Хищные твари. Навстречу гибели

Несказанное вслух. Бинти

В хрупкие часы перед закатом город во власти монстров.

Сбивчивый ритм пульсирует в груди, как барабан, обтянутый козлиной кожей, когда я касаюсь кинжала в ножнах на боку. Это скромное оружие – маленькое и грубо сделанное, – но я нахожу утешение в его весе и в форме его резной деревянной рукояти. Облака над головой черно-синие, как следы ушибов, набухшие дождем и злобой. В раскатах грома я слышу их недовольство. Облака знают, что я замышляю.

Они смотрят на меня, и я уже обречена.

Грязь липнет к сандалиям, так что мне хочется сбросить их и двинуться дальше босиком, но я сопротивляюсь этому искушению. Это моя единственная обувь, и добывать новую – роскошь, которую я не могу себе позволить. Каждый шаг отягощен неуверенностью, и я задумываюсь, не повернуть ли назад сейчас, до того как меня поймают и накажут, но время в столь поздний час – алчное создание, оно пожирает мысли и не оставляет места для сомнений. Я ускоряю шаг.

Нужно двигаться дальше.

Глинобитные постройки наступают с обеих сторон, грозя удушить запахами гниющего мяса, ферментированных фруктов и бычьего навоза. По мере того как я углубляюсь в нутро района Чафу, мне попадается все больше заброшенных домов. Готова поклясться, что их незастекленные окна следят за мной, как пустые отрешенные глаза, вместе с облаками наблюдая за моим продвижением. За ними поднимаются мягкие пики вечнозеленых сосен, которые выше самых высоких городских зданий. Они напоминают мне о том, что совсем рядом печально известные Великие джунгли и их легенды, но я не могу об этом задумываться – не сейчас.

Я обхожу блохастую кошку, пересекая один из тускло освещенных перекрестков, и чувствую, что на что-то наступила: смятый кусок пергамента, исписанный лазурными чернилами. Такой цвет используется только для документов, которые создаются в городском храме – храме, в котором моему народу молиться не дозволено. Какой-то инстинкт велит мне не читать то, что там написано, но я все равно подбираю пергамент и неуверенно разглаживаю скрученные уголки. Кое-где он испачкан грязью, но рисунок посередине все равно отчетливо различим.

На меня смотрит маленькая девочка, которой с одинаковой вероятностью может быть и восемь, и двенадцать, точно не сказать. На грубом, нарисованном синими линиями наброске ее глаза выглядят темными и настороженными, лицо исхудавшее. Над портретом различимо одно написанное жирным слово: ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. Под ним – еще несколько смазанных фраз, написанных торопливо и неровно.

ЖЕНЩИНА-ДАРАДЖА

Внешность: черные волосы, коричневые или черные глаза

Возраст: неизвестен

Рост: около 150 сантиметров

Вес: около 25 килограммов

Основание для розыска: противоправная деятельность

Примечания: награда в 500 шаба тому, кто приведет ее живой

Взгляд тут же притягивают слова противоправная деятельность, и внизу живота начинают скапливаться новые эмоции. Их гул становится все сильнее, я позволяю пергаменту выскользнуть из пальцев и упасть на землю. Я заставляю себя назвать каждое чувство, хватая их, как разлетающиеся одуванчики. Первой наружу просачивается тревога, за ней следует страх, сожаление и, наконец, вина. Я прикусываю щеку изнутри так сильно, что ощущаю медный привкус крови.

Чувство вины – еще одна роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я снова тянусь к кинжалу и вожу подушечкой большого пальца по его рукояти, пока не успокаиваюсь.

«Ты должна это сделать, – говорит воображаемый голос в голове. Он похож на мой, но более убедителен. – Соверши это последнее дело, и ты наконец будешь свободна. Ты будешь в безопасности. Она будет в безопасности».

В безопасности. Я прячу это слово в ножны, как второе оружие, расправляю плечи и шагаю дальше во тьму.

Когда я подхожу к окраинам Лкоссы, холод пробирает до костей. С севера деревья Великих джунглей образуют естественный барьер, который не пропускает ветра в сезон дождей. Но здесь, на западной границе города, лишь поля лемонграсса по пояс; они совершенно не задерживают холодный ветер, который яростно хлещет по щекам. Каждый вдох обжигает ноздри, с каждым шагом пальцы немеют. Я посильнее натягиваю на голову капюшон потрепанного коричневого плаща. Наверху раздается гром, и я говорю себе, что надвигающийся дождь – настоящая причина, которая заставляет меня прикрыть голову, – дело не в страхе или нежелании быть замеченной.

Извилистая тропа приводит меня к заброшенной лавке, которая стоит чуть поодаль от других. Деревянные пластинчатые ставни, покосившись, свисают с окон, а скромный фасад за десятилетия изуродовали граффити, но это мало что для меня значит. Эта лавка сегодня имеет лишь одно значение: она станет моим убежищем.

Я вскрываю главную дверь, вхожу, смахивая с лица шелковые паутинки, и тут же приседаю под подоконником. Позиция выгодная – отсюда видна вся тропа, но идущий по ней не заметит меня. Я снова бросаю взгляд на небо. Облака по-прежнему висят низко, но за ними я различаю едва заметные признаки того, что исчерченное черными полосами небо Лкоссы меняет цвет. Закат уже близок, и мое время истекает. Напряженные мышцы болят, секунда проходит за секундой, и каждая как маленькая вечность; я надеюсь, что, может быть, все-таки переоценила ее. Может, после всего она не ответит на мои призывы.

Внезапное движение на другом конце пограничной тропы заставляет меня застыть.

Мое дыхание ускоряется, когда облака расходятся и поток бледного мерцающего звездного цвета рассекает темноту, как клинок. Он подсвечивает скрюченный силуэт пожилой женщины, уверенно шагающей вперед босиком. Ее когда-то белая туника, теперь перепачканная и изорванная, болтается на теле, как наряд пугала. Орехово-коричневая кожа туго обтягивает череп, так что ее изможденное лицо пугающе напоминает живой труп. Курчавые, цвета соли с перцем волосы коротко подстрижены и ужасно лоснятся, словно их давно не расчесывали и не мыли. Она проводит языком по губам, смотрит налево и направо, выискивая кого-то. Видя ее, я не могу сдержать дрожь. Я знаю, кто она, и знаю, как некоторые люди ее называют. Я смотрю в окно, и моя рука скользит к кинжалу в третий и последний раз. Клинок глухо скрежещет, когда я вытаскиваю его из ножен. Я считаю шаркающие шаги женщины, наблюдая и выжидая. А потом:

– Если собираешься убить меня, лучше поспеши. Не собираюсь торчать тут всю ночь.

Я застываю, когда женщина бросает взгляд на окно лавки, в которой я прячусь. Пригибаюсь – слишком поздно.

– Выходи, – хрипло говорит она. – Сейчас же.

Разрази меня гром.

Проходит несколько неприятных секунд, а потом я нерешительно выхожу из магазина. Когда старуха видит меня, она словно не верит своим глазам.

– Бинти?

Я поеживаюсь. Уже много лет я не откликаюсь на свое старое имя, но даже сейчас, когда слышу, как его произносят, это бередит рану. Слезящиеся глаза женщины расширяются, и я вижу, как на ее лице сменяются эмоции – узнавание, растерянность, а затем радость. И радость злит меня больше всего. Я научилась не доверять Кобре в таких вещах, как радость, и по опыту знаю, что ее радость редко сулит что-то хорошее для меня. Она движется вперед, и я отступаю на шаг. Это, похоже, оскорбляет ее, но я игнорирую ее полный страдания нетерпеливый взгляд. Открытое пространство между нами – необходимая предосторожность, место для того, что не высказано вслух. Кобра прищурившись смотрит на меня.

– Не понимаю, – говорит она. – Мальчишка-посыльный сказал прийти сюда. Это ты его послала?

– Да.

Глаза Кобры опускаются с моего лица к кинжалу, который я по-прежнему сжимаю в руке. Она не выглядит испуганной или расстроенной – лишь разочарованной. Почему-то это еще хуже.

– Итак, – с ноткой покорности в голосе произносит она, – для этого ты меня призвала – чтобы убить? Признаю, я немного удивлена.

– Ты не оставила мне выбора.

Я сжимаю кинжал еще крепче, резная рукоять впивается в ладонь.

– Я же сказала: оставь нас в покое.

– Так я и сделала.

– Тебя видели снова, – рявкаю я. – У стен Ночного зоопарка. Люди начинают задавать вопросы.

Кобра ненадолго замолкает, разминая пальцы.

– Я просто хотела убедиться… – Она запинается. – Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

Я морщусь:

– У нас и без тебя все нормально.

– Правда? – Кобра вскидывает брови. – Значит, Бааз Мтомбе хорошо платит тебе и Лесего?

– Дело не в деньгах. – Мой голос невольно звучит так, будто я оправдываюсь. – Дело в стабильности.

– Ах да. – В голосе Кобры появляется язвительность. – Ничто так не гарантирует стабильность, как долговое рабство. Скажи мне, если вы с Лесего работаете целый день, кто присматривает за…

– Не надо. – Я стискиваю зубы так, что слышен скрежет. – Не смей произносить имя моей дочери.

Кобра оценивающе смотрит на меня.

– Ты не сможешь скрывать это от нее вечно, – шепчет она. – Скрывать, кто она, кем она должна стать… если это подавлять, ей же будет труднее. Это у нее в крови, и ты никак не можешь этого изменить.

Я слышу в ее голосе нотку удовлетворения, и мои страх и вина мгновенно превращаются в нечто иное – липкий всепоглощающий гнев, который стискивает горло. Этого не должно было случиться, я не должна была позволять ей вывести меня из себя. Призрак улыбки касается краешка рта Кобры, словно она слышит мои мысли.

– Это была смелая идея, – сухо говорит она, кивая на мой кинжал. – Но мы обе знаем, что ты никогда меня не убьешь. Ты не такая.

Я сильно прикусываю нижнюю губу, вгрызаюсь в нее, пока не чувствую боль. Она права, и я это знаю. Я ненавижу Кобру, она меня пугает, ее присутствие в моей жизни – как отравленный шип, который колет бок и постоянно отравляет. Но даже этого недостаточно, чтобы придать мне смелости, которая нужна, чтобы довести дело до конца. Я не могу убить ее. На лице Кобры появляется надменность, когда я убираю клинок в ножны. Но она празднует победу преждевременно. Она не знает, что у меня есть еще одно, скрытое, оружие.

– Ты права, – шепчу я. – Я не могу убить тебя, но Сыны Шести могут.

Наконец-то я вижу реакцию, которой добивалась. Я ощущаю всплеск извращенного удовольствия, когда надменность исчезает с лица Кобры в одно мгновение, словно мы играли в карты и я показала свою руку. Она потрясенно смотрит на меня.

– Ты… ты не станешь.

Я выпрямляюсь, впервые за долгое время ощущая сладкий вкус силы, вкус власти.

– Я видела плакаты с объявлениями о розыске, – тихо говорю я, – и знаю, сколько Кухани готов заплатить за поимку дараджи. Пять сотен шаба за ребенка. Представь, сколько я получу, если сдам Кобру.

– Ты не станешь, – повторяет она. – Ты не поступишь так со мной. – Воздух вокруг нас застывает, будто ждет, что случится дальше.

– Я сделаю все, что понадобится, чтобы защитить свою семью.

Кобра начинает нервно переминаться с ноги на ногу. Она вдруг кажется более хрупкой, маленькой и старой, чем я ее помнила. Глубокие морщины, обрамляющие рот, обманчивы – они не принадлежат женщине ее лет, как и серо-белые волосы. Я наблюдаю за тем, как она двигается – медленно и неловко, хотя раньше была быстрой и гибкой. Она напоминает мне дерево, которое когда-то было прекрасным, но слишком рано загнило и теперь разлагается изнутри. Наши взгляды встречаются – ее глаза блестят.

– Бинти, я…

– Перестань так меня называть.

Она дергается, словно я ее ударила.

– Прости. Просто скажи, чего ты хочешь. Если тебе нужны деньги…

– Держись подальше от моей семьи, вот и все.

– Хорошо. – Кобра быстро кивает. – Даю слово.

– Нет. – Я качаю головой. – Мне нужно больше, чем твое слово. Мне нужно обещание. – Я замолкаю на несколько секунд. – Мне нужен вечный обет.

Кобра открывает рот от удивления, и в этот момент над нами раздается раскат грома.

– Бинти, ты же не хочешь сказать, что…

– Таково мое условие.

Она хмурится.

– Ты хоть представляешь, какая сила заключена в таком обете? – спрашивает она. – Вечный обет для дарадж священен, это обязательство на всю жизнь.

– Именно.

Кобра нервно оглядывается и кивает:

– У меня нет материалов, необходимых для ритуала. Мне нужно время.

Я прищуриваюсь:

– Вранье.

Улыбка медленно расползается по ее лицу. В этот момент я поверить не могу, что кто-то не видит, кем эта женщина является на самом деле – змея, свернувшаяся в корзине, хитрая и опасная. К моему неудовольствию, в ее глазах мелькает отблеск гордости.

– Я хорошо тебя учила, – одобрительно произносит она. – Тогда давай начнем.

Она достает из надорванного кармана туники маленький мешочек, который гремит, когда она его трясет. Она наклоняет его, и из него сыплются какие-то белые обломки. Я инстинктивно понимаю, что это, и внизу живота поднимается горячее чувство дурноты.

Кобра крепко сжимает кости в кулаке, затем со сверхъестественной скоростью преодолевает разделявшее нас небольшое расстояние, заполняя воздух запахами земли и дешевого пальмового вина. Я отшатываюсь, но она успевает схватить мой кинжал, и я шумно вдыхаю.

– Дай руку, – приказывает она.

– Которую? – Когда она так близко, мне сложнее сохранять самообладание.

– Не важно.

Повинуясь непонятному импульсу, я протягиваю ей правую руку. Воздух рассекает серебристая вспышка, я чувствую укол, и на моей ладони расплывается алое пятно – между большим и указательным пальцами. Прежде чем я успеваю отреагировать, Кобра таким же быстрым движением рассекает свою ладонь, а затем хватает мою руку и прижимает наши раны друг к другу. Ощущение омерзительное – теплое, мокрое и липкое, – но она не отпускает, словно это обычное рукопожатие. Затем она наклоняется ко мне и низким голосом произносит:

– Они сейчас смотрят на нас – все они.

Во рту становится совсем сухо. Кобра известна своими трюками и уловками, но что-то подсказывает мне, что на этот раз она не врет. Мы по-прежнему одни – здесь, на западной пограничной тропе, – но я чувствую, что на нас смотрят. Кто-то. И еще кто-то. Много взглядов. Я переступаю с ноги на ногу. Мне рассказывали, что дараджи иногда призывают своих предков во время ритуалов. Однако до этого момента я не верила в это.

– Уверена, что хочешь этого? – Ее усталые глаза встречаются с моими, и я чувствую, что в вопросе Кобры скрывается сразу несколько смыслов. – Когда я начну, пути назад не будет. – Я хорошо понимаю, насколько серьезна моя просьба и каковы ее последствия. Но когда я смотрю в глаза Кобры, то вижу не их. Вместо них я вижу глаза дочери, в которых сияет детская невинность. Я должна защитить эту невинность. Я должна защитить дочь. Я защищу ее, чего бы это ни стоило.

– Уверена.

Кобра делает глубокий прерывистый вдох.

– Тогда я призываю своих праматерей в свидетели и клянусь никогда не разыскивать тебя снова в этой жизни. – Слезы наполняют ее глаза. – Кровью, костью и душой мы связываем этот вечный обет. – Она кивает мне: – Повтори.

Эти слова звучат странно, словно они украдены из какого-то давно умершего языка. И все же я заставляю себя их произнести.

– Кровью, костью и душой мы связываем этот вечный обет.

Как только я заканчиваю эту фразу, тепло расходится от того места, где порезы на наших ладонях соприкасались. Волосы у меня на руках встают дыбом, но Кобра стоит неподвижно и не разжимает пальцев. Кости, зажатые между нашими ладонями, обжигают, их острые края и зазубрины впиваются в мою кожу. С ужасом и удивлением я вижу, как светящийся белый пар поднимается над нашими сжатыми ладонями. Он скользит вверх по руке Кобры, обивает ее шею, на которой появляется круглый амулет – раньше его не было. У меня холодеет кровь.

– Что это?

– Знак вечного обета, – отвечает Кобра. Она без лишних церемоний отпускает мою руку. Ладонь покалывает и чешется, но я не дотрагиваюсь до нее. От пореза, который был на ней несколько секунд назад, не осталось и следа, и я не сразу осознаю, что кости тоже исчезли. Я по-прежнему не могу отвести взгляда от странного нового амулета, который болтается на шее Кобры, а она тем временем возвращает мне кинжал.

– Это все, – шепчет она. – Прощай, Бинти.

В ответ мне хочется произнести тысячи слов – ужасных, прекрасных, отчаянных. Я выбираю одно.

– Прощай.

Раскаленные добела ленты молний танцуют в небе; над головой раздается раскат грома, от которого дрожит земля. Кажется, будто в небесах разорвался какой-то шов – внезапно мой плащ насквозь пропитывают потоки дождя. Я склоняю голову, пытаясь прикрыться от них, а когда снова поднимаю взгляд, Кобры уже нет.

Щеки становятся мокрыми не только от дождя, но я стираю соленые слезы, а затем поворачиваюсь и бегу в сторону города. Я не обращаю внимания на раскисшие дороги и грязь; я даже не замечаю, что сандалии соскальзывают с ног. Я отчетливо понимаю, что никогда больше не увижу это место.

Я отчетливо понимаю, что никогда больше не увижу мать.

Глава 1. Хозяин Тернового замка

Сначала Коффи почуяла чернику.

Приторный, терпкий – сладковатый запах ягод побудил ее очнуться. Она медленно открыла глаза. Стон зародился в горле, едва не вырвался на волю сквозь приоткрытый рот, но инстинкт перехватил его раньше. В тишине осознание оседало на коже, словно хлопья пыли.

Она не знала, где находится.

Жизнь вернулась в кончики пальцев, и Коффи отправила их на разведку, попытавшись ощупать то, что было вокруг. Она поняла, что лежит на чем-то мягком – видимо, на кровати, – а у нее под поясницей сбились льняные простыни. Повернув голову налево, она прижала щеку к холодной подушке. Коффи тут же заплатила за это маленькое движение – боль пронзила основание черепа, а глаза заслезились. Прошло несколько секунд, прежде чем зрение снова прояснилось. И даже тогда она не могла толком осознать, что именно видит.

Она находилась в большой спальне, в которой никогда не бывала раньше. Стены – по крайней мере те, что были видимы в полумраке, – были серыми, цвета сланца. Квадраты маслянистого света пятнали сводчатый потолок над головой, поэтому она предположила, что сейчас утро. Слева что-то блеснуло, и Коффи заметила, что рядом с кроватью стоит столик цвета белой кости. На нем расположился позолоченный поднос с едой. Она увидела нарезанный хлеб, маленькие пиалы с вареньем, сыр и фрукты. Рот наполнился слюной.

Королевская трапеза, – подумалось ей. Она по-прежнему задумчиво рассматривала еду, когда появился новый звук: тихий шелест ткани. Коффи застыла.

Она была не одна.

Сначала она не поняла, почему сразу не заметила двоих, стоявших на другом конце спальни – лицом к эркеру с большими окнами, спиной к ней. Но через несколько секунд осознала: она не заметила их, потому что они стояли почти идеально неподвижно – две статуи, очерченные солнечным светом. Мужчина был высоким, мускулистым и поджарым, с кожей, похожей на высушенную солнцем глину, и коротко обрезанными черными волосами. Рядом с ним стояла женщина – намного ниже ростом, с коричневой кожей на тон темнее, чем у него, и с кучерявой черной афропрической. Кафтан у мужчины был синим, как речная вода, а у женщины – желтым, как цветы календулы. Вдруг мужчина заговорил:

– Сколько еще мы позволим ей спать?

– Скоро мы ее разбудим, – прошептала женщина. Голос ее звучал напевно. – Он ее ожидает.

Коффи застыла на кровати. Она была почти уверена, что они говорили о ней.

Внезапно мужчина начал расхаживать взад-вперед. Коффи было не разглядеть черт его лица, но движения напомнили ей раздраженного льва, который оказался в слишком маленькой клетке.

– Что-то не сходится, – на ходу произнес он. – Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз привел сюда новичка. С чего бы ему начать снова?

– Не знаю, – ответила женщина. Она по-прежнему смотрела в окно.

Мужчина остановился, и Коффи наконец смогла разглядеть его лицо. Черты были мягкими, четко очерченными, словно их вырезал опытный скульптор. У мужчины был длинный ровный нос, глаза цвета охры под густыми черными бровями и острые скулы. Только его изогнутый в усмешке рот портил впечатление.

– Он ничего тебе не сказал? – спросил он женщину. – Ничего о том, откуда она или к какой ветви принадлежит?

Женщина наконец повернулась. Даже глядя на нее в профиль, Коффи заметила, что она красива. Лицо у нее было мягкое, с полными розовыми губами и коротким круглым носом. Женщина хмурилась.

– Он говорит мне не больше, чем тебе, – сказала она. – Все, что я знаю – нужно привести ее в главный зал. Больше он ничего не сказал.

Коффи сглотнула.

– И как нам это сделать? – спросил мужчина. Коффи увидела, что он потирает переносицу. – Она все еще без сознания.

– Мы не можем доставить ее к нему в той одежде, в которой она сейчас, – ответила женщина. Коффи заметила, что она понизила голос. – Она грязная. Нужно ее переодеть.

Коффи ощутила, как ускоряется пульс. Она надеялась, что у нее будет больше времени, чтобы придумать план. Она в отчаянии окинула взглядом комнату. Из мебели поблизости были только столик и еще диван в дальнем левом углу, но ни то ни другое не получится использовать в качестве оружия или щита. У этих людей, кем бы они ни были, преимущество. Нужно двигаться быстро, чтобы застать их врасплох.

Думай. Думай.

Золотистый луч солнечного света заставил Коффи снова обратить внимание на поднос, стоявший слева. Рядом с ним лежал серебряный нож для масла. Она медленно вдохнула, собираясь с духом, затем закрыла глаза и попыталась представить, что будет делать. Если она чуть-чуть сдвинется в сторону, то сможет дотянуться до ножа. А если она дотянется до ножа…

– Ладно.

Коффи по-прежнему держала глаза закрытыми, но услышала голос мужчины справа, еще ближе к ней. Она слегка сдвинулась влево.

– Кена, может, лучше тебе…

Коффи рванулась вперед, скатилась с кровати и схватила нож одним не слишком изящным движением. Она почти сразу пожалела об этом – в голове взорвались звезды, потемнело в глазах, но пальцы по-прежнему крепко сжимали тонкую рукоятку ножа. Она сосредоточилась на этом ощущении, на холодном металле, который касался ладони. Комната яростно раскачивалась из стороны в сторону, словно палуба невезучего корабля посреди открытого моря. Коффи споткнулась. На этот раз она не сдержала стон. Она все еще не могла ничего разглядеть, но услышала вскрик. А затем мужской голос:

– О. Ты очнулась.

Коффи яростно заморгала, пытаясь успокоить барабанную дробь в груди и хотя бы сделать вид, что она остается невозмутимой. В ушах звенело, поле зрения по-прежнему перекрывали вспышки, но она разглядела, что мужчина и женщина, которые стояли у окна, теперь оказались по другую сторону кровати, и оба смотрели на Коффи с тревогой. Она поняла, что они оба младше, чем ей показалось поначалу: не мужчина и женщина, а юноша и девушка, которым лет примерно по шестнадцать – как и ей. Юноша нарушил молчание первым.

– Значит, – сказал он, подняв бровь, – наш приветственный завтрак тебе не понравился?

Коффи ответила не задумываясь:

– Кто вы?

Голос ее звучал хрипло, словно она не говорила несколько дней. Это пугало. Она попыталась оглядеться, одновременно не выпуская из поля зрения юношу и девушку, но от этого у нее закружилась голова. Она покрепче сжала нож, но, к ее возмущению, юноша лишь бегло окинул его взглядом и ухмыльнулся.

– Это и правда необходимо?

– Это на случай, если вы попытаетесь меня раздеть.

– Мы не собираемся тебя раздевать, – с ноткой усталости в голосе сказал юноша. Он замолчал, затем усмехнулся: – Ну, технически говоря…

– У вас пять секунд. – Коффи не знала, раздражает ли ее это спокойное нахальство или пугает. – Скажите мне, кто вы, где мы и зачем я здесь.

– Или что? – Юноша снова взглянул на нож. Происходящее его явно развлекало. – Бутерброд нам сделаешь?

– Зайн. – Девушка, которая до этого момента ничего не говорила, теперь сердито смотрела на юношу. – Думаю, тебе лучше уйти.