Кадет королевы и другие рассказы

Тогда казалось, что на зеленых дорожках всегда лето, но сейчас была суровая зима. Я не просил никаких объяснений, и мне их не предложили; но я чувствовал, что Бесси, когда-то такая любящая и игривая, теперь стала холодной, сдержанной и застенчивой.

На следующий день было Рождество. Наш камин был украшен зелеными ветками, листьями остролиста и огромными веточками омелы. Я услышал веселый перезвон курантов на старой башне приходской церкви.

Это было ясное, холодное, снежное и морозное, но сердечное старое английское Рождество; и лица сияли, руки пожимались, а друзья и соседи высказывали теплые пожелания, когда мы шли по аллеям из остролиста по хрустящей, покрытой инеем траве: мама, Бесси и я. И снова, как в детстве, я услышал, как наш румяный настоятель проповедовал против мирской гордыни и роскоши, которыми он наслаждался в полной мере на протяжении всей своей долгой жизни.

Смуглого незнакомца, постоянного спутника, приятеля и наставника сквайра, чьи странные манеры и порочные замашки принесли ему в деревне прозвища Плутон и Крючконосый, в этот день не было с семьей священника; и я узнал, что он остановился в деревенской гостинице. Было очевидно, хотя мы читали одну и ту же книгу, что мысли Бесси были не о небесах и не обо мне, потому что я часто ловил взгляды, которыми обменивались капитан Райкс и она, и в них сквозил тайный умысел.

Я просидел проповедь пастора в молчаливом унынии и в унынии вернулся домой – угрюмый и недовольный парень, мечтающий вернуться в штаб-квартиру или куда угодно, только не в Уэлд-оф-Кент.

Бесси, похоже, не очень-то заботилась о моих лентах. Почему она должна это делать? Я был всего лишь жалким бомбардиром и не мог преподнести ей таких богатых подарков, как те жемчужные капли, которые я сейчас обнаружил в ее ушах.

– Подарок от капитана Райкса, Боб, – сказала мама, добрая, простодушная душа. – Но я не думаю, что ей следовало показывать их до дня своей свадьбы.

В тот момент у меня в горле застрял кусок маминых рождественских клецок, и я чуть не поперхнулся.

Омела висела над нашими головами, но я никогда не претендовал на игривую привилегию, которую она предоставляла. Разве не произошла какая-то ужасная перемена, когда я не осмелился или презрел поцеловать Бесси, даже в шутку? Чужие поцелуи были на ее губах, и поэтому они больше не имели для меня очарования!

Днем и ночью страх и сомнение преследовали меня, в то время как надежда, с ее сотнями форм и множеством оттенков, больше не возвращалась. Задумчивые, молчаливые и меланхоличные мысли, казалось, поглощали меня; и все же время тянулось медленно и тягостно, ибо лживость и непостоянство Бесси были первым воспоминанием утром, последним ночью и источником многих мучительных снов в промежутках. Все приливы и отливы чувств или эмоций, которые мучают влюбленного, я пережил. Мои страдания были очень велики; и из такого веселого, выносливого и опытного стрелка, каким когда-либо был «Ланкастер» или «Армстронг», я превращался в сущую тряпку, помешанное на луне создание, «чистокровного осла», как назвал бы меня Том Инчес, – и все из любви к Бесси Лейборн.

Каким бы коротким ни было мое пребывание дома, Бесси могла уделять мне очень мало своего общества. Моя ревность больше не скрывалась, и я больше не мог сомневаться в том, что у нее были тайные встречи с нашим оруженосцем. Затем последовали слезы, упреки и горечь, сопровождаемые обещаниями, что она больше не встретится с ним; и самым убедительным языком, на какой я был способен, я рассказал ей об опасностях, которым она подвергалась, об отчаянном характере Валентина Райкса, о его безумных оргиях и разгуле, об азартных играх, выпивке, пении, ругани и улюлюканье, которые сопровождали ужины, которые они с Крючконосым устраивали почти каждую ночь в уединенном домике на территории дома священника.

– О, Боб, не беспокойся, – умоляюще говорила она сквозь улыбки и слезы. – Ужасно, когда тебе постоянно говорят, что ты должна выйти замуж за одного конкретного молодого человека.

– Ты хочешь сказать, Бесси, что мама напоминает тебе о нашей помолвке?

– Ну, да.

– Ты непостоянна, Бесси.

– Мой бедный Боб, ты небогат, как и я.

– Отсюда твое непостоянство, но, о, Бесси, не думай, что я хочу сделать из тебя жену солдата. Я надеюсь на лучшие дни и остепенюсь дома. О, Бесси, моя родная Бесси, послушай меня и внемли мне.

И поэтому она слушала меня, и понимала меня, а потом ускользала, чтобы назначить свидание моему сопернику.

Раз или два Бесси сердилась на меня и отваживалась защищать сквайра, возлагая вину за все его злодеяния на его друга или наставника – мрачного Мефистофеля, который всегда был на его стороне. Ее защита вывела меня из себя. От слез она перешла к насмешкам, а я ответил презрением.

Мы расстались в горячем гневе, и с совершенным хаосом в голове, вихрем, и уже раскаиваясь в своей жестокости или опрометчивости, я угрюмо шагал по заросшим остролистом аллеям, пока внезапный поворот не привел меня лицом к лицу с капитаном Райксом и его темноволосым другом, которые были увлечены близкой и серьезной беседой.

Мысль о честном и мужественном увещевании овладела мной, и, почтительно прикоснувшись к фуражке, как подобает офицеру, я сказал:

– Капитан Райкс, могу я поговорить с вами?

– Конечно… хоу! – протянул он, в то время как его друг отстранился, разглядывая меня со своей странной, злобной, но ужасной улыбкой. – Чем я могу, хо-хо, служить вам?

– Это касается дела, сэр, которое очень близко моему сердцу.

Он окинул меня спокойным, но озадаченным взглядом через свой монокль и ответил:

– Хо… я видел тебя раньше. Как поживает твоя хорошенькая кузина Бесси Лейборн сегодня утром, надеюсь, хорошо?

– Я хотел бы поговорить о Бесси, сэр, – сказал я с серьезностью, которая заставила его вздрогнуть и слегка покраснеть, но лишь слегка, поскольку он был одним из тех серьезных, самодовольных, впечатлительных «снобов», которые презирают проявлять малейшие эмоции. Однако, в конце концов, ему стало не по себе, и он подергал себя за длинные усы, когда я сказал:

– Капитан Райкс, моя кузина Бесси – моя нареченная жена; и, хотя я всего лишь бедный рядовой (или немногим больше), я должен настоятельно просить, сэр, да, просить, чтобы вы перестали преследовать ее, приставать к ней или встречаться с ней, поскольку у меня есть веские основания подозревать, что вы это делаете, потому что, хотя Бесси и искренняя девушка, ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому я спрашиваю вас, сэр, как джентльмена, как моего товарища, хотя наши звания далеки друг от друга, могут ли ваши намерения быть честными в этом вопросе?

– Ей-богу! Я скажу тебе, в чем дело, мой добрый приятель, – сказал он, поигрывая хлыстом для верховой езды. – Я прислушивался к твоим дерзким советам, твоему бесцеремонному вмешательству в мои передвижения до сих пор, не перекладывая это на твои плечи, но остерегайся, как бы ты снова не заговорил со мной на эту тему.

Страсть и ревность ослепили меня, и, потрясая рукой перед его лицом, я сказал:

– Капитан Райкс, клянусь вашей жизнью, не шутите ни с ней, ни со мной!

Он никогда не терял самообладания, но сказал с улыбкой:

– Очень хорошо, но довольно дерзко для рядового, браконьера, бродяги!

При этих словах я услышал странный смех Крючконосого, и, пока он звенел у меня в ушах, я повалил сквайра на землю, и он лежал так неподвижно, словно его прикончила двенадцатифунтовая пуля. Затем я намеренно зашагал прочь.

Теперь у меня были смутные опасения. Он мог бы арестовать меня по обвинению в нападении или сообщить в штаб за нанесенный удар, хотя на нем не было формы, но он не сделал ни того, ни другого, поскольку в ту ночь уехал из «Уилд» в Лондон; и мы с мамой сидели, глядя друг на друга в тревоге и горе – наша Бесси исчезла!

Некоторые из наших соседей видели ее возле железнодорожной станции Юго-Восточной линии с Валентином Райксом и его таинственным другом Крючконосым: и с того часа все ее следы были потеряны!

Она бросила меня холодно и бессердечно, как и старую мать, которая всегда была для нее больше, чем просто матерью.

Так прошло последнее Рождество, которое мне предстояло провести в старой Англии.

Я вовремя справился с этим. Я не терял надежды, что смогу вернуть Бесси и подружиться с ней еще раз. Но я мало что мог сделать, будучи всего лишь бедняком с двумя шиллингами в день и лишним пенни на пиво. Но даже эта надежда рухнула, когда в августе следующего года мне было приказано отправиться с осадным обозом в Севастополь, и я отплыл из Саутгемптона на транспортном судне «Балморал» из Халла, имевшем на борту целую артиллерийскую батарею и сто десять прекрасных лошадей.