны были быть шафером и выбрать набор драгоценностей для невесты в Конгенс-Найторре, но война, разразившаяся в Шлезвиг-Гольштейн вывела мой гвардейский батальон на поле боя, куда я отправился без особого сожаления, поскольку это касалось моей невесты; ибо, по правде говоря, мы оба были несколько утомлены нашей помолвкой и не подходили друг другу: так что не обошлось без обид, холодности и даже ссор, пока соблюдение приличий не наскучило нам.

Я был с генералом Крогом, когда произошла решающая битва при Идштедте между нашими войсками и германизирующимися голштинцами под командованием генерала Виллизена. Мой гвардейский батальон был отделен от правого фланга с приказом наступать из Зальбро в тыл голштинцам, в то время как центр должен был быть атакован, пронзен, а батареи за ним взяты на острие штыка, и все это было блестяще выполнено. Но перед этим меня послали с приказом развернуть мою роту в боевом порядке в заросли, которые покрывали холм, увенчанный разрушенным зданием, частью старого монастыря с уединенным могильником.

Незадолго до того, как мы открыли огонь, мимо нас, по-видимому, проходили похороны знатной дамы, и я отвел своих людей в сторону, чтобы освободить место для открытого катафалка, на котором лежал гроб, покрытый белыми цветами и серебряными коронами, а за ним стояли ее служанки, одетые в черные плащи как обычно, они несли венки из белых цветов и бессмертников, чтобы возложить их на могилу. Желая, чтобы эти скорбящие двигались как можно быстрее, чтобы они не попали под пушечный и мушкетный огонь, моя рота открыла огонь с расстояния шестисот ярдов по голштинцам, которые наступали с большим воодушевлением. Мы вели с ними перестрелку больше часа, в долгих ясных сумерках июльского вечера, и постепенно, но со значительными потерями, гнали их через чащу и через холм, на котором стоят развалины, когда пуля просвистела через отверстие в полуразрушенной стене и попала в цель, мне в затылок, чуть ниже моей шапки из медвежьей шкуры. Казалось, вокруг меня вспыхнули тысячи звезд, затем наступила темнота. Я пошатнулся и упал, полагая, что смертельно ранен; благочестивый призыв задрожал на моих губах, рев красной и далекой битвы стих, и я стал совершенно бесчувственным.

Как долго я лежал так, я не знаю, но когда я представил, что возвращаюсь к жизни и к миру, я оказался в красивой, но довольно старомодной квартире, одна часть которой была завешена гобеленами, а другая – богатыми драпировками. Приглушенный свет, который исходил, я не мог определить откуда, заполнил его. На буфете лежали мой меч и шапка датской гвардии из бурой медвежьей шкуры. Очевидно, меня унесли с поля боя, но когда и куда? Я растянулся на мягком кресле или кушетке, и мое форменное пальто было распахнуто. Кто-то любезно поддерживал мою голову – женщина, одетая в белое, как невеста; молодая и такая прелестная, что пытаться как-либо описать ее кажется тщетным!

Она была похожа на причудливые портреты красивых девушек, которые иногда можно увидеть, потому что она была божественна, совершенна, как мечта какого-нибудь энтузиаста или самое счастливое представление художника. Долгий вздох, вызванный восхищением, восторгом и болью от моей раны, вырвался у меня. Она была такой изысканно белокурой, нежной и бледной, среднего роста и хрупкой, но очаровательно округлой, с совершенными руками и чудесными золотистыми волосами, которые волнистой массой ниспадали на лоб и плечи и из-под которых выглядывало ее пикантное личико, как из шелкового гнездышка. Я никогда не забуду это лицо, и мне не позволят этого сделать, по крайней мере, пока длится жизнь, – добавил он со странным искажением черт, выражавшим скорее ужас, чем пыл. – Оно всегда перед моими глазами, во сне или наяву, запечатлено в моем сердце и в моем мозгу! Я попытался встать, но она успокоила или остановила меня ласковым жестом, как мать своего ребенка, в то время как ее яркие сияющие глаза мягко улыбались мне, возможно, больше с нежностью, чем любовью; в то время как во всем ее облике было много достоинства и уверенности в себе.

– Где я? – был мой первый вопрос.

– Со мной, – наивно ответила она, – разве этого недостаточно?

Я поцеловал ей руку и сказал:

– Пуля, я помню, сразила меня в месте захоронения на дороге в Салбро – странно!

– Почему странно?

– Я люблю бродить среди могил, когда бываю в задумчивом настроении.

– Среди могил, почему? – спросила она.

– Они выглядят такими мирными и тихими.

– Смеялась ли она над моей непривычной серьезностью, но такой странный огонек, казалось, заиграл в ее глазах, на зубах и на всем ее прекрасном лице? Я снова поцеловал ее руки, и она оставила их в моих. Обожание начало наполнять мое сердце и глаза и едва слышно слетать с моих губ; ибо необычайная красота девушки сбивала меня с толку и опьяняла; и, возможно, меня ободрил прошлый успех не в одном любовном романе. Она попыталась отдернуть руку, сказав: