Академия Драконов «Фламенхолл». Часть 2. Турнир Стихий

Глава 1. Десять голов и один свиток

В нижнем лазарете Фламенхолла пахло дёгтем, серной мазью и сырой драконьей кожей, и Лирия давно перестала замечать этот запах на себе. Он въелся в рукава, в волосы, в подкладку куртки, и Нэя каждое утро честно сообщала ей об этом, как о погоде.

Лазарет вырубили в скале ещё при основании Академии — десяток широких ниш вдоль штольни, жаровни в нишах, низкий свод, с которого капало. Свет сюда попадал через две бойницы и был такой, что читать не получалось, а вот видеть, насколько плохи дела, — вполне.

Дел было плохо на десять голов.

Лирия сидела на корточках у старого серого самца и держала ладонь чуть выше его шеи, не касаясь. Касаться там было нельзя. Под левым гребнем чешуя шла ровным пятном цвета остывшей золы, и это пятно не блестело, не отливало, не жило: мёртвая чешуя на месте, где месяцами держалась руна Корвуса. Руну Лирия сняла сама. Она помнила, как это было, и помнила, что после снятия ей обещали, что дракон поправится, и никто не уточнил, за сколько.

Прошло три недели. Пятно не уменьшилось ни на палец.

— Ну, — сказала она тихо. — Давай ещё раз.

И запела.

Голос Пламени всегда начинался у неё одинаково: с ощущения, будто в горле разжимают что-то тесное. Слова приходили сами, длинные, плавные, совсем не её — на человеческом языке она и половины бы так не сказала. Она пела серому, что утро, что тепло, что жаровню сегодня набили доверху, что никто больше не придёт в его нишу с раскалённым штырём. Пела вполсилы, коротко, не наваливаясь: полный Голос сжёг бы ей горло до вечера и оставил без речи часов на восемь, а обойти надо было ещё девятерых.

Серый слушал. Потом ответил.

Раньше, до Корвуса, у него наверняка был хороший голос: широкий, низкий, из тех, что слышно за лигу. Теперь ответная фраза шла рывками. Он вытягивал ноту, спотыкался, брал заново, снова спотыкался. Так заикается человек, которому позарез надо договорить, и от этого только хуже.

Лирия дослушала до конца. Она всегда дослушивала.

— Я поняла, — сказала она вслух, потому что горло уже саднило и петь второй раз подряд было глупо. — Я поняла. Спасибо.

Он сказал, что ему холодно с левой стороны. Что левой стороны как будто нет.

Он врёт, — сказал Зефир.

Зефир лежал в трёх шагах, вплотную к жаровне, вытянув шею так, чтобы морда была в самом тепле, а хвост при этом честно оставался в общем проходе, где на него все спотыкались. Серебристо-серая чешуя в этом свете отдавала не синим, а тускло-оловянным.

Не врёт, — ответила Лирия мысленно. Он не может врать пением. Никто не может.

Тогда он не всё говорит. Ему не холодно слева. Ему страшно, что слева.

Лирия не нашлась, что на это ответить.

Дежурный лекарь прошёл по штольне с дегтярной плошкой, и плошка чадила так, что первые полминуты после него хотелось выйти на мороз. Лирия перебрала банки в нише. Серной мази оставалось на два пальца по дну. Костной муки не было вовсе. Драконьей травы — той, что тут звали лихорадочником и покупали в Пирионе возами, — не было с позапрошлой недели. Вместо неё в углу стоял мешок сушёного клевера. Лекарь называл его заменой. Астрид называла его словами, которые Лирия при первокурсниках не повторяла.

— Завтрак! — крикнули от входа.

Завтрак привезли на нартах. Двое младших курсантов, красные, мокрые, гордые собой, дотащили тушу до середины штольни и остановились, потому что дальше нарты не шли.

Туша была мёрзлая. Не подмороженная — промёрзшая насквозь, звонкая, и топор от неё отскакивал с обиженным звуком. Жилованная обрезь, кости, немного шкуры. На десять взрослых драконов.

— Это треть, — сказала Лирия.

— Это норма, — сказал старший из курсантов и посмотрел в пол. — Со среды такая.

Лирия взяла топор. Рубить мёрзлое мясо она умела: в приюте зимой рубили всё, включая то, что мясом называть было щедро. Она отвалила первый кусок, второй, разложила по нишам, стараясь не считать, сколько выходит на каждого. Считать было незачем. Выходило мало.

Зефир получил свою долю последним и потому что он был здоровый, и потому что он был её. Он посмотрел на кусок. Понюхал. Поднял на неё золотой глаз.

Оно жёсткое.

Оно мёрзлое.

Оно жёсткое и мёрзлое. Я излагаю полностью.

Лирия фыркнула, и от этого горлу стало больно. Зефир взял кусок в зубы, поднялся, потянулся так, что чуть не своротил жаровню, и пошёл по проходу мимо неё. Она думала, он идёт к дальнему выходу, погреться уже на свету.

Он дошёл до ниши серого самца и положил мясо ему под морду.

Серый не сразу понял. Потом понял и попытался что-то спеть, и опять споткнулся на второй ноте.

Не надо, — сказал Зефир. Вслух он не сказал ничего: молодой дракон, который поёт старшему, ставит себя выше, а этого он не хотел. Просто вернулся к жаровне, лёг и с самым независимым видом принялся выковыривать когтем льдинку, набившуюся в перепонку крыла.

— Ты голодный будешь весь день, — сказала Лирия.

Я всегда голодный весь день. Разницы нет.

Разница была, и они оба это знали.

Лирия постояла в проходе, вытирая руки о штаны. Считать она всё-таки начала — не куски, а другое. Десять голов. Мази на два пальца. Травы нет. Пайки урезали втрое, потому что деньги на корм шли из коронного содержания Академии, а коронное содержание вот уже месяц не приходило. Прошение старшей наставницы лежало в Пирионе тридцать дней и, судя по всему, лежало там кому-то удобно.

До весны эти десять не дотянут. Не все.

Вот это — про «не все» — было хуже всего, потому что означало, что где-то есть список, и в этом списке кто-то будет первым.

Она вышла из штольни на воздух, и мороз взял её за лицо сразу, честно, без предисловий.

***

Двор Академии с утра было не узнать: ночью мело, к рассвету подморозило, и наледь легла волнами, серая и блестящая. Над ущельем стоял туман, из тумана торчали верхушки двух дальних башен, и всё это было бы красиво, если бы по этому не надо было ходить.

Зефир вышел следом и немедленно поскользнулся всеми четырьмя лапами.

Кто это сделал, — сказал он с достоинством, восстанавливая равновесие.

— Зима.

Я запомню.

Он сел и стал по очереди осматривать когти. Об лёд он их сбивал регулярно, и каждый раз это было личное оскорбление. Лирия присела, взяла переднюю лапу — тяжёлую, тёплую, шершавую, — и осмотрела сама. Два когтя обломаны по краю, ничего страшного. Подпилить вечером.

Мимо протащили нарты с мешками опилок для подстилки. Курсанты первого курса, все трое в шарфах до глаз, кричали друг на друга, что верёвка не так.

— Лирия!

Нэя ехала к ней по наледи тем особенным способом, который сама называла ходьбой: маленькими шажками, растопырив руки. Ярко-зелёное пальто поверх формы, шарф до подбородка. Шарф был третьим предметом её гардероба, вытиравшим чернила, и знал об этом лучше всех.

— Не беги, — сказала Лирия.

— Я не бегу, я перемещаюсь с ускорением. Во-первых, доброе утро. Во-вторых, я была на голубятне.

— Зачем ты была на голубятне?

— Затем, что почта из столицы приходит на голубятню, а не сама ко мне в комнату, хотя я подавала прошение. — Нэя добралась, схватилась за рукав Лирии и наконец затормозила. — Пришло два мешка. Два, Лирия. За три недели ни одного, а сегодня два, и один с коронной печатью, и его понесли прямо в Западную башню, мимо академической приёмной, что вообще-то нарушение порядка, я смотрела в уставе, там пункт девятый.

— Что в нём?

— В пункте девятом?

— В мешке.

— Откуда я знаю, что в мешке, я же не чудовище. — Нэя поправила очки, которые тут же съехали обратно. — Я просто рядом стояла и очень внимательно ничего не делала.

Лирия хмыкнула. Ей стало чуть легче, и это была вся польза от Нэи, огромная и незаменимая.

Кормовой склад стоял у восточной стены, наполовину врытый в скалу, с дверью, обитой железом. Внутри было темно, холодно и пахло зерном и мышами. Кладовщик, немолодой человек с вечной обидой на лице, слушал Лирию, глядя чуть вбок.

— Мешок костной муки, — повторила она. — Один. В лазарет.

— Треть мешка.

— Треть мешка — это на два дня для одного дракона. Их десять.

— А у меня приказ ректората. — Он развернул к ней бумагу, будто бумага что-то решала. — С понедельника выдача по трети нормы, и не я это придумал, барышня. Мне сказали — я выдаю.

За спиной скрипнула дверь. Вошла Элиза Даркфлейм, и склад немедленно стал теснее, хотя она никого не толкнула.

Форма на ней сидела так, будто её шили сегодня утром, а не перешивали в третий раз. Чёрные волосы уложены волосок к волоску — при таком-то ветре во дворе. Лирия иногда всерьёз думала, что Элиза встаёт в четыре.

— Норму для Пирра, — сказала Элиза кладовщику. — Будьте любезны.

— Треть, — сказал кладовщик, уже смелее.

— Разумеется, треть. — Элиза даже не поморщилась. Взяла мешок, поставила у ног и только тогда посмотрела на Лирию. — Знаешь, Эмбервуд, что удивительно? Академия жила триста лет, и её ни разу не сажали на треть нормы. А потом появилась ты, спасла всех и каждого, и вот мы едим по вторникам.

— Это не она, — сказала Нэя.

— Разумеется, не она. — Элиза улыбнулась коротко, одними губами. — Это лорд-канцлер. Просто у него появился повод, и повод у нас теперь ходит по двору в чужой куртке.

Лирия молчала. Врать она не умела, а сказать было нечего, потому что в этом было слишком много правды, чтобы просто отмахнуться. Пока Корвус ставил свои руны, Академия получала содержание вовремя. Как только про руны стало известно, деньги кончились. Совпадение выглядело так себе.

— Десять драконов в лазарете живы, — сказала она наконец. — Считай это поводом.

— Я считаю. — Элиза подняла мешок. — Я умею считать, Эмбервуд, я тебе уже говорила.

Она вышла, и дверь хлопнула так, что с притолоки посыпалась изморозь.

Кладовщик отсыпал треть мешка. Лирия взвалила его на плечо, и мешок оказался как раз настолько тяжелее, чем она рассчитывала, чтобы это было заметно. На пороге, там, где наледь шла под уклон, он поехал.

Чужая рука подхватила снизу и выровняла.

— Держи левее, — сказал Каэл. — Тут скользко до самой стены.

Он не спрашивал, нужна ли помощь. Он никогда не спрашивал: просто оказывался рядом, и вещь переставала падать. Лирия перехватила мешок, и на секунду её пальцы легли поверх его руки, и они оба сделали вид, что этого не было.

Через двор шли старшекурсники. Каэл выпрямился, отступил на полшага и сделался безупречно вежливым и совершенно чужим — наследник дома Норрингтон, прямая спина, серо-синие глаза, ничего лишнего. Лирия знала этот его переход наизусть. С ней он говорил проще. При других — вот так, и по разнице между этими двумя голосами она читала о нём больше, чем он когда-либо сказал.

— Эмбервуд, — произнёс он.

— Норрингтон.

Старшекурсники прошли. Каэл посмотрел им вслед, потом на ворота Западной башни, потом сказал вполголоса, глядя куда-то в туман:

— Отец пишет из Пириона. Счета Академии заморожены. Не задержаны — заморожены, распоряжением лорда-канцлера, и в бумаге написано «до выяснения обстоятельств дела Шэдоухарта».

— Дело закончено. Корвус сбежал, но дело закончено.

— Дело закончено настолько, насколько это выгодно лорду-канцлеру. — Он помолчал. — Грейвинд не тратит бумагу зря. Если он заморозил счета, он ждёт, что кто-то из Академии приедет просить. И он уже знает, что скажет.

Лирия поудобнее перехватила мешок.

— Пусть ждёт. Мне до столицы три дня лёту, а мази у нас на два пальца.

— Лирия. — Он всё-таки посмотрел на неё прямо, и голос стал тише. Он всегда понижал, а не повышал. — В Пирионе тебя знают по имени. Это хуже, чем не знать вовсе.

— Спасибо. Очень утешил.

— Я не утешал. Я предупреждал. Это разные вещи.

Он ушёл — тихо для своего роста, — а Зефир проводил его взглядом и сообщил в мысли Лирии, что человек камня пахнет тревогой и мятой, и что мята — это, вероятно, зубной порошок, но тревога точно не порошок.

Не начинай.

Я излагаю наблюдения.

Нэя тем временем уронила записную книжку в снег, ахнула, выкопала, отряхнула, обнаружила, что чернила потекли, и объявила, что это, во-первых, катастрофа, а во-вторых, всё равно был черновик.

С Западной башни ударил колокол. Один удар — вызов.

***

Кабинет Астрид Драконхарт помещался под самыми стропилами Западной башни и был на редкость неудобным: низкий, тесный, просмолённые балки над головой, и стоять в полный рост можно было только посередине. Астрид туда переехала сама, из хорошего кабинета внизу, лет пятнадцать назад, и объяснений не давала.

Пахло смолой, старой бумагой и холодом — тем сухим, скрипучим холодом, который бывает только в комнатах с пергаментом.

Зефир устроился снаружи, на карнизе, сунув морду в открытое окно. Хвост его свисал куда-то вдоль стены на два этажа вниз, и первокурсники внизу, надо думать, уже сочиняли про это легенду.

— Наставница, — начала Лирия с порога. — Прошение. Тридцать дней прошло. Надо отправить второе, и не голубем, а с человеком, чтобы его положили на стол, а не в стопку. Я могу отвезти сама. Три дня лёту, Зефир дотянет, если налегке.

Астрид сидела за столом и постукивала по столешнице костяшками правой руки. Костяшки были сбиты в кровь и уже подсохли. Лирия знала, обо что: два дня назад в лазарете умер один из десяти, самый молодой, и после этого Астрид вышла во двор и от души ударила по камню стены. Один раз. Потом вернулась и работала до ночи.

— Садись, — сказала Астрид.

— Я постою.

— Садись, Эмбервуд. У меня шея болит на тебя снизу вверх смотреть.

Лирия села.

Астрид развернула к ней свиток. Пергамент был плотный, дорогой, с двумя печатями: коронной алой и второй, поменьше, зелёного воска. Лирия читала небыстро — в приюте учили не этому, — и Астрид не торопила.

Коронный вызов. Турнир Стихий, столица Пирион, Арена Стихий на верхнем ярусе. От каждой школы и каждого дома, имеющего право, — два участника с драконами. Начало состязаний через четырнадцать дней.

От Академии Драконов Фламенхолл:

Первым номером — Элиза Даркфлейм.

Вторым номером — Лирия Эмбервуд.

Лирия перечитала вторую строку трижды.

— Я не подавала заявку.

— Я знаю.

— Первый курс не допускается к Турниру. Это в уставе, Нэя мне читала вслух два раза, потому что я не поверила с первого.

— И это я знаю. — Астрид взяла пергамент за края и поднесла к бойнице, к свету. — Смотри сюда. Не на буквы. На пергамент.

Лирия наклонилась.

Под её именем пергамент был другой. Чуть светлее, чуть ворсистее, с крошечными неровностями — так выглядит место, где написанное выскоблили ножом и написали заново. Кто-то стёр то, что там стояло раньше, и вписал её.

И чернила у её имени были не такие, как у остальных строк. Темнее, с зеленоватой искрой, которая появлялась только на прямом свету.

— Гербовые, — сказала Астрид. — Такими чернилами в королевстве пишет одна-единственная контора — стол лорда-канцлера. Их варят на дворцовой кухне и считают поштучно. Подделать можно. Достать — нельзя.

— Значит, меня вписал кто-то из канцелярии.

— Значит, тебя вписал кто-то, у кого есть доступ к столу лорда-канцлера. — Астрид положила пергамент. — А кто именно и зачем — я не знаю. Скажу честно, потому что врать тебе я не стану: соврала бы один раз — и ты бы мне больше никогда не поверила. Я не знаю, кто это сделал. И я не знаю, чего он хочет.

Зефир в окне переступил когтями по карнизу. Со двора донёсся чей-то сдавленный вопль.

— Тогда я не поеду, — сказала Лирия.

— Вот. — Астрид хлопнула ладонью по столешнице. — Вот тут и начинается разговор.

Она встала, дошла до бойницы, постояла, глядя в туман над ущельем.

— Совет собирался вчера. Академия банкрот, Эмбервуд. Не «в трудном положении» — банкрот. Кормов до конца зимы нет, лекарств нет, жалованья преподавателям нет, а на прошения из столицы приходит молчание, и молчание это не по недосмотру. Тридцать дней — это не «забыли». Это ответ. — Она обернулась. — Знаешь, что даёт венок Турнира Стихий?

— Славу.

— Слава — это довесок. Победитель Турнира получает право слова у короля. Не прошение через канцелярию. Не аудиенцию через год. Он выходит и говорит королю в лицо, при дворе, при свидетелях, и король обязан выслушать и ответить. Так заведено двести лет, и это единственная дверь в этом королевстве, которую лорд-канцлер не может закрыть, потому что она не его.

Лирия сидела не шевелясь.

Десять голов внизу, в мокрой штольне. Мазь на два пальца. Клевер вместо лихорадочника. Серый самец, которому нет левой стороны.

— Я первый курс, — сказала она. — Я проиграю.

— Может быть. — Астрид пожала плечами. — Ты сняла руну, которую до тебя не снимал никто. Ты выжила в Слиянии в восемнадцать лет. Я не говорю, что ты выиграешь, я говорю, что ты единственная, кого туда впустили с улицы, и что дверь, которую тебе открыли, — единственная нужная нам дверь.

— Слишком удобно.

— Слишком удобно, — согласилась Астрид. — Поэтому слушай вторую часть, и слушай внимательно, я повторять не буду. Тебя вписали сюда чужой рукой. Значит, кто-то в Пирионе решил, что ты будешь в столице, за две недели до того, как ты сама об этом узнала. Он посадил тебя на доску. И он не спрашивал.

— То есть это ловушка.

— Это ловушка, — сказала Астрид. — Говорю без обиняков, чтобы потом ты не думала, будто тебя отправили вслепую. Тебя ждут. Тебя приготовили. И я всё равно тебя отправляю, потому что вторая дорога — сидеть здесь и до весны хоронить их по одному.

Она снова постучала костяшками по столу. Один раз. Оставила руку лежать.

— Выбор у тебя есть, Эмбервуд. Он просто плохой с обеих сторон.

Лирия посмотрела в окно. Зефир смотрел на неё оттуда золотым глазом, и она чувствовала его целиком, как всегда: холод карниза под брюхом, голод под рёбрами, злость, которая была не совсем его.

Ты уже решила, — сказал он.

Да.

Тогда чего сидишь.

Пугаюсь. Дай мне минуту.

Пугайся в полёте. В полёте быстрее.

— Я поеду, — сказала Лирия вслух.

— Хорошо. — Астрид кивнула, будто ничего другого и не ждала, и снова взялась за пергамент, чтобы свернуть. — Выходите завтра на рассвете, с Даркфлейм. Дорога три дня по Ветряной Лестнице, и лучше вам осмотреться в Пирионе загодя, чем влететь в город к первому свистку. Норрингтон едет от своего дома. Фаерстоун я отпущу, всё равно ведь сбежит, у неё на лице написано.

Она поднесла свиток к свету последний раз — проверить, не заломился ли край, — и остановилась.

Лирия увидела то же, что она.

На просвет, под именем «Лирия Эмбервуд», проступала тень старой строки. Нож снял верхний слой, но перо продавило пергамент насквозь, и в косом зимнем свете вдавленные буквы читались одна за другой, как будто их написали заново. Чужая рука вычеркнула чьё-то имя, чтобы вписать её.

И это имя Лирия знала.

Глава 2. Чиненые ремни

В шорной мастерской при кузне пахло дублёной кожей, воском и стружкой, и это был единственный запах во всём Фламенхолле, от которого Лирии становилось спокойнее. В лазарете пахло серной мазью. На складе пахло мёрзлым мясом. Здесь пахло работой, у которой есть понятный конец, и Лирия честно призналась себе, что рада была уйти от Астрид сюда, а не куда-нибудь ещё.

Старый шорник Бранн сидел у окна с деревянным зажимом между колен и прошивал чью-то подпругу двумя иглами сразу, навстречу друг другу. Он поднял на Лирию глаза, посмотрел на сбрую, которую она свалила на верстак, и вернулся к своему шву.

— Сыромять твоя померла, — сказал он, не глядя. — Жиру в ней осталось на четверть. Пряжку меняй всю, петлю подрежь, подпругу перешей. Инструмент вон.

— А новую сбрую?

— Новая стоит шесть серебром. Касса заморожена. — Бранн затянул стежок. — Так что новая у тебя вон в углу лежит, называется старая.

Лирия и не рассчитывала. Она разложила ремни во всю длину верстака и сразу увидела, где беда: за осень Зефир вырос, нагрудный ремень уже шёл впритык, а медная пряжка на левом плече лопнула по язычку и держалась честным словом и упрямством. Кожа под ней задубела и пошла мелкими трещинами, как старая корка на луже.

Сам Зефир протиснулся в дверной проём боком, сложил крылья и немедленно устроился так, чтобы правый бок доставал до тепла от горна за стеной. Мастерская сразу стала маленькой.

Тут хорошо, — сообщил он. — Тепло и никто не орёт.

Не разваливайся. Мне мерку снимать.

Я не разваливаюсь. Я грею бок. Это разное.

Мерку с него она снимала четверть часа вместо пяти минут. Зефир вертелся, косил золотым глазом на кучу обрезков сыромяти в углу и наконец дотянулся мордой и утащил один, длинный и мягкий, как ремешок.

— Отдай.

Он лишний.

— Он не лишний, он на нащёчник. Отдай, я сказала.

Зефир отдал, но перед этим успел зажевать конец. Лирия молча отобрала обслюнявленный кусок, вытерла о фартук и положила подальше. Драконов её лет учили в Академии два года, чтобы они не тащили в пасть всё, что плохо лежит. Зефир этот курс, судя по всему, прогулял.

Потом она села за работу и надолго забыла обо всём.

Сапожное шило входило в задубевший ремень тяжело, и приходилось налегать ладонью, а не пальцами. Отверстия она била по разметке, через палец, ровным рядом, и каждое прожимала пробойником начисто, чтобы шов потом не рвал кожу. Деревянный молоток стучал глухо и приятно. Нитку она вощила, протягивая по бруску пчелиного воска, пока та не переставала лохматиться. Работа была нудная, зато честная: тут никто не смотрел на её фамилию, тут смотрели только на стежок.

За этим её и застала Элиза.

Дверь она открыла ровно настолько, чтобы войти, и вошла так, будто мастерская принадлежала ей и была слегка ниже её достоинства. Следом двое дежурных курсантов внесли парадную сбрую Пирра: широкий нагрудник с чеканкой, наборные ремни, начищенные до блеска бляхи с гербом дома Даркфлейм. Красный дракон Пирр в дверь не полез вовсе. Он лёг снаружи, у порога, загородив полкоридора, и недовольно заворчал, когда на него стали примерять нагрудник.

— Осторожнее с левым крылом, — сказала Элиза курсантам. — Он его бережёт с осени. Если он рыкнет, вы не виноваты, он предупреждает.

Она обошла верстак и посмотрела на разложенные ремни Лирии. Смотрела недолго. Ей хватило.

— Эмбервуд, ты собираешься лететь три дня вот на этом?

— Собираюсь.

— Тут заплата на подпруге.

— Будет две, — сказала Лирия, не поднимая головы. — Вторую как раз шью.

Элиза выдержала паузу, отточенную годами. Лирия знала эту паузу наизусть, к ней всегда прилагалось что-нибудь вежливое и с зазубриной.

— Мы летим представлять Академию на Турнире Стихий, — сказала Элиза. — Через две недели мы выйдем на арену Пириона, где будут стоять дома, у которых сбруя меняется раз в сезон. Я не прошу тебя выглядеть как дом. Я прошу тебя не выглядеть как нищая.

— Я и есть нищая.

— Это, — сказала Элиза, — не то, что говорят вслух.

Она произнесла это ровно, безупречно вежливо, и в голосе у неё дрогнуло что-то, что дрожать не собиралось. Лирия подняла глаза и посмотрела на её форму: идеально сидящую, отглаженную, с безукоризненным воротом. И увидела то, что видела уже месяц и о чём молчала. Форма была перешита. Шов на плече лежал не там, где кладут в мастерской, а там, где кладут, когда ушивают старое по фигуре. Кто-то очень аккуратно и очень давно перекроил дорогую вещь, чтобы она сидела на другом человеке.

Лирии стало неловко, будто она заглянула в чужое письмо.

— Пряжку возьмёшь мою, — вдруг сказала Элиза, не глядя на неё. — У меня есть запасная, латунная, без герба. Медь на морозе лопается, у тебя уже лопнула. На второй станции будет обледенение, там твоя вторая лопнет тоже, и ты поедешь вниз в ущелье вместе с седлом. Мне неудобно будет объяснять наставнице, почему я прилетела одна.

— Спасибо.

— Не благодари, — отрезала Элиза. — Я иду первым номером. Первый номер отвечает за то, чтобы второй долетел. Это устав, а не любезность.

Она положила пряжку на верстак, звонко, как ставят точку, и отвернулась к своей сбруе. Зефир проводил её взглядом.

Она врёт.

Знаю.

Она пахнет как ты, когда ты боишься за меня.

Лирия ничего не ответила, потому что тут отвечать было нечего.

Каэл пришёл позже, когда за окном уже начало сереть. Он всегда двигался тише, чем полагалось человеку его роста, и Лирия каждый раз обнаруживала его не по шагам, а по тому, что в комнате вдруг становилось на одного человека больше и дышать почему-то приходилось внимательнее.