- -
- 100%
- +
Глава 1: Пробуждение в реторте
Первым вернулось обоняние.
Аммиак — резкий, щиплющий, как нашатырь, только гуще. Под ним — сладковатый оттенок горелой органики. Дальше — что-то маслянистое, тяжёлое, похожее на анилин, но с металлическим привкусом, которого у анилина быть не может. И ещё один слой, самый странный: запах, который Артём Черданцев не мог идентифицировать вообще. Тёплый, мерцающий, как будто пахло электричеством после грозы, только не озоном — чем-то живым.
Он открыл глаза и сразу пожалел об этом.
Свет бил под углом — серый, пыльный, из окна, затянутого бычьим пузырём вместо стекла. Артём лежал на каменном полу лицом вниз, в луже чего-то маслянистого. Левая щека горела — контактный дерматит, автоматически отметил мозг, — ладони тоже. Он оторвал голову от пола и мир качнулся.
Лаборатория. Это была лаборатория — в этом Артём не сомневался, несмотря на полное отсутствие хоть одного знакомого предмета. Стеклянные колбы — разбитые, большей частью — стояли на деревянных стеллажах вдоль стен. Не боросиликатное стекло, не Pyrex, а что-то мутноватое, с пузырями, выдутое вручную. Медные трубки тянулись от потолка к чему-то вроде перегонного куба, только с тремя горлышками вместо одного. На полу — россыпь кристаллов, бурая каша из порошков, и повсюду — осколки.
Артём сел. Голова гудела. Он ощупал карманы — пусто. Телефон, бумажник, ключи, пропуск в институт — всё исчезло. Одежда на месте: джинсы, рубашка под лабораторным халатом, правда, халат был мокрый и пах тем самым неопознанным запахом. Очки — на месте, на носу, одна дужка погнута. Он расправил её пальцами и огляделся внимательнее.
Не его лаборатория. Не его институт. Не его страна, судя по архитектуре — толстые стены из грубо тёсаного камня, деревянные перекрытия, всё закопчённое и старое. Не кино, не розыгрыш. Розыгрыши не пахнут так. Контактный дерматит тоже невозможно подделать.
Артём поднялся, опираясь на стеллаж. Руки дрожали. Он заставил себя не думать о том, где он, и сосредоточился на том, что видит. Профессиональная деформация фармхимика: когда не понимаешь ситуацию — описывай её. Классифицируй. Маркируй.
Он подошёл к ближайшему уцелевшему стеллажу. Склянки с притёртыми крышками, подписанные от руки — чернилами, не маркером. Буквы незнакомые, но... нет. Знакомые. Латиница? Нет, что-то среднее между латиницей и кириллицой, и он мог это читать. Это было странно, но не страннее всего остального.
«Сульфур ректификатус». «Эссенция меркуриуса». «Нигредо, фаза 2».
Алхимия. Артём усмехнулся, и усмешка вышла больной. Он стянул с полки склянку с надписью «Сульфур ректификатус», вытащил пробку, понюхал. Сера. Обычная, очищенная, мелкого помола. Следующую — «Эссенция меркуриуса». Он ожидал ртуть, но в склянке была серебристая жидкость, слишком лёгкая для ртути, и она слабо мерцала.
Он наклонил склянку. Жидкость двигалась неправильно — текла вверх по стенке, против гравитации, и медленно стекала обратно. Артём замер с пузырьком в руке.
— Положи, — сказал голос за спиной.
Артём обернулся. В дверном проёме стоял старик — невысокий, кряжистый, с бородой до пояса и руками, покрытыми пятнами, какие бывают у людей, годами работающих с реактивами. На нём был кожаный фартук поверх латаной рубахи. В правой руке он держал каменный пестик размером с небольшую дубинку.
— Положи, — повторил старик. — Это третичный меркуриус. Если уронишь, он сожжёт пол до фундамента.
Артём осторожно поставил склянку обратно.
— Я не вор, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим.
— Все воры так говорят. — Старик не опускал пестик. — Как ты попал сюда? Дверь была заперта. Охранный круг на пороге не сработал. Ты — что?
Хороший вопрос. Артём и сам хотел бы знать ответ. Последнее, что он помнил: вечер среды, лаборатория Института психофармакологии, серия опытов с новым ингибитором обратного захвата — рутина. Затем показания на осциллографе поплыли, реагенты в колбе изменили цвет на тот, которого в спектре не существует, и — вспышка. Падение. Запах электричества.
— Я не знаю, — сказал Артём. — Я был в своей лаборатории. Потом — здесь.
Старик прищурился.
— В какой лаборатории?
— Институт психофармакологии. Отдел синтеза. Я работал с ингибиторами моноаминоксидазы.
Слова упали в тишину, как камни в колодец. Старик явно не понял ни одного, но глаза его сузились не от непонимания — от напряжённого внимания. Артём это заметил. Старик был не глуп.
— Ты алхимик? — спросил тот.
— Химик.
— Это одно и то же.
— Нет, это не... — Артём осёкся. Ладно. Не время для академических дискуссий. — Нечто вроде. Я работаю с веществами.
Старик опустил пестик. Не до конца — переложил в левую руку.
— Покажи.
— Что показать?
— Что ты знаешь.
Артём посмотрел на разгромленный стеллаж. Снял с полки первую склянку — порошок, белый, мелкодисперсный. Открыл, понюхал. Слабый кислотный запах.
— Салициловая кислота, — сказал он. — Или что-то очень близкое. У вас это как называется?
Старик моргнул.
— «Ивовый цвет». Ты определил по запаху?
— По запаху, цвету и дисперсности. — Артём взял следующую. Жёлтые кристаллы. — Это сера, она же у вас «сульфур». Вот это, — он указал на синий порошок на верхней полке, — похоже на сульфат меди. Пентагидрат, судя по оттенку. — Он взял ещё одну склянку, открыл, осторожно втянул воздух. — Камфора. Терпеноид. У вас, наверное, «лунный дух» или что-нибудь в этом роде.
— «Белое дыхание», — тихо сказал старик. Пестик опустился окончательно. — Ты назвал четыре субстанции по органам чувств за полминуты. Я тридцать лет в Ордене этому учился.
— Я шесть лет учился в университете и десять работал, — ответил Артём. — Это не магия. Это опыт.
— А вот это, — старик указал на мерцающую серебристую жидкость, — ты объяснить сможешь?
Артём посмотрел на склянку с «третичным меркуриусом». Жидкость снова текла по стенке вверх.
— Нет, — признал он. — Этого я объяснить не могу.
Старик помолчал. Потом протянул руку.
— Ефрем. Бывший алхимик Ордена Чистоты. Очень бывший.
— Артём. Бывший сотрудник Института психофармакологии. Видимо, тоже очень бывший.
Рукопожатие было крепким. Руки Ефрема пахли серой и ещё чем-то — тем самым запахом, который Артём не мог опознать. Тёплым. Мерцающим. Живым.
---
Ефрем дал ему воды — глиняный кувшин, привкус мела — и сказал ждать. Сам спустился вниз, долго гремел чем-то. Вернулся с мешком, в который собрал осколки с пола.
— Пойдём. Тебе надо увидеть город.
— Зачем?
— Чтобы ты понял, куда попал. И перестал делать вид, что справляешься.
Артём хотел возразить, но промолчал. Старик был прав.
Мельница стояла на холме, на самом краю города, где мощёные улицы переходили в просёлки, а дома — в заросшие пустыри. Крылья мельницы не крутились — одно было сломано, второе затянуто холстиной. Ефрем, как выяснилось, давно не молол зерно. Мельница служила ему домом и лабораторией, а всё, что видели соседи, — чудаковатый старик, от которого иногда воняет серой.
Дорога в город заняла четверть часа. Тервин начался с кособоких домов, вросших в землю, с огородами на крышах и бельём, натянутым поперёк узких проулков. Артём шёл рядом с Ефремом и впитывал.
Булыжная мостовая, отполированная тысячами подошв. Канавы по обочинам — вонь сточных вод, мухи, бурая жижа. Женщина вылила помойное ведро из окна второго этажа; Ефрем привычно шагнул в сторону, Артём не успел и получил брызги на ботинок. Вонь была средневековой — без канализации, без хлорки, без антибиотиков. Артём подумал о тифе, потом о холере, потом напомнил себе, что здесь есть алхимия, и холеры может не быть вовсе. А может, есть что-то хуже.
Нижний город переходил в Средний постепенно. Дома становились выше, камень — светлее, улицы — шире. Появились лавки с вывесками: пекарь, кожевник, свечная мастерская. И первая аптека — каменное здание с зелёным крестом на двери. Не медицинским — алхимическим: крест был вписан в круг, а в круге вились символы, которые Артём пока не умел читать.
У аптеки стояла очередь — полдюжины человек, большей частью пожилых, терпеливо мёрзнущих у закрытой двери. Артём замедлил шаг, но Ефрем потянул его за рукав.
— Аптека Ордена. Всё по лицензии, всё по рецепту, всё втридорога. С самой чумы так. — Он не обернулся. — Завтра покажу подробнее. Сегодня — только смотри.
Дальше — мост через реку. Каменный, широкий, с перилами, на которых сидели голуби. На середине моста — пост: четверо в тёмно-серых плащах. Орден Чистоты. У каждого — жезл длиной с предплечье, тускло мерцающий на конце. Один из дозорных остановил торговца с тележкой, открыл мешок, что-то понюхал, кивнул. Торговец прошёл. Следующего — женщину с корзиной — просто пропустил, не глядя.
— Орден Чистоты, — сказал Ефрем тихо. — Дозорные. Следят, чтобы никто не варил, не торговал, не дышал без лицензии.
— Полиция?
— Хуже. Полиция ловит преступников. Эти — ловят всех, кто думает не так. — Ефрем отвёл взгляд от патруля. — Не пялься. Они запоминают лица.
Они прошли мимо, не привлекая внимания. На левом берегу город менялся: широкие улицы, высокие дома с балконами, что-то похожее на ратушу с медным куполом. Алхимические фонари — медные столбы с шарами наверху, внутри которых плавал мутноватый свет. Не электричество, не газ — что-то иное. Тот самый мерцающий запах, который Артём уже начинал различать.
Он остановился у одного фонаря, потянулся.
— Не трогай, — сказал Ефрем. — Там эфирное масло с виталисом. Обожжёт.
Артём убрал руку. Виталис. Он запомнил слово.
Они вернулись на мельницу другой дорогой — через Верхний город, потом по тропинке вдоль городской стены. Артём шёл молча, и молчание было рабочим — он сортировал впечатления. Город с населением тысяч в пятьдесят, может больше. Технологический уровень — пятнадцатый век, если не считать алхимии. Алхимия заменяет электричество, медицину, часть промышленности. Контролируется монополией, которая имеет полицейскую и, вероятно, судебную власть. Рынок замкнут. Конкуренции нет.
Он знал эту модель. Видел её в отчётах о фармрынке Индии до дженериковой революции. Видел в истории Ост-Индской компании. Монополия на ключевой ресурс, подкреплённая страхом. Всегда одинаковая структура, всегда одинаковый результат: те, кто может платить, — живут. Остальные — терпят.
На верхнем этаже мельницы он подошёл к окну. Тервин лежал внизу — крыши, шпили, дым. Правый берег — теснота и хаос, левый — простор и медь. Река между ними — как граница между двумя мирами, которые притворяются одним городом.
— Это реально, — сказал он, и это не было вопросом.
— Это реально.
— Я не смогу вернуться.
— Не знаю. — Ефрем сел на свою койку, и пружины жалобно скрипнули. — Ты появился в моей лаборатории из ниоткуда. Взрыва не было. Охранный круг не сработал. Такого я за тридцать лет в Ордене не видел и за тридцать лет после — тоже.
— У меня тоже такого не было, — сказал Артём.
Он отвернулся от окна. Паника стояла где-то за грудиной, плотная, как комок ваты, но он держал её. Он всю жизнь держал эмоции за клиническими терминами — «тревожное расстройство», «острая стрессовая реакция», «дереализация». Термины помогали. Называешь чудовище по имени — оно становится симптомом. Симптом можно лечить.
Дереализация. Так он это назвал.
Проблема была в том, что обычно дереализация не пахнет салициловой кислотой и камфорой. Не чешется контактным дерматитом. Не сопровождается жидкостью, текущей вверх по стенке склянки.
— Я могу остаться? — спросил он. — Пока не разберусь.
Ефрем смотрел на него долго. В глазах старика Артём видел расчёт — не жадный, не злой, но практичный. Ефрем прикидывал.
— Ты назвал «ивовый цвет» по запаху, — сказал старик наконец. — Ты знаешь, как работают субстанции. Не рецепты — а почему они работают. Я тридцать лет этого ни от кого не слышал.
— Это базовая фармакология. Первый курс.
— У нас нет курсов. У нас есть Орден, который раздаёт рецепты, и алхимики, которые варят по ним, не задавая вопросов. — Ефрем помолчал. — Оставайся. Но есть правило: если Орден постучится — я тебя не знаю, ты здесь не живёшь, мы никогда не встречались.
— Если Орден постучится?
— Когда. — Ефрем поправил себя без улыбки. — Они всегда стучатся. Вопрос — когда.
---
Вечером они сидели на верхнем этаже мельницы и ели кашу из какой-то крупы — не гречка, не пшено, что-то местное. Ефрем раскурил глиняную трубку, и дым пах шалфеем.
Артём к тому моменту успел осмотреть лабораторию на нижнем этаже. Разрушения от его появления были серьёзные — минимум треть склянок разбито, медная трубка оторвана, перегонный куб сдвинут. Ефрем принял это стоически: «Я и не такое ронял. Переживём.»
Но Артём думал не о разрушениях. Он думал о том, что увидел на стеллажах. Салициловая кислота — она же аспирин в основе. Камфора — стимулятор. Сера, купорос, соли ртути, масла — всё знакомое, всё рабочее. И рядом — субстанции, которым в его таблице Менделеева места не было. Жидкости, которые меняли цвет при звуке голоса. Порошки, которые были холодными на ощупь, но обжигали, если о них думать. Кристаллы, которые светились в темноте разными цветами в зависимости от того, кто на них смотрит.
Артём сидел с миской каши в руках и чувствовал, как профессиональное любопытство начинает пересиливать страх. Это было знакомое ощущение — та же тяга, которая заставляла его в три часа ночи перепроверять спектры, пересчитывать константы ионизации, нюхать реагенты, когда инструкция требовала противогаз. Химик — это диагноз. Артём это всегда знал.
Здесь была химия. Другая, невозможная, с переменными, которые нарушали всё, чему его учили, — но химия. Вещества. Реакции. Субстраты и продукты. Причины и следствия. Где есть причина и следствие — можно работать.
Он поставил миску на стол.
— Ефрем.
Старик выпустил кольцо дыма.
— Та жидкость, которая текла вверх по стенке. Что это за вещество?
— Третичный меркуриус. Содержит виталис.
— Виталис — это что?
Ефрем затянулся. Выпустил дым. Посмотрел на Артёма, как преподаватель на первокурсника, который хочет начать с четвёртого семестра.
— Это долгий разговор. Не на один вечер. — Он постучал трубкой по ладони. — Скажу одно: без виталиса ни одно зелье не работает. Всё, что ты видел в городе — фонари, жезлы дозорных, — всё на нём. И Орден контролирует всё, что с ним связано.
— Чума, — сказал Артём. — Ты обронил у аптеки: «С самой чумы так». Что это было?
— Двести лет назад алхимия вышла из-под контроля. Погибла треть населения. — Ефрем посмотрел на огонь в очаге. — Орден возник как ответ. Об остальном — завтра. Когда покажу тебе город как следует.
Артём хотел расспросить подробнее, но по лицу Ефрема видел: на сегодня хватит. Старик устал. Разбитая лаборатория, чужак из ниоткуда, поход в город — слишком много для одного дня, даже для того, кто тридцать лет варил зелья в одиночестве.
Артём откинулся на стуле. Снаружи гудел ветер, крылья мельницы поскрипывали. Город внизу затихал — фонари на улицах загорались один за другим. Патрули Ордена сменялись, и их жезлы мерцали в сумерках.
Он думал. Не о чуме — о том, что видел сегодня. Очередь у аптеки. Дозорные на мосту. Фонари, которые нельзя трогать. Мир, в котором одна организация контролирует всё, связанное с веществами, — от обезболивающего до уличного освещения. Он знал эту модель. Видел её в своём мире — в регулировании фармрынка, в патентных войнах, в том, как FDA могла похоронить препарат, который спас бы тысячи, потому что один человек из тысячи получил побочный эффект.
Он не знал ещё, прав Орден или нет. Может быть, контроль действительно спасает людей. Может быть, без него здесь повторилась бы катастрофа двухсотлетней давности.
Но он знал одно: то, что он видел на стеллажах Ефрема — кислоты, основания, экстракты, субстраты — работало по узнаваемым принципам. Фармакокинетика. Биодоступность. Метаболизм. Он пока не понимал виталис — но всё остальное мог понять лучше, чем любой местный алхимик. Не по рецептам, а по механизмам. Не что смешивать, а почему это работает.
Вопрос только: стоит ли вмешиваться?
Артём посмотрел на свои руки. Дерматит уже не горел — просто чесался. Руки фармхимика. Руки, которые в его мире взвешивали миллиграммы на аналитических весах, титровали растворы до третьего знака после запятой, собирали хроматографические колонки на ощупь, в темноте, потому что свет разрушал образец. Здесь у него не было ни весов, ни хроматографа, ни даже pH-метра. Но были знания — шестнадцать лет знаний, вбитых в пальцы, в нос, в привычку мыслить причинами и следствиями.
У него не было денег, не было документов, не было дома. Он был чужаком, который даже не мог объяснить, откуда пришёл. Единственное, что у него было — понимание, как работают вещества. И старик с мельницей, у которого были реагенты.
Артём посмотрел на Ефрема. Старик курил трубку и щурился на огонь в очаге. Руки в пятнах. Борода до пояса. Изгнанник. Тридцать лет один, на окраине города, с мельницей, которая не мелет, и лабораторией, которая теперь наполовину разбита.
— Ефрем, — сказал Артём. — Научи меня вашей алхимии. Я покажу тебе свою химию. Посмотрим, что получится.
Старик вынул трубку изо рта. Посмотрел на Артёма. Выпустил дым.
— Получится либо великое дело, — сказал он, — либо великая беда. Других вариантов с алхимией не бывает.
Он протянул трубку Артёму. Артём не курил, но взял. Дым был горьким и тёплым, и от него слегка кружилась голова.
За окном Тервин погружался в ночь. Фонари мерцали. Патрули шагали по мосту. Где-то далеко, в Нижнем городе, кто-то кричал — тонко, жалобно, и крик оборвался.
Артём затянулся ещё раз и вернул трубку.
Великое дело или великая беда.
Он всегда ставил на первое.
Глава 2: Лицензия на дождь
Артём проснулся от запаха серы.
Не того лёгкого оттенка, что висел в лаборатории, — густого, плотного, от которого щипало глаза. Ефрем уже не спал: снизу доносился скрежет каменного пестика и бормотание старика, перемежающееся кашлем. Артём сел на тюфяке, который Ефрем вчера бросил ему на пол — тонкий, набитый чем-то колючим, — и протёр очки. Дужка снова чуть погнулась за ночь.
На столе стояла миска с остатками вчерашней каши и глиняный кувшин с водой. Рядом — стопка одежды, которой вчера не было. Рубаха из грубого полотна, штаны, перевязанные верёвкой вместо ремня, и что-то вроде накидки без рукавов. Всё серое, ношеное, штопаное. Сверху — записка корявым почерком: «Оденься. Твоя одежда кричит.»
Артём посмотрел на свои джинсы и лабораторный халат. Ефрем был прав: в мире, где все носят лён и шерсть, человек в джинсах и халате из синтетики выглядит как пришелец. Чем он, собственно, и являлся.
Он переоделся. Одежда сидела криво — рубаха была велика в плечах, штаны коротковаты. Но хотя бы не кричала. Очки он оставил: без них мир расплывался, а расплывчатый мир в чужом измерении — роскошь, которую он не мог себе позволить.
---
— Сегодня — Аптечный квартал, — сказал Ефрем, когда Артём спустился. Старик стоял у перегонного куба, помешивая что-то густое и бурое в медной ёмкости. — Пойдёшь, посмотришь, как устроена торговля. Молча. Вопросов не задавай. Ты мой племянник из деревни, глухонемой от рождения.
— Глухонемой?
— Ты говоришь с акцентом, которого здесь нет. Слова те же, но строишь фразы странно. Как человек, который выучил язык по книге. Любой дознаватель заметит.
Артём вспомнил, как вчера свободно читал надписи на склянках в лаборатории. Буквы были знакомыми. Язык — тоже, но, видимо, не полностью: произношение, интонация, структура фраз — всё чуть-чуть не так. Достаточно, чтобы зацепить внимательный слух.
— Глухонемой, — согласился он.
Они вышли засветло. Утро было влажным — над Тервином висел туман, поднимавшийся от реки, и дома в Нижнем городе выглядели как зубы в гнилой челюсти. Ефрем вёл его другой дорогой — не через мост, а вдоль правого берега, где жилые кварталы переходили в торговые ряды.
По дороге Ефрем объяснял.
— Каждая аптека в королевстве — лицензирована. Лицензию выдаёт Орден. Раз в год — перепроверка. Рецепты — стандартные, утверждённые Коллегией Чистоты. Аптекарь варит по книге, продаёт по прейскуранту, платит десятину Ордену с каждого пузырька. Если хочет изменить рецепт — подаёт прошение. Среднее время рассмотрения — четыре года.
— Четыре года?
— Это если повезёт. Большинство прошений отклоняют. Формулировка: «Не соответствует стандартам чистоты и безопасности». — Ефрем хмыкнул. — Я подавал семнадцать прошений. Приняли ноль.
— Семнадцать?
— Семнадцать. Каждое — предложение удешевить обезболивающее. Другой состав, та же эффективность, треть стоимости. Ноль.
Артём промолчал. Семнадцать прошений. Тридцать лет в Ордене — и в конце изгнание. Он начинал понимать, почему Ефрем живёт один на мельнице.
— А если варить дома? — спросил Артём. — Для себя?
Ефрем показал на стену дома, мимо которого они проходили. Выцветшая краска, но буквы читались: «По указу Ордена Чистоты: приготовление, хранение и распространение алхимических субстанций без действующей лицензии карается каторжными работами сроком от пяти до двадцати лет. За повторное нарушение — казнь.»
— Для себя тоже, — сказал Ефрем. — Даже настойку от кашля нельзя. Даже мазь от мозолей. Орден считает, что любое зелье, приготовленное без надзора, — потенциальная угроза. После чумы это казалось разумным. Двести лет спустя — казалось привычным. Разница есть, но люди её не замечают.
Аптечный квартал располагался в Среднем городе, по обе стороны широкой улицы с каменными сточными желобами. Здесь было чище, чем в Нижнем, — кто-то подметал мостовую, канавы прикрыты деревянными щитами. Аптеки стояли через два дома на третий: каменные здания с зелёными алхимическими крестами на дверях, витрины с рядами одинаковых склянок. Артём считал машинально — семь аптек на одну улицу, каждая с очередью в три-пять человек. Монополия, но с видимостью конкуренции.
Ефрем остановился у крайней аптеки, привалился к стене напротив.
— Смотри, — тихо сказал он. — Через минуту увидишь.
Артём увидел.
По улице приближались трое в тёмно-серых плащах. Не дозорные с жезлами — другие: плащи были того же цвета, но с серебряной нашивкой на левом плече. У каждого — кожаная сумка и свиток. Дознаватели.
Они вошли в аптеку без стука. Через открытую дверь Артём видел, как один из них развернул свиток перед аптекарем — невысоким человеком с покрасневшими руками, — и начал зачитывать. Голос был негромкий, но в тишине кварталовой улицы каждое слово резало как скальпель.
— Плановая проверка. Партия обезболивающего «ивовый цвет», серия четырнадцать. Отклонение от стандарта: концентрация виталиса ниже допустимого на семь процентов. Партия конфискуется.
Аптекарь стоял, сцепив руки. Не протестовал. Не спорил. Даже не спрашивал, кто мерил концентрацию и как. Двое других дознавателей уже снимали склянки с полки — десять, двадцать, тридцать пузырьков. Складывали в ящик. Аптекарь смотрел, как у него забирают две трети товара, и молчал.
Очередь у входа тоже молчала. Старик с обвязанной рукой, женщина с ребёнком на руках, мужчина, опиравшийся на палку. Никто не пошевелился. Никто не возмутился.
— Семь процентов, — прошептал Артём.
— Может, семь. Может, ноль. — Ефрем не отводил глаз от сцены. — Измеряют они сами, показывать приборы не обязаны. Если аптекарь попросит перемерить — его лицензию приостановят «до выяснения». Выяснение занимает полгода. Без лицензии он не может торговать. Без торговли — не может кормить семью. Понимаешь систему?
Артём понимал. Он видел эту систему. В его мире она называлась «регуляторный захват» — когда орган контроля перестаёт защищать потребителя и начинает обслуживать монополию. FDA, EMA, Роспотребнадзор — разные буквы, одна механика.