- -
- 100%
- +
1
Я пришла с работы усталая, как собака. Мальчишки – ну, конечно! играли в шахматы. Это какая-то мужская болезнь. Я сказала:
– Черт знает что такое! Опять эти дурацкие шахматы. До каких пор?
На столе было типичное свинство. Пепельница разбухла от окурков. В пивных бутылках медленно надувались и лопались гигантские пузыри.
– Типичные свиньи, – сказала я. – Дела у вас нет, что ли? И это накануне сессии…
– Лапу, – подобострастно сказал Костя.
– Не будет тебе лапы. Свиньи, иначе не назовешь. Приходишь домой как в кабак. Хоть бы один раз пепельницу за собой вынесли! Неужели я, пожилая женщина…
– Прикажете возражать? – спросил Коля.
– Прекратить хамство! – крикнула я.
– Лапу, – потребовал Коля.
Мне улыбаться совсем не следовало, но губы как-то сами разъехались, и я дала ему руку.
– Не ту! – заорал Коля как оглашенный. – Левую, левую!
(Левая ценится дороже – на ней родинка.)
– А мне и правая хороша, мы – люди маленькие, – сказал Костя.
Я дала ему правую. Оба прицеловались – каждый к своей руке. Две наклоненные головы. Соломенно-желтая и угольно-черная. Дураки мои. Сыновья мои. Только не думайте, что вы дешево отделались. Я еще сердита.
– Сейчас же убрать со стола! – крикнула я, чтобы не демобилизовываться.
Костя, кряхтя, взвалил на плечо пепельницу, Коля стал вытирать стол какими-то брюками.
Голодная я была, как собака.
– Обедали?
– Нет. Тебя ждали.
– А дома что-нибудь есть?
– Ничего. Сейчас сбегаем.
– Нет, это черт знает что такое, – сказала я, распаляя себя. – Неужели же…
– …ты, пожилая женщина… – услужливо подсказал Коля.
– Да! Я! Пожилая женщина! – заорала я. – Да, черт возьми! Пожилая! Работающая! Вас, дураков, воспитывающая!
– Но, заметьте, не воспитавшая, – скромненько вставил Коля.
– Да, к сожалению, не воспитавшая! Вся жизнь к черту! Ни за грош пропала жизнь!
– Не гоношись, подруга, – миролюбиво сказал Костя.
Я взяла бутылку и хотела бросить на пол, но не бросила.
– Нет, хватит с меня этого кабака. Уеду от вас. Живите сами.
– Живи и жить давай другим, – снова ровненьким голоском сообщил Коля.
– Довольно дурацких замечаний! Я говорю серьезно. Жизнь – не цирк.
– Как вы сказали? – переспросил Костя. – Жизнь – не цирк? Разрешите записать.
Он вынул записную книжку, послюнявил карандаш и нацелился.
– Жизнь… сами понимаете… жизнь… не… цирк, – записал он.
– И вообще, – перебила я его очень громко, – мне это все надоело! Надоело! Понятно вам? Уеду в Новосибирск. Или, еще лучше, выйду замуж.
– Ото! – заметил Костя. – Это дает!
– А что? По-вашему, я уже не могу ни за кого выйти замуж?
– Только за укротителя, – сказал Коля.
Тьфу, черт возьми!
Я вышла и хлопнула дверью.
Молока бы выпить, что ли. Я открыла холодильник. Он был пустой и обросший, с одной-единственной увядшей редиской на второй полке. Не холодильник, а склеп. Никакого молока, разумеется, нет и в помине. А утром было. «Спороли», как говорила покойная няня.
…Нет, хватит с меня этого, хватит, думала я, расчесывая волосы и со злобы выдирая целые пучки. Не могут два молодых идиота сами о себе позаботиться, не говоря уж о матери… Подумаешь, «лапу»! Лижутся, а мать голодная. Надоело все, надоело… И эти волосы дурацкие, ни два ни полтора; полудлинные, неухоженные… А сколько седых появилось! И все на каких-то нелепых местах, например, за ушами, не то что у людей, те благородно седеют – с висков… Глупо седею, бездарно. А эти самодельные букольки на лбу! Сама, старая дура, на бигуди закручивала. Спать больно, плохо…
…Не буду им готовить обед, пусть сами о себе заботятся…
А с волосами этими что-то нужно делать. Остричься, что ли? Жалко… Уже года три, как отращиваю, столько трудов пропадет… Нет, хватит, остригусь. «Остригусь и начну» – так говорил мой папа. Беспокойно жил мой папа, до самой смерти все хотел «начать»… «Остригусь и начну»…
– Я ухожу, – сказала я мальчикам.
– Куда? – спросил Костя.
– Замуж, – ответил Коля.
2
А улица была прекрасная, вся в свежих каплях недавнего дождя. Листья на липах – светлые, новенькие, отлакированные, и поливальная машина катилась, сияя радугой, зачем-то поливая уже мокрый асфальт. Я купила мороженое и шла, покусывая твердую, украшенную розой верхушку. Зубы тихонечко ныли, но мне было хорошо так обедать – на ходу, мороженым. Что-то студенческое.
Ноги еще легки, весенний день еще длинен, люди идут, торопятся, много хорошеньких, остригусь и начну.
А вот и парикмахерская. В огромной витрине – фотографии девушек в масштабе три к одному, каждая натужно бережет прическу. Надпись: «Здесь производятся все виды обслуживания в порядке общей очереди».
Идти так идти. Я потянула высокую тяжелую дверь с вертикальной надписью: «К себе». Внутри пахло сладким одеколоном, паленым волосом и еще чем-то противным. Сидело и стояло десятка два женщин.
У, какая очередь! Может, уйти? Нет, решено, выстою.
Я спросила:
– Кто последний?
Несколько голов повернулось ко мне и не ответило.
– Скажите, пожалуйста, кто последний?
– Здесь последних нет, – сострила черномазенькая с задорным зубом.
– Крайнюю ищете, гражданочка? – спросила пожилая, в голубых носочках, с седоватой мочалкой на голове. – Крайняя будто за мной занимала, да ушла.
Руки у нее были красные, натруженные и тяжело лежали между колен.
– Так я буду за вами, можно? А как вы думаете, товарищи, сколько придется ждать?
– Часа два в крайнем случае, – ответила пожилая.
Другие молчали. Одна из них, статная, белая, как-то по-лебединому повернула шею, прошлась по мне ярко-синими глазами и отвернулась.
Я, говорят, не робкого десятка, но почему-то робею женщин. Особенно когда их много и они заняты каким-то своим, женским делом. Мне всегда кажется, что они должны меня осуждать. За что? А за что придется. За мой почтенный возраст (тоже красоту наводить пришла!), за очки, английскую книгу в авоське. В этой очереди меня сразу потянуло к той, пожилой, в носочках. И она, видно, тоже заприметила меня. Две бабушки. Она потеснилась на стуле, давая мне место.
– Садись, чего там. Сказано, в ногах правды нет.
Я осторожно примостилась на самый краешек.
– Да ты не бойся, всей задницей садись. Поместимся: у меня-то постная. Была, да вся вышла.
Уселись.
– Хочу шестимесячную сделать, – сказала она. – Боюсь, муж любить не станет. Что-то начал к одной молодой похаживать.
– А дети есть?
– Сыновья. Двое.
– И у меня двое.
– А муж гуляет?
– Нет у меня мужа.
Она помолчала.
– Кому как повезет, – сказала она, подумав. – У меня хоть и гуляет, да не пьет, а у тебя и вовсе нет. Ты все-таки не бросай, надейся. Не такая уж слишком пожилая, из себя полная.
– Я не бросаю, – сказала я.
– Следующий! – крикнул из дверей жирный мастер в белом халате, с ярко-зеленым галстуком.
Черненькая с зубом подскочила и ринулась вперед.
Женщины загалдели.
– Не ее очередь!
– Не пускать!
– Я на шестимесячную, – отбивалась она.
– Все на шестимесячную!
– Я тоже на шестимесячную! – пискнула я.
– Сказано: все виды операций…
– В порядке общей очереди! А это разве порядок?
Общая очередь орала и волновалась.
– Не хулиганьте, гражданочка, – сказал жирный. – Всех обслужим, как один человек, будьте уверены.
Черненькая прошмыгнула в зал. Шум продолжался.
– Он с ней живет, – сказала белая, с лебединой шеей.
– Ну что ж, что живет… Порядок тоже нужно знать. Мало ли кто с кем живет.
– А вот потребуем жалобную книгу…
– Заведующего…
– Позвать заведующего!
Седая старушка за барьером гардероба взялась за вязанье. В кабине кассы розовая кассирша в голубом от белизны халате зевнула, вынула зеркальце и, напряженно растянув рот, стала ваксить толстые ресницы.
Именно эти ресницы меня взорвали. Робости как не бывало. Я подошла к кассе:
– Жалобную книгу.
Она поглядела неприязненно:
– А че вам нужно жалобную книгу?
– Не ваше дело. Любой посетитель в любой момент может потребовать жалобную книгу.
Очередь зарокотала, теперь уже против меня:
– Сразу чуть что…
– Одного человека приняли, а она жалобную книгу…
– Она в жалобную напишет, а людям неприятности…
– Тоже понимать нужно… Работают люди…
Не любят у нас жалобщиков. Но я уже закинулась.
– Гражданка, – сказала я голосом милиционера, – если вы мне сейчас же не дадите жалобную книгу…
Кассирша вышла из кабины:
– Я вам сейчас заведующего позову.
Вышел заведующий – чернокудрый детина с лицом мясника:
– Чего вам, гражданка?
Я объяснила ему, что мастер только что принял женщину без очереди. Ссылалась на свидетелей, но те молчали. Он выслушал меня без выражения лица и потом крикнул в зал, как кличут собаку:
– Роза!
Вышла конопатенькая парикмахерша в марлевом тюрбане.
– Роза, обслужишь гражданку без очереди.
– Слушаю, Руслан Петрович.
– Да разве я об этом? – заволновалась я. – Да разве мне нужно без очереди?
Руслан повернулся и вышел.
– Роза, – обратилась я к ней, – поймите, я совсем не о себе. Я только против беспорядка.
– Сами беспорядок делаете, несознательные, – сказала Роза и тоже ушла.
Я вернулась в очередь. Женщины молчали. Даже пожилая в носочках не подвинулась, а крепко сидела на своем стуле.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.