Академия Драконов «Фламенхолл». Часть 2. Турнир Стихий

Глава 6. Присяга на чёрном песке

Парадная форма была чужая и жала под мышками, и Лирия уже полчаса стояла в ней смирно, стараясь не думать о том, что до отборочного круга остался один день.

Пандус шестого яруса поднимался широкой чёрной лентой, и по бокам его горели факелы в железных лапах, вбитых прямо в базальт. Смола в них трещала и капала, и запах шёл густой, праздничный, тот самый, от которого у Лирии всегда почему-то делалось голодно. Внизу, ярусами, лежал вечерний Пирион: тысячи масляных фонарей на террасах, ряд за рядом, будто кто-то рассыпал по склону горсть углей и они не гасли. Красиво было до неприличия. Лирия поймала себя на том, что стоит и смотрит с открытым ртом, как приезжая, и заставила себя опустить глаза на носки сапог.

— Не крути головой, — сказала Астрид, не поворачиваясь. — Двойка Фламенхолла. Первый номер Даркфлейм, второй Эмбервуд. Идёте ровно, драконы в полкорпуса позади. Кто собьёт строй, тот сегодня же чистит стойла до утра, и я не шучу, я вообще редко шучу.

Астрид стояла впереди с расстёгнутым воротом, потому что застёгивать его отказывалась даже перед троном, и левую ногу держала чуть на отлёте. Лирия знала эту повадку: нога у наставницы ныла к сырости, а на шестом ярусе от факелов и жаровен воздух стоял влажный и тяжёлый.

Местных было много. Очень много. Крылья королевской гвардии в золочёной броне, всадники домов с гербами на чепраках, две академии из южных провинций, чьих названий Лирия не запомнила, потому что их выкрикнули один раз и слишком быстро. Брони блестели так, что от них слепило сильнее, чем от факелов. Кто-то смеялся, кто-то ругался из-за места в колонне, где-то в глубине строя дракон с рёвом требовал, чтобы ему дали развернуться.

Фламенхолл стоял с краю. Их было двое.

— Стой ровно, — сквозь зубы сказала Элиза.

Она стояла ровнее всех и была бледнее обычного. Её камзол при факелах выглядел безупречно — если не знать, что рукава перешиты из старого материнского, а шов на спине проложен заново дважды. Лирия знала. И знала ещё, что говорить об этом нельзя ни при каких обстоятельствах, даже шёпотом, даже с добром: за добро Элиза кусалась больнее, чем за насмешку.

— Дай сюда, — вдруг сказала Элиза и цапнула Лирию за ремень сбруи.

— Что?

— Пряжку. Она у тебя тусклая, как медный грош.

Элиза стянула с ноги сапог, вытащила из-за голенища кусок воска, которым натирают ремни, и принялась тереть латунную пряжку рукавом. Ту самую, запасную, которую сама же неделю назад отдала со словами «у меня лишняя, не воображай». Тёрла зло и быстро, поворачивала к свету, находила новое тусклое место и бралась за него, пока латунь не начала бросать маленький рыжий отблеск.

— Вот, — сказала она. — Теперь по крайней мере видно, что мы не подобрали упряжь на свалке.

— Мы подобрали её на свалке.

— Мы её выкупили. Это разные слова, Эмбервуд.

Зефир переступил с лапы на лапу, и Лирия почувствовала его раньше, чем услышала. Не тревогу даже — тесноту. Ему было плохо от количества. Слишком много чужих драконов, слишком близко, слишком высокие стены, и над всем этим тянулись противолётные сети, которые он ненавидел с первого дня в столице.

Их тут сорок, — сказал он в голове коротко и сердито. — Я считал. Сорок два. И половина смотрит на меня.

«Пусть смотрят. Ты же любишь, когда смотрят.»

Люблю, когда смотрят с восхищением. А эти оценивают, как лошадь на торгу.

Он всё-таки вытянул шею и повернул её, показывая серебристый бок в самом выгодном свете. Лирия не стала говорить, что заметила. Он бы обиделся.

— Стой, стой, стой, — раздалось сзади, и на них накатилась Нэя. — Не двигайся. Умоляю. Лирия, у тебя на щеке чернила.

— Где?

— Здесь. Тут. Везде.

Нэя сунула свиток церемониала под мышку, послюнявила уголок платка и полезла Лирии в лицо, привстав на цыпочки. От неё пахло чернилами, воском и почему-то яблоками.

— Это ты сама и посадила, когда писала мне список порядка выхода.

— Я посадила его на бумагу, а не на тебя. — Нэя тёрла со всей серьёзностью летописца при исполнении. — Так, во-первых, оно не оттирается. Во-вторых, при таком свете его не видно. В-третьих, я всё равно буду тереть, потому что в летописи будет написано, что представительница Академии вышла на арену с чистым лицом, а я не хочу врать в собственном труде.

Свиток выскользнул у неё из-под локтя и упал точно между когтей Пирра.

Пирр — тяжёлый красный дракон Элизы, медлительный до полного равнодушия к миру — опустил громадную голову и с интересом обнюхал бумагу. Потом дохнул. Свиток отлетел на два шага и развернулся.

— Он его съест, — сказала Нэя тонким голосом.

— Он его не съест, — ответила Элиза. — У него вкус лучше.

Нэя кинулась спасать церемониал, попутно наступив себе на подол, и Лирия вдруг обнаружила, что ей стало легче дышать. Вот так это работало: полчаса стоишь и трясёшься перед двадцатью тысячами чужих глаз, а потом кто-то роняет бумажку под дракона, и мир снова становится нормального размера.

— Строй! — рявкнула Астрид.

Колонна двинулась. Ударили литавры — медные, огромные, где-то у самых ворот, и звук пошёл понизу, через камень, через подошвы, в колени. Столичное крыло справа прибавило шагу, и золочёные плечи начали теснить фламенхоллцев к парапету, аккуратно, вежливо, как теснят в очереди человека без имени. Лирия почувствовала за спиной холодный камень.

— Уступи, — тихо сказал Каэл.

Он шёл третьим от них, при своём доме, при своей форме, и смотрел прямо перед собой. За два дня в столице он ни разу не поздоровался с ней первым, и она уже почти привыкла.

— С чего бы?

— С того, что через сто шагов пандус расширяется, а они выдохнутся. — Он по-прежнему смотрел вперёд. — Уступать место в толпе и уступать в деле — разные вещи. Сегодня первое ничего не стоит.

Лирия шагнула к парапету. Столичные прошли вперёд, блестя.

Через сто шагов пандус расширился, и Фламенхолл спокойно вернулся в свою линию.

— Терпеть тебя не могу, — сказала она вполголоса, глядя прямо перед собой.

Уголок его рта дрогнул, и это было всё, что он себе позволил.

А потом впереди распахнулись ворота.

Свет ударил весь разом. Тысяча фонарей по борту чаши, огонь в чашах на столбах, белое зарево над трибунами — и рёв. Двадцать тысяч глоток кричали одновременно, и звук был не звук, а как вода: он налетел, накрыл с головой и потащил. Зефир под рукой Лирии весь подобрался, крылья пошли вверх, и она успела положить ладонь ему на шею и удержать.

«Со мной. Слышишь? Со мной.»

Слышу.

Они вышли на чёрный песок.

Песок хрустел под сапогами — кварцевый, мелкий, чёрный до синевы, и когти драконов уходили в него по первый сустав. Сверху сыпались конфетти и сухие лепестки, кружились в горячем воздухе, оседали на чешую. Один лепесток сел Зефиру на нос. Он скосил глаза, чихнул, и лепесток сгорел, не долетев до земли.

Лирия задрала голову.

Чаша уходила вверх кругом, ряд за рядом, ступени, ложи, знамёна, лица, лица, лица до самого края, где небо было уже чёрное. Двадцать тысяч. Она никогда в жизни не видела столько народу в одном месте, даже не подозревала, что столько бывает. И все они пришли смотреть.

Вот теперь мне нравится, — сказал Зефир.

Она засмеялась, и никто в этом грохоте её не услышал.

Участников выстроили в круг по внутреннему борту.

Восемь академий и крыльев, тридцать с чем-то всадников — Лирия сбилась, пересчитывая. Ближе к королевской стороне стояли гвардейские. Дальше южане в лёгких песочных плащах. Совсем рядом с Фламенхоллом оказался высокий парень на штормовом драконе, синем в тёмных полосах, и парень этот, едва встав на место, начал разговаривать.

Громко. Со всеми сразу.

— Стормвейл, — уронила Элиза, не разжимая зубов. — Ренник. Дом со связями и наследник без стыда.

Ренник Стормвейл гарцевал. Иначе это не назвать: он гонял дракона мелким шагом вдоль борта, кланялся ложам, вскидывал руку трибунам, и трибуны отвечали ему — свой, шумный, знакомый по прошлым Турнирам. Потом он развернулся и оглядел фламенхоллцев с головы до ног, с тем откровенным любопытством, с каким смотрят на телегу, застрявшую посреди дороги.

— Это и есть горная академия? — спросил он в пространство. — Двое? Я думал, будет хотя бы отделение.

Элиза не повернула головы.

— А сбруя-то, — продолжал Ренник, довольный. — Господа, гляньте на шов. Нет, вы гляньте. Это же ремонт. Они приехали на Турнир Стихий в чиненой упряжи.

Где-то сзади хохотнули.

Лирия почувствовала, как у Элизы окаменела спина. Не от обиды даже — от того, что попали точно. Из всех возможных слов Ренник выбрал единственное, которое Элизу резало.

— Ремонт, — сказала Лирия громко. — Ага. Двойной шов внахлёст, вощёная нить. Держит семь лет. А у тебя на подпруге пряжка литая, красивая, только литьё пористое, вон раковины по краю видно. Такая на третьей нагрузке лопается.

Ренник моргнул.

— Что?

— Пряжка, говорю, дрянь. Красивая дрянь. Ты хоть смотри, чтобы она у тебя на вираже не лопнула, а то полетишь отдельно от седла.

Смех сзади переменил хозяина. Смеялись теперь не над Фламенхоллом, и Ренник услышал это первым — на такое у него был тонкий слух. Он подобрал поводья, лицо у него стало нехорошее, и он тронул дракона ближе.

И в этот момент над ареной с треском лопнула сигнальная шутиха.

Она была всего одна, для начала церемонии. Наверху хлопнуло белым, тень от борта прыгнула вбок, и Лирия успела подумать: сейчас будет плохо. Зефир шарахнулся, сложил уши, втянул воздух — весь, разом, как втягивает перед пламенем, — и не удержался.

Он чихнул.

Из ноздрей вылетели белые искры, короткой быстрой горстью, и всё это ушло вбок, точно в парадный чепрак штормового дракона. Бахрома на чепраке, золотая, шитая, в две ладони длиной, вспыхнула и мгновенно осыпалась чёрными хлопьями. Штормовой дракон взвизгнул, дёрнул крупом и присел на задние лапы, и Ренник Стормвейл, наследник дома со связями, чуть не оказался на чёрном песке в парадной броне.

Тишина продержалась один удар.

Потом ближние ряды заревели от восторга.

Я не нарочно, — сказал Зефир очень честно и очень поспешно. — Оно само.

«Я знаю.»

Совсем не нарочно.

«Зефир.»

Ну ладно. Не совсем совсем.

Ренник выровнял дракона, обернулся, и в лице у него было уже настоящее, некрасивое.

— Ты, — начал он.

— Стормвейл.

Голос был негромкий и женский, и он остановил Ренника вернее, чем крик.

Она подъехала с левой стороны — смуглая, высокая, стриженная так коротко, что при свете фонарей была видна форма головы. Золотые кольца в ушах. Никакой золочёной брони: простая кожа королевского крыла, потёртая на локтях, и седло, которым явно работали, а не хвастались. Дракон под ней был крупный, песочный, широкий в груди и с виду откровенно сонный.

Трибуны, увидев её, взяли на тон выше. Она даже не посмотрела наверх.

— Ивет Санстрайк, — выдохнула Нэя откуда-то из-за борта, где стояли летописцы. — Это она. Чемпионка. На неё вся доска ставит один к пяти, помнишь?

— Стормвейл, — повторила Ивет. — У тебя дракон сел на задние лапы от одной искры. При двадцати тысячах зрителей. Ты понимаешь, что ты сейчас показал всей арене?

— Он поджёг мой чепрак!

— Он чихнул. — Ивет говорила без всякого выражения, как читают список. — Твой дракон не держит баланс на месте. Значит, не держит и в третьем колене поворота. Значит, ты идёшь в круг с крылом, которое разваливается от неожиданности. Хочешь спорить — спорь послезавтра, на песке. Сегодня просто встань в строй и не позорь столицу перед провинцией.

Ренник открыл рот. Закрыл. Встал в строй.

Ивет развернула Аммета и остановилась напротив Лирии.

Смотрела она долго. Не так, как смотрят на диковинку, и не так, как смотрят на врага. Она смотрела на постановку крыла, на посадку шеи, на то, как Зефир держит вес, — Лирия сама так осматривала бы новый инструмент, прикидывая, что им можно сделать и где он сломается.

— Быстрый, — сказала Ивет наконец. — Крылья великоваты. Верткий, значит. И долго не потянет.

— Потянет сколько надо.

— Это все говорят. — Ивет чуть наклонила голову. — Про тебя рассказывают, что ты поёшь на драконьем и снимаешь руны. Я в это не верю.

— Ваше дело.

— Моё. — Она помолчала. — Но я проверю. Не на слово, а на песке. Три к одному против тебя, Эмбервуд. Мне интересно, сколько из этого правда.

Она отъехала. Зефир проводил Аммета взглядом.

Он не сонный, — сказал он с уважением, какого Лирия у него давно не слышала. — Он бережёт себя. Это разные вещи.

Ударили трубы.

Герольды в красно-чёрных табардах вышли по борту, встали через каждые двадцать шагов, и медь их труб брала так высоко, что трибуны замолчали сами. Распорядитель Турнира, толстяк в лиловом, поднял жезл.

— Присяга! — крикнул он, и голос его подхватило эхо чаши. — Всадники, кто не приносил её раньше, — за мной, слово в слово. Прочие — подтверждают вслух.

Обережный круг зажгли.

Лирия не знала, чего ждать, и потому вздрогнула. По самому борту арены, по всей окружности, побежал низкий белый свет, и вместе с ним пришёл запах — жжёная соль, резкая, сухая, от которой тут же заломило в висках. Кожа на руках стянулась. Зефир мотнул головой.

Давит.

«Терпи. Он гасит только то, что летит наружу. Внутри мы целы.»

Всё равно давит.

Стражники обережного круга стояли вдоль борта с длинными шестами — тяжёлые, гасящие, с медными набалдашниками. Их было много. Лирия насчитала штук двадцать и перестала, потому что в центре подняли жезл.

Слова были старые и простые.

Она повторяла их вместе со всеми, и странно было слышать, как тридцать с лишним голосов на арене складываются в один, и как этот один голос уходит вверх, к чёрному небу над чашей. Она обещала не поднимать оружия на дракона, не нарушившего Договор. Обещала признавать над собой Договор и суд короны. И взамен получала защиту от драконьего пламени, которую всё равно никогда не собиралась проверять.

Договор, подумала она. Триста двенадцать лет. Все повторяют слова и никто не спрашивает, кому именно их говорят.

Ты сейчас думаешь громко, — заметил Зефир.

«Извини.»

Мне нравится. Продолжай.

Присяга кончилась. Обережный круг остался гореть, и висок ныл ровно, как больной зуб.

Потом их развели по центру, и всё изменилось.

Трибуны стихли не сразу, а слоями, сверху вниз, будто кто-то опускал на них крышку. К тому времени, когда участники выстроились напротив южной стороны, на арене стояла такая тишина, что было слышно, как под кем-то из драконов скрипит песок.

Королевская ложа висела над песком невысоко, шагах в двадцати. Её было видно всю.

Она оказалась не золотой. Тёмное дерево, тёмная ткань, и по бокам, у самых перил, стояли жаровни — четыре штуки, большие, полные углей. От них шёл зной, видимый, дрожащий, и в этом зное сидел под меховым покрывалом старик.

Тедрик Эмберкроун был укрыт до груди, хотя на арене от факелов и жаровен дышать было нечем. Лирия видела худое лицо, седую бороду, руку на подлокотнике. Рука лежала неподвижно. Он не махал, не кивал, не поворачивал головы; он смотрел на песок, и было совершенно непонятно, видит ли он его.

За спинкой его кресла стояла молодая женщина.

Не сидела. Стояла — прямо, положив ладонь на резной верх кресла, в тёмно-красном платье без единого украшения, и её было видно лучше, чем короля, именно потому, что она стояла. Двор внизу и по бокам сидел. Она — нет.

— Принцесса Ровена, — шепнула Нэя от борта. — Она всегда так. Всегда за креслом.

Лирия смотрела и понимала: это не почтение. Это чтобы двадцать тысяч глаз, глядя на трон, каждый раз видели над ним её.

Ровена скользнула взглядом по строю участников. Никакого выражения. Так смотрят в окно на погоду, которую всё равно не изменить.

А чуть в стороне и ниже, в первом ряду ложи, сидел маленький сухой мужчина в простом сером камзоле.

Лирия нашла его глазами не сразу, а найдя — уже не смогла отвести. Вокруг было золото, бархат, гербы, цепи, а он сидел в сером, без единой блестящей нитки, и держал на коленях доску с бумагами. Пальцы в чернилах. За весь вечер он ни разу не посмотрел на арену дольше, чем на секунду: он смотрел на ложи, на людей, на то, кто с кем говорит.

— Ортан Грейвинд, — сказала Астрид рядом.

Она сказала это так, что Лирия обернулась.

Наставница стояла, отставив ногу, и лицо у неё было каменное. Тридцать шесть дней, подумала Лирия. Тридцать дней прошение пролежало у него в канцелярии, пока они были во Фламенхолле, и шесть дней, пока они сюда шли. Десять искалеченных драконов в лазарете Академии. Бумага об их корме, мазях и жаровнях лежит вон в той стопке или ещё где-то ниже. И вот он, живой, в двадцати шагах, чешет что-то пером и не поднимает головы.

— Он даже не знает, что мы здесь, — сказала Лирия.

— Знает, — сказала Астрид. — Он всё знает. Это хуже.

Распорядитель поднял жезл, и герольды дали трубы.

— Турнир Стихий! Порядок кругов!

Он читал долго, красиво и совершенно бессмысленно для тех, кто уже выучил регламент наизусть. Отборочный круг завтра, на закате. Круг Ветра, круг Камня, круг Огня. Пары назначаются жребием. Задеть сигнальный трос над ареной — потерять круг целиком.

Лирия слушала вполуха.

— И по воле короны, — сказал распорядитель, и голос его стал сочнее, — в нынешнем году Турнир открывается новым обычаем!

Трибуны шевельнулись. Ждали.

— Перед каждым кругом двор и город увидят показательные бои и потехи! Огненные фигуры, ловля колец, схватки на песке! А выступят в них — драконы самой Арены Стихий!

И трибуны заревели.

Они ревели так, что Лирия ощутила рёв рёбрами. Двадцать тысяч радовались, топали ногами по каменным ступеням, свистели, и в этом реве кто-то уже выкрикивал имена — у турнирных драконов, оказывается, были прозвища, и толпа их знала.

Восемь голов. Приписанных к арене. Старых, отслуживших в пограничных крыльях, без всадников и без домов.

Она обернулась к Астрид и по её лицу поняла, что не ошиблась.

— Показательные, — сказала Астрид ровно. — Это когда двух стариков стравливают на потеху, а тот, кто первым ляжет, вечером идёт под нож, потому что кормить лежачего невыгодно.

Лирия не сразу поняла, что стоит, вцепившись в ремень сбруи. Пальцы разжались с трудом.

— А если за него заступиться? — спросила она.

— Кому, девочка? — Астрид даже не обернулась. — Твоё слово тут весит ровно ноль. Моё — тридцать шесть дней в чужой канцелярии.

Лирия, — сказал Зефир.

Он сказал это иначе, чем всё до сих пор. Без дерзости, без иронии, коротко и как-то вниз.

Слушай.

Она послушала.

С той стороны арены, где борт уходил в тень, под трибунами чернели решётки — нижние загоны Драконьих Ярусов, вырубленные прямо под чашей. Оттуда тянуло тёплым и звериным, соломой и старой чешуёй. И оттуда не шло ни звука.

Ни рёва, ни возни, ни ответа на весь этот грохот наверху.

Восемь драконов сидели внизу и молчали.

Лирия шагнула к борту раньше, чем подумала. Никто не остановил её: строй рассыпался, участники расходились, лиловый жезл уже кланялся ложе. Она прошла вдоль борта шагов тридцать, до самых решёток, и остановилась.

За прутьями было темно. Потом темнота шевельнулась.

Он лежал у самой решётки, подобрав лапы, — старый бурый дракон, огромный, куда больше Зефира, с широкой седеющей мордой. Через левое крыло у него шёл шрам, толстый и белый, старый настолько, что чешуя вокруг успела нарасти заново. Он лежал спокойно. Слишком спокойно. Он не поднял головы, когда она подошла, не потянул ноздрями, не сделал ничего из того, что делает дракон, когда рядом чужой.

Он просто открыл глаза и подождал, пока она уйдёт.

Глаза у него были жёлтые и совершенно пустые. Не злые, не испуганные, не сонные. Пустые, как окна в доме, из которого вынесли всё.

Лирия знала эти глаза. Она видела такие во Фламенхолле, десять пар, в лазарете, где Астрид третий месяц выпрашивала у короны деньги на мази.

— Оррин, — сказала она тихо. Имя всплыло само: его выкрикивали с трибун, среди прочих.

Дракон моргнул.

И ничего. Ни звука в ответ, ни отзвука пения — той тёплой тяжести под горлом, которая приходила всегда, когда рядом отзывался дракон. Тишина там, где дракон должен отвечать.

За спиной у неё трибуны хохотали и топали, требуя потех, и герольды трубили отбой, и звонкий голос из центра желал городу приятного вечера.

Лирия стояла у решётки и считала. Один день до отбора. Три круга до финала. Три к одному, что она вылетит сразу.

А по ту сторону прутьев лежал старик, которого завтра или послезавтра выведут на чёрный песок под этот самый рёв — и он выйдет, потому что не сможет не выйти, и будет драться, пока за него кто-нибудь не заступится.

Заступиться было некому. У турнирного дракона нет ни всадника, ни дома.

— Я приду, — сказала она сквозь прутья.

Оррин закрыл глаза.

Глава 7. Полоса вех

Утро на шестом ярусе стояло такое стылое, что дышать получалось короткими мелкими глотками, и в горле оставался вкус железа. Внизу, на третьем, ещё держалось тепло подземного жара, а здесь, наверху, ветер шёл прямо из ущелья — чужой, острый, ничем не пахнущий. Лирия три раза проверила затяжку нагрудного ремня и на четвёртый заставила себя опустить руки.

Руки дрожали. Не от холода, и врать себе смысла не было.

— Ещё раз потянешь пряжку — сорвёшь резьбу. — Элиза даже не повернулась. Она стояла у соседнего створа, прямая, как древко, и по ней нельзя было прочесть ни страха, ни бессонницы, хотя Лирия точно знала, что Элиза не спала: половину ночи она возилась с левым крылом Пирра, растирая сустав греющей мазью.

— Я не тяну. Я проверяю.

— Ты тянешь и называешь это проверкой. Это разные вещи, Эмбервуд.

Зефир фыркнул через связь, коротко и весело. Она права.

Ты на чьей стороне?

На стороне пряжки. Пряжка мне ближе. Она хотя бы молчит.

Предстартовая зона была вырублена прямо в скале — длинный крытый карман с восемью створами, выходящими на пустоту. За створами не было ничего: сразу обрыв, потом чаша арены далеко внизу, потом город на террасах, отсюда похожий на разложенные ступеньками чёрные ящики. Над чашей на разной высоте были натянуты тросы, и ветер тянул из них ровный тонкий звон, от которого зубы ныли. Мальчишки-подручные с шестами длиной в три роста бегали по карнизам и перезаряжали вехи — цветные полотняные крылья на растяжках, шестнадцать штук, красные, потом синие, потом одна белая, последняя.

— Первая четвёрка, к створам! — крикнули от сигнальной вышки, и медный свисток разрезал звон тросов пополам.

Лирия шла во второй четвёрке. Ей от этого не стало легче.

Зефир стоял рядом, поджарый, серебристо-серый, и в утреннем свете по его лопаткам шла синева. Он был доволен собой заранее — это чувствовалось через связь, как тёплое течение под холодной водой. Он всегда был доволен собой, когда на него смотрели, а на него смотрели: столичные всадники разглядывали провинциального дракона с тем ленивым интересом, с каким разглядывают чужую собаку на рынке.

А потом створ рядом заняла гора.

Штормовой дракон Ренника Стормвейла был вдвое тяжелее Зефира и на добрых полкорпуса выше в холке. Тёмно-синий, почти чёрный, с широкой грудью и короткой мордой, он занял свой створ и половину соседнего, лениво повёл хвостом — и Зефир отступил к стене ложи: удар пришёлся бы ему прямо по рёбрам.

— Смотрите-ка, — сказал Ренник сверху, из седла. Он уже сидел, и сидел красиво: спина, колени, подбородок — всё как на гравюре. — Фламенхолл всё-таки приехал. Я думал, вы вчера погорели на чепраке и уехали домой.

— Мы платим за чепрак, — сказала Лирия. — Он в счёте у распорядителя. Тридцать два медяка.

— Тридцать два, — повторил Ренник с удовольствием. — Вот в этом вы вся. Вы даже мстите на тридцать два медяка.

Штормовой махнул снова, на этот раз ближе, и Зефир прижал уши к черепу. У Лирии само собой стянуло спину между лопаток, будто задели её собственную кожу. В резонансе так и было: ему тесно — ей тесно.

Он делает это нарочно.

Знаю.

Он пахнет спокойно. Это плохо. Люди пахнут спокойно, только когда всё решили заранее.

Ещё один заход прижал Зефира к самой стене, и он зашипел — коротко, зло, с той белой искрой в горле, которая у него всегда шла раньше мысли. Лирия шагнула вперёд, ещё не зная, что скажет, и уже понимая, что говорить нельзя: скандал перед взлётом судьи пишут в лист, а лист потом читают вслух.