Кот-детектив Дымок. Том 5.

Название: Кот-детектив Дымок. Том 5.

Автор(-ы): Грей Блис

Ссылка: https://author.today/work/619199

Глава 1. Полиция. Снова.

Рив, Лука и Лу ушли писать заявление в полицию. Дверь за ними закрылась с тяжёлым, глухим стуком — будто отрезала дом от всего того, что гналось за нами сквозь ночь. Дождь всё ещё барабанил по крыше, но теперь он звучал не как угроза, а как что-то обычное. Почти мирное.

А я остался.

Не потому что мне было плевать. Не потому что коты равнодушны. А потому что в голове крутилось одно-единственное слово, которое не давало мне свернуться клубочком и просто выдохнуть: «папки».

Они так отчаянно хотели их получить. Готовы были драться, пугать, ломать. А теперь, когда все ушли, эти папки вдруг показались мне не просто бумажками. Они были ключом. К чему-то большему. К тому, что от меня скрывали.

И ещё хуже было другое: почему от меня?

Я ведь был частью их команды. Я знал все их тайники, все их маршруты, все их секреты. Я спасал их, а они прятали от меня папки, будто я сам мог стать врагом.

«Возможно, было что-то хуже», — подумал я, и от этой мысли шерсть на загривке снова встала дыбом, хотя в доме было тепло и тихо.

Я спрыгнул с подоконника — бесшумно, как тень, — и пошёл по комнатам. Не просто нюхать, не просто искать следы. Я искал то, что прятали. То, что боялись доверить даже мне.

Сначала я проверил шкаф в комнате Луки — там, где он хранил старые карты и схемы. Ничего, кроме выцветших листов и пыли. Потом нырнул под кровать Рив — только забытые носки и коробка с пуговицами.

Но запах… запах был. Тонкий, едва уловимый, но знакомый: чернила, старая бумага, немного машинного масла — так пахли папки Высшего. Но тут было что-то ещё, что не сочеталось с ним. Запах Рив. И отсутствие запаха Высшего. Ещё что-то лабораторное.

Он вёл к кладовке. К той самой, куда никто не любил заходить, потому что там было тесно, темно и пахло сыростью. Дверь была чуть приоткрыта, будто кто-то уже был здесь до меня и не успел закрыть.

Я скользнул внутрь. Тесно. Пыль кружилась в узком луче света, который пробивался сквозь щель наверху. На полу валялся старый плед, на полке стояли банки с вареньем, которые никто не открывал уже лет пять.

И среди всего этого, в самом углу, за коробкой с лампочками, лежал обрывок бумаги. Не целый лист. Просто кусок, оторванный неровно, будто его вырвали в спешке и бросили, думая, что никто не заметит.

Я подцепил его когтями, потянул. Бумага была жёсткой, шершавой, как будто её долго носили в кармане.

На нём было написано:

«Объект № 3. Задатки ума высоки. Возможна успешная реализация переноса в другое тело. Требуется дополнительная проверка…»

Дальше текст обрывался. Будто кто-то не дописал. Или не успел.

Я сидел и смотрел на эти буквы. Они не складывались в привычные слова, которые я понимал. «Объект». «Перенос». «Тело». Это что?

Пришла Рив. Хлопнула дверь. Я бросил обрывок. Сначала разберусь, затем начну выдвигать обвинения. Метнулся в сторону, прижался к стене, слился с тенью — будто меня тут никогда и не было. Сердце колотилось где-то в горле, перебивая даже стук дождя по крыше.

В кладовке стало ещё темнее: щель наверху, через которую пробивался свет, теперь заслонила чья-то тень. Пахнуло не сыростью и вареньем, а Рив — её шампунем, мятной жвачкой и тем особенным запахом, который появляется, когда человек долго не спит и боится.

— Дымок? — прошептала она, и голос у неё дрожал, будто она сама не хотела верить, что говорит вслух. — Ты тут?

Я не шевельнулся. Не мяукнул. Просто сидел, прижавшись к полу, и смотрел на неё сквозь полумрак.

Она наклонилась, вглядываясь в темноту, водила взглядом по полкам, по ящикам, по полу — и не видела. Потому что обрывок бумаги я успел подхватить когтями, сжать, прижать к полу так, что он слился с пылью и старыми тряпками. А потом, пока она моргала, привыкая к темноте, я скользнул дальше — в узкую щель за коробкой с лампочками, туда, где даже её рука не дотянется.

Там, в тесном закутке, я быстро подцепил бумажку, смял в комок, затолкал в щель между досками — туда, куда годами сыпалась труха и пыль. Туда, где никто не станет искать.

Рив выпрямилась, провела ладонью по лбу, будто пыталась стереть с себя усталость.

— Наверное, показалось… — пробормотала она себе под нос, но голос звучал не уверенно, а отчаянно. — Просто тень. Просто…

Она шагнула вперёд, наклонилась к ящику, потрогала его крышку, будто проверяла, не сдвинул ли я её. Потом снова огляделась, медленно, внимательно, как человек, который знает: если что-то не на месте, он это почувствует.

Но листок она не нашла. И меня не увидела.

Пока она стояла, всматриваясь в полумрак, я бесшумно скользнул к выходу. Не по центру, где половица скрипит, если на неё наступить. По самому краю, вдоль стены, там, где доски прибиты крепче и молчат.

Щёлк. Лёгкий, почти неслышный звук — я придержал дверь лапой, чтобы она не хлопнула. Протиснулся в щель, выскользнул в коридор.

Там было светлее. Пахло домом, а не пылью. Я замер на секунду, втянул воздух: ни запаха железа, ни машинного масла, ни курева. Только дождь, мокрая ткань, мятная жвачка.

Из кладовки донёсся тихий вздох.

— Ладно… — прошептала Рив. — Наверное, мне просто мерещится.

Дверь кладовки закрылась. Щёлкнул крючок. И этот звук прозвучал как разрешение: можно бежать.

Я метнулся по коридору, мимо кухни, мимо комнаты Луки, к входной двери. Там, у порога, была узкая щель внизу — не для людей, для котов. Для тех, кто должен уходить тихо.

Дождь хлестал снаружи, холодный, резкий, он смывал запахи, сбивал со следа. Я нырнул в эту стену воды, вынырнул уже на крыльце, встряхнулся, и капли полетели во все стороны, как осколки стекла.

Оглянулся.

В окне кладовки мелькнула тень — Рив. Она прижалась лбом к стеклу, смотрела во двор, будто надеялась увидеть серую шерсть среди луж и мокрых листьев. Но я уже слился с дождём, с темнотой, с шорохом капель по железу.

«Прости», — подумал я. Не за то, что ушёл. А за то, что ей придётся стоять там, смотреть в пустоту и думать, что я просто испугался и спрятался.

Но я не прятался. Я шёл туда, где пахло правдой.

Запах железа и машинного масла тянулся от старого гаража на краю двора. Он не растворялся в дожде, не смывался водой — он въедался в ноздри, как предупреждение.

Я опустил голову, прижал уши, чтобы капли не били в глаза, и побежал. Не оглядываясь. Не замедляясь.

Туда, где всё начиналось. Туда, где прятались ответы.

И Рив меня не найдёт. Не сейчас. Потому что сейчас я сам должен найти то, что от меня столько времени прятали.

Охотничий домик встретил меня тишиной, но не доброй. Не той, когда дом пуст и спокоен, а той, что бывает после драки: будто воздух до сих пор помнит крики, запах крови и тяжёлое дыхание тех, кто здесь был.

Я скользнул в приоткрытую дверь, прижался к полу, втянул воздух. Пахло железом — не свежим, а уже подсохшим, как ржавчина на старых гвоздях. Пахло машинным маслом, куревом и потом — тем самым, липким, от страха. И ещё — бумагой. Той самой, пахнущей чернилами и пылью, как у папок Высшего.

Значит, они были здесь. И что-то забрали. Или оставили.

Пол скрипел под лапами, но я не обращал внимания. Теперь мне было не до осторожности. Я искал не следы ботинок. Я искал запах правды.

В комнате всё было так же, как в ту ночь: опрокинутый стул, жестянки, рассыпанные по полу, тёмные пятна на стене — те самые, что остались от ран главного. Но теперь в этом хаосе я видел не беспорядок. Я видел торопливость. Будто они хватали всё подряд, не разбирая, лишь бы унести.

Под полкой, там, где раньше лежала стопка старых газет, теперь было пусто. Но не совсем. В узкой щели между доской и стеной что-то белело.

Я подцепил это когтем, потянул.

Ещё один обрывок. Ещё один кусочек чужой тайны.

На нём было написано тем же мелким, аккуратным почерком, будто кто-то очень старался, чтобы буквы были одинаковыми, будто от этого зависело, поймут ли его:

«…на контакт с людьми. Если результат окажется отрицательным, немедленно начать перезагрузку сознания. Угроз быть не должно».

Я смотрел на эти слова, и они не складывались во что-то понятное. «Перезагрузка сознания»… Как будто можно нажать кнопку и стереть всё, что ты помнишь. Как будто ты не ты.

А ещё раньше, в кладовке, я видел другое: «Объект № 3. Задатки ума высоки…»

«Объект № 3».

Кто это?

Я вообще не думал, что это про меня. Это же бред. Я — Дымок. Я кот. Я люблю мятные жвачки, люблю сидеть на подоконнике, люблю, когда Лу тихо шепчет моё имя, будто боится спугнуть.

Но эти бумажки… они будто тянули за собой какой-то ледяной хвост. И от него хотелось убежать и одновременно — прочитать ещё раз, чтобы убедиться, что я ничего не понял.

Я сжал обрывок когтями, сжал, будто он мог всё объяснить, и скользнул к выходу. Не через переднюю дверь, где половица скрипит, а через заднюю, ту, что ведёт в заросли крапивы и лопухов — туда, где никто не ходит.

Тропа была скользкой, ветки цеплялись за шерсть, но я не замедлялся. Я знал этот путь наизусть: мимо поваленного дерева, мимо камня, похожего на спящего зверя, потом резко влево, к тому самому месту у забора, где доски отошли, и если сильно прижаться, можно пролезть, не оставив следа.

В доме пахло не опасностью, а домом. Мокрым ковриком у двери, остывшим чаем, чем-то тёплым и своим. Рив где-то ходила, я слышал её тихие шаги, её шёпот, будто она разговаривала сама с собой, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Я пробрался по коридору, бесшумно, как тень, и нырнул в свою тайную щель — за шкаф в комнате Луки, туда, где между стеной и деревом была узкая дыра, куда никто не полезет. Там, под куском старой ткани, уже лежал первый обрывок — тот, что я нашёл в кладовке. Я положил рядом второй, прижал их лапой, прикрыл тканью, потом ещё одной дощечкой, которую всегда держал для таких случаев.

Теперь они были спрятаны. Никто их не найдёт. Пока я сам не буду готов их достать.

И только когда я убедился, что ни один запах не выдаст их, ни одна тень не укажет на это место, я вышел из укрытия.

Рив стояла у окна. Не смотрела во двор — просто прижимала лоб к холодному стеклу, будто хотела, чтобы холод немного остудил страх. Когда она услышала тихий скрип половицы, она резко обернулась.

— Дымок! — она выдохнула это имя так, будто оно было самой важной вещью на свете. — Ты… ты где был?! Я думала… я думала, что ты убежал навсегда!

Она шагнула ко мне, хотела схватить, прижать к себе, спрятать в своих руках от всего мира.

Я не стал убегать. Просто подошёл и ткнулся носом ей в ладонь. Тёплую. Дрожащую. Живую.

Она опустилась на пол, села, притянула колени к груди и обняла меня, не крепко, чтобы не напугать, а просто чтобы почувствовать: я тут. Я вернулся.

— Не делай так больше, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не могу… я не могу думать, что тебя больше нет.

Я тихо мяукнул. Не «прости», потому что я не умел говорить такие слова. Просто мяукнул, чтобы она поняла: я здесь. Я не ушёл.

Она погладила меня по мокрой шерсти, провела ладонью по спине, будто проверяла, настоящий ли я.

— Побудь тут, — попросила она. — Просто посиди рядом. Мне… мне сейчас очень нужно, чтобы ты был рядом.

Я сел у её ноги, прижался боком, чтобы она чувствовала тепло. Смотрел на капли, стекающие по стеклу, на тени, которые метались от мигающего фонаря, и думал про эти бумажки, спрятанные за шкафом.

«Объект № 3»… Кто это?

Я по-прежнему не думал, что это про меня. Просто какая-то чужая, страшная история, в которую мы все нечаянно вляпались. Но теперь эти бумажки лежали у меня. И пока они там, я должен быть осторожнее. Должен быть тише. Должен держаться рядом с теми, кто меня не считает просто «объектом».

Дождь всё ещё барабанил по крыше, но теперь он звучал не как угроза. Он звучал как ритм, который держит дом вместе. Как стук, который говорит: «Мы ещё тут. Мы ещё держимся».

Рив закрыла глаза, прислонилась головой к стене, но руку не убрала. Её пальцы чуть касались моей шерсти, будто ей нужно было чувствовать, что я настоящий.

Я сидел и слушал, как она дышит. Как тикают часы на кухне. Как ветер шевелит ветки за окном.

И ждал.

Ночь накрыла дом, и тишина стала такой густой, что даже дыхание Рив звучало громко. Она уснула прямо на диване — не раздеваясь, не снимая ботинок, будто боялась, что если ляжет по-настоящему, то уже не встанет. Лука и Лу всё ещё не вернулись: в полиции их держали вопросами, как в ловушке, вытягивая из них каждую мелочь.

Я сидел у её ног, смотрел, как она вздрагивает во сне, будто кто-то снова дёргает её за рукав, тянет туда, куда она не хочет идти. Потом тихо встал. Шерсть всё ещё была чуть влажной, но холод уже не пробирал до костей — в доме пахло деревом, остывшим чаем и усталостью.

И тут я вспомнил про отсек в тумбочке. Тот самый, к которому Рив никого не подпускала. «Личное», — говорила она, и даже Лу не смела туда заглядывать. Закрывала его на маленький ключик, который носила на шнурке под свитером.

Но сегодня она уснула, не закрыв. Просто прикрыла дверцу, будто у неё не осталось сил даже на этот тихий щелчок.

Я подошёл бесшумно. Остановился на секунду, будто сам себя спрашивал: «А имею ли я право?» Но потом вспомнил обрывки бумаги, спрятанные за шкафом. «Объект № 3». «Перезагрузка». И эти слова будто тянули меня вперёд, не давали просто свернуться клубочком и сделать вид, что ничего не происходит.

Если правда прячется в секретах — я должен её найти. Даже если потом Рив будет злиться. Даже если она скажет, что я не должен был лезть.

Я просунул лапу в щель, подцепил край дверцы, потянул. Она открылась с тихим, жалобным скрипом — будто сама не хотела выдавать свою тайну.

Внутри было немного: старая фотография, на которой Рив совсем маленькая стоит рядом с женщиной в белом халате; несколько смятых билетов на автобус; пачка писем, перетянутая резинкой. И сверху — один лист, не в конверте, а просто сложенный вдвое, будто его торопливо сунули, чтобы спрятать.

Я подцепил его когтями, вытащил. Бумага была тонкой, почти прозрачной, как будто её много раз разворачивали и снова складывали.

На ней красивым, но торопливым почерком было выведено:

«Дорогая Ривина!К сожалению, мы вынуждены сказать Вам, что тест оказался отрицательным. Нам придётся…»

Дальше обрывалось. Будто кто-то не смог дописать. Или не захотел.

«Ривина…»

Я замер, прижав уши. Это же полное имя Рив. Я никогда не слышал, чтобы её так называли. Дома все звали её просто Рив. А тут… «Дорогая Ривина». Так пишут тем, кто важен. Тем, кто в ответе.

А потом до меня дошло. Не про Рив. Про «тест».

Тест был не на Рив. Тест был на Объекта № 3.

Она получила это письмо, потому что знала про Объект. Потому что следила. Потому что должна была сообщить, если что-то пойдёт не так.

«Тест оказался отрицательным…»

Отрицательный — это плохо? Или хорошо? Если тест на контакт, на сознание, на то, может ли Объект понимать людей… то отрицательный — значит, не получилось. Значит, они решили, что Объект не годится.

Или… наоборот. Что он слишком годится. И это пугает их.

Я смотрел на эти слова, и они царапали изнутри, как острые края бумаги. «Нам придётся…» — и дальше пустота. Что они собирались сделать?

Я сжал листок когтями, прижал к полу, будто он мог улететь, как сухой лист. Потом быстро подхватил его и скользнул прочь от тумбочки, по тёмному полу, вдоль стены, туда, где никто не ходит.

За шкаф в комнате Луки, в ту самую щель между стеной и деревом, где я уже спрятал два обрывка. Я затолкал новый листок туда же, прикрыл куском старой ткани, сверху положил дощечку, которую всегда держал для таких случаев. Теперь все три улики лежали вместе. Три кусочка одной страшной мозаики.

Потом я тихо вернулся. Сел у ноги Рив, прижался боком, чтобы чувствовать её тепло, её дыхание, её жизнь.

Она пошевелилась во сне, вздохнула, провела ладонью по лицу, будто хотела смахнуть дурной сон. Но не проснулась.

Я не мяукнул. Не стал тереться о её руку. Просто сидел и думал.

Рив знала про Объект № 3. Она получала письма. Она следила за тестом. И она прятала всё это, потому что боялась. Не за себя. За того, кого проверяли.

А я… я всё ещё не думал, что это про меня. Это же невозможно. Я — Дымок. Кот. Тот, кто любит мятные жвачки и сидеть на подоконнике. Тот, кого Рив гладит по голове и шепчет: «Ну что ты опять натворил?»

Но эти бумажки… они будто тянулись ко мне, как холодные пальцы.

Я лёг, свернулся клубочком у её ноги, прикрыл глаза. Но не спал. Просто слушал её дыхание. Медленное. Тяжёлое. Как будто она тоже держала в себе слишком много секретов, и теперь они давили ей на грудь.

Листки лежали за шкафом, спрятанные в темноте. Правда была рядом. Но она пахла чужим холодом, больничными коридорами и словами, которые никто не хотел произносить вслух.

И пока Рив спала, вздрагивая от каждого шороха, я решил: я не буду вытаскивать эту правду на свет, пока она не будет готова. Но я буду держать её рядом. Чтобы, когда придёт время, мы смогли сложить все кусочки вместе.

Глава 2. Компьютер.

Утро выдалось серым, будто дом не хотел просыпаться. Дождь кончился, но небо осталось тяжёлым, набухшим, как мокрая тряпка. Рив ещё спала — свернулась калачиком, натянув на плечи старый плед, и дышала ровно, без тех судорожных вздохов, что были ночью.

Я сидел рядом, смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается от тяжести тех бумажек, что лежали за шкафом. Три обрывка. Три кусочка, которые никак не хотели складываться в целую картину.

И тут я вспомнил.

Рив как-то бормотала про «Интернет». Говорила, что там можно найти всё, если знать, как спросить. «Это как огромная библиотека, только она живёт в коробке с экраном», — так она объясняла Лу, когда та не могла найти старую песню.

«Коробка с экраном» стояла на столе в углу. Компьютер. Рив включала его, водила пальцем по плоской штуке рядом, нажимала клавиши — и на экране появлялись буквы, строчки, картинки.

Может, там тоже есть ответы?

Я тихо спрыгнул на пол, бесшумно пересёк комнату. Клавиатура пахла Рив — чуть-чуть мятной жвачкой, чуть-чуть её кремом для рук, и ещё этим странным запахом пластика и тепла, который бывает у вещей, которыми часто пользуются.

Я осторожно подцепил лапой край клавиши. Нажал.

На экране что-то дрогнуло, появилась буква. Потом ещё одна.

Сначала у меня ничего не получалось: вместо нужных букв выскакивали какие-то странные символы, и я только царапал клавиши когтями. Но потом я приноровился. Стал нажимать медленно, очень медленно, чтобы не промахнуться.

Буква за буквой.

О — Б — Ъ — Е — К — Т — пробел — № — 3.

Сердце колотилось где-то в горле, будто я делал что-то запрещённое. Будто эти буквы сами по себе могли кого-то позвать.

Я замер, глядя на строчку, которую сам же и напечатал. Потом ткнул лапой в длинную клавишу внизу.

Экран замер на секунду, будто задумался. А потом страница побежала вниз, загружаясь, и осталась только одна ссылка. Одна-единственная.

Я смотрел на неё, и шерсть на загривке медленно поднималась дыбом.

Лаборатория №17. Ведётся эксперимент над осознающим себя сгустком жизни. Окрещён Объектом №3.

Я вчитался в каждое слово. Медленно, по слогам, цепляясь взглядом за знакомые буквы.

«Осознающий себя сгусток жизни…»

Это… это про кого?

В голове вдруг вспыхнули все обрывки сразу: «перенос в другое тело», «перезагрузка сознания», «тест отрицательный», «нам придётся…». И письмо, адресованное Ривине. И то, как Рив вздрагивала во сне.

А потом в груди что-то оборвалось. Не от страха. От понимания.

Они знали, что Объект понимает. Что он осознаёт. Что он думает.

И поэтому они его боялись.

Я снова посмотрел на экран. На эти холодные, равнодушные слова. Будто кто-то взял живое, тёплое, дышащее и назвал его «сгустком».

Объект № 3… это кто-то другой. Кто-то из этих лабораторий, из белых коридоров, из чужих страшных историй. Не я.

Просто совпадение. Просто слова, которые случайно похожи на то, что я нашёл.

Я снова посмотрел на экран. На эти ровные, равнодушные буквы. Они будто не знали, что от них становится холодно.

И вдруг мне стало страшно не от того, что я что-то узнал. А от того, что кто-то где-то может прочитать эти строчки и прийти сюда. Туда, где спит Рив, где пахнет домом, где всё ещё можно притвориться, что ты просто кот, который ищет, куда бы спрятаться от дождя.

Лапой я неловко потянулся к кнопке, чтобы закрыть страницу. Экран моргнул, потемнел. И на секунду показалось, что дом выдохнул с облегчением.

Я отступил от стола, прижался к полу, втянул воздух. Пахло по-прежнему домом. Пылью, старым пледом, остывшим чаем. Ничего чужого. Ничего опасного. Пока.

Тихо, бесшумно, я скользнул обратно к дивану. Сел рядом с Рив, прижался боком к её ноге — чтобы чувствовать, что она тут, тёплая, настоящая.

Она во сне чуть шевельнулась, вздохнула, будто хотела что-то сказать, но не смогла.

Я не мяукнул. Не стал тереться о её руку. Просто сидел и смотрел на тёмный экран, будто он мог снова засветиться и выдать ещё какую-нибудь страшную тайну.

Теперь у меня было ещё одно доказательство. Ещё один кусочек. Он лежал не за шкафом, а у меня в памяти. И я не знал, что с ним делать.

Я сидел у ноги Рив, прижавшись боком, будто если держаться к ней поближе, то все эти чужие слова перестанут быть настоящими. Экран погас, но строчки всё ещё стояли перед глазами, будто кто-то выжег их прямо в темноте: «осознающий себя сгусток жизни», «Объект № 3». Они цеплялись за мысли, как колючки репейника — дёргаешь, а они только глубже впиваются.

Я не хотел больше ничего находить. Не хотел складывать кусочки, которые делают мир холоднее. Хотел просто сидеть и слушать, как Рив дышит во сне — тихо, с коротким вздохом, будто даже во сне ей приходится бороться с чем-то тяжёлым.

И тут я заметил на полу у стола маленький клочок бумаги. Тонкий, будто вырванный из блокнота, с неровными краями. Лежал так, будто выпал из кармана Рив, когда она вчера просто рухнула на диван, не в силах держаться на ногах.

Я скользнул к нему, не отрывая живота от пола, бесшумно, как тень. Подцепил когтем, потянул. Развернул носом.

На нём торопливым, почти неразборчивым почерком было выведено:

«Объект № 3 — проявляет привязанность к субъекту Р. Риск утечки данных. Рекомендация: изоляция.Дополнительно: зафиксирована успешная перезагрузка в новую оболочку. Оболочка скоро начнёт становиться более живой и похожей на что-то».

«Перезагрузка в новую оболочку…»

Я вчитывался в эти слова, и они не складывались во что-то понятное. «Оболочка»… как старый свитер, который надевают, чтобы не мёрзнуть. Или как коробка, в которую что-то кладут.

«Становиться более живой…»

Как будто сначала ты не совсем настоящий. Как будто тебя включают, как лампу. А потом ты начинаешь чувствовать. Начинаешь бояться. Начинаешь прижиматься к тому, кто пахнет домом.

Но я не думал, что это про меня. Не мог думать. Потому что я — Дымок. Я помню, как в прошлом году Рив принесла домой коробку, а я сразу в неё залез и уснул, и она смеялась: «Ну вот, теперь это твой трон». Я помню, как Лу шепчет мне на ухо, будто я могу понять слова: «Тише, Дымок, не выдавай нас». Я помню запах мятной жвачки, который остаётся на пальцах Рив, если она волнуется.

Это не может быть «оболочкой». Это моё. Моё детство. Мои люди.

А эти строчки… они про кого-то другого. Про того, кто живёт в белых коридорах, где лампы гудят, как злые пчёлы, и где никто не смеётся над коробкой, в которой спит кот.

Я подцепил клочок когтями, прижал к полу, будто он мог улететь, как сухой лист. Потом быстро скользнул вдоль стены, мимо дивана, мимо Рив, которая во сне чуть шевельнулась, будто почувствовала, что я ушёл.

За шкаф, в ту самую щель между стеной и деревом, где уже лежали два других обрывка. Я затолкал новый листок туда же, прикрыл куском старой ткани, сверху положил дощечку. Пусть лежат. Пусть будут спрятаны. Пусть никто не найдёт, пока я не пойму, как сделать так, чтобы эти слова не имели ко мне никакого отношения.

Когда я вернулся, Рив чуть приоткрыла глаза — не проснулась, а так, на секунду, будто внутренний страх дёрнул её из сна. Она посмотрела в темноту, будто пыталась разглядеть, всё ли на месте. Увидела меня у своих ног. И снова закрыла глаза. Только выдохнула тихо, будто с её груди сняли что-то тяжёлое.