Цикл романов о Королеве змей. Роман Существа Хаоса. Пятая часть пятитомника

Глава 3

Хоронить ее хотели

И раздумали. Она,

Как под крылышком у сна,

Так тиха, свежа лежала,

Что лишь только не дышала.

Ждали три дня, но она

Не восстала ото сна.

Сотворив обряд печальный,

Вот они во гроб хрустальный

Труп царевны молодой

Положили — и толпой

Понесли в пустую гору,

И в полуночную пору,

Гроб ее к шести столбам

На цепях чугунных там

Осторожно привинтили

И решеткой оградили;

И, пред мертвою сестрой

Сотворив поклон земной,

Старший молвил: «Спи во гробе;

Вдруг погасла, жертвой злобе,

На земле твоя краса;

Дух твой примут небеса.

Нами ты была любима

И для милого хранима –

Не досталась никому,

Только гробу одному».

Золотая осень, столь долгожданная и воистину благодатная, наступила к большому утешению местных жителей в свой срок и без особого промедления. После всех перенесенных минувшей весной климатических выкрутасов природы они вздохнули с явным облегчением. Не очень-то их радовал обильный снегопад, обрушившийся на село в середине мая и грозивший голодом в будущем. К счастью, все обошлось, и осень оказалась такой, как надо: светлой, щедрой и теплой. С ее приближением смешанный лес, узорной подковой окружающий деревню с юга, моментально оделся в ослепительное золото и благородный пурпур. Пышный листопад густо устилал яркими резными листьями всех оттенков радуги готовящуюся ко сну изнеможенную землю, попутно раскрашивая в солнечные тона всю ближайшую округу. Неизменными оставались только темно-зеленый бор и пропахшая смолой и грибным духом сосновая рощица, важно выстроившиеся на горизонте. Проливные осенние дожди обходили стороной сибирское село Ржавчик, позволяя чуть дольше задержаться комфортному сезону бабьего лета — этой последней радости и утехе деревенских перед наступлением суровой сибирской зимы.

Разработка угольного пласта велась уже с месяц, трудиться приходилось по двенадцать часов в сутки постоянно сменявшими друг друга бригадами. Зато было чем гордиться: ежесуточно тонны добытого угля увозили маневренные вагонетки по узкоколейной железной дороге, проложенной к самой шахте для всеобщего удобства и пользы дела.

Рабочие, с головы до пят вымазанные темной угольной пылью и провонявшие едким запахом пота, но не утратившие живого и деятельного энтузиазма, замешанного исключительно на духе советского коллективизма, битый час долбили породу. Маломощные фонарики, прикрепленные к их форменным каскам, едва освещали подземное пространство. Бригадир-кровопийца, как назло, выдал дополнительное задание расчистить тоннель от лишнего мусора и постараться углубить и укрепить опорами еще на несколько метров в сторону.

Поминая начальника недобрым словом, шахтеры выполняли задание, потому что были ответственными, трудолюбивыми и в целом неконфликтными. Но вот наступила минута счастья, когда все порученное сделано и можно наконец-то свободно выдохнуть и помечтать о свободе. Свободой рабочие называли возвращение на поверхность земли, в свою привычную реальность. Ведь, напахавшись от души в кромешной тьме забоя, им так хотелось поскорее закончить и выбраться на волю, чтобы глотнуть свежего прохладного воздуха. Здесь, под землей, он был спертым и тяжелым — дышать сложно. Респираторы не помогали осадить пыль, и она темным густым облаком попадала в легкие, оседая на бронхах и вызывая глухой, удушливый кашель.

Михаил Карнаухов, опытный шахтер из Ржавчика, мужчина лет пятидесяти с гаком, занес над пластом лопату и ударил ей в последний раз. С усилием отодрав тонкий верхний слой породы, он уперся во что-то твердое и необычное. Громкие, пространные матюги сорвались с уст раздосадованного работника угольного цеха. Так он возвестил коллегам о совсем несвойственном ему замешательстве, и в полном недоумении приподнял слившиеся с цветом его лица густые черные брови.

Луч фонарика выхватил гладкую светлую поверхность, отполированную неким трудно вообразимым инструментом до зеркального блеска. Небольшой участок появившегося камня озадачил всех присутствующих. Копнув еще немного, мужчины обнаружили скрывавшиеся до того под землей белоснежные грани клада и надолго остолбенели от немого восторга. Слишком уж необычное чудо посчастливилось отрыть горнякам из Ржавчика — поразительное, совершенное. Настоящую находку века!

Они очистили одну сторону дивного камня, сметая с него пыль голыми руками, и жадно уставились на светлую махину. По лунно-белой поверхности вилась тонкая вязь из лиственных, животных и геометрических мотивов, не похожая ни на что из того, что приходилось им видеть ранее. Вещь казалась привнесенной извне, случайно закинутой сюда, совершенно чуждой этому месту — нечто настолько инородное, что сводило скулы от любопытства и изумления. Центр камня занимало изображение гибкого крылатого змея, свернувшегося в тугие кольца среди пышных складок тонко вырезанных листьев и прекрасных тропических цветов.

— Это что за ведьмино корыто? Ой, сокровище земли русской? — не сдержался Карнаухов и, выдав следом порцию отборной брани, хмыкнул, потрясенный до глубины души.

— Научная сенсация, дядь Миш, — подхватил мысль его молодой коллега, белобрысый Пашка Смолов. — Ценная историческая находка, способная перевернуть версии ученых о происхождении наших предков с ног на голову! — запищал он в восторге.

— Лучше тут ничего не трогать до особого разрешения, — поостерег этих двоих третий участник раскопок — Матвеев Иван, хмурый мужик, бывший заключенный. — Не хватало что-нибудь отломить, потом проблем не оберемся, ребята. Харэ бежать поперед дядьки! — шикнул он.

Шахтеры отступили от мраморной доски, обнажившейся из земли, и обвели ее все еще неверящими взорами.

— Надо позвать Васильевича, пусть он решает, как с этим поступать, — предложил Карнаухов как старший бригады землекопов, и все с ним безропотно согласились.

Бригадир прибыл через полчаса в компании местного участкового Тольки Панова, пожелавшего тоже взглянуть на находку. Они вдвоем кумекали, что делать дальше: куда сообщить перво-наперво о странной белой глыбе мрамора — в краеведческий музей родного Кемерово или сразу наверх, чтобы уж наверняка обезопасить себя от возможных проблем.

Решили позвонить во все инстанции и стали ждать, кто появится первым: историки или ребята в погонах. Службы приехали одновременно, сумев объединиться по дороге. Должно быть, понимали, что друг без друга им не обойтись.

Военные тут же оцепили маленькое сельцо, хоть информация о подземном раритете еще не успела распространиться за его пределы. Предприняли меры на всякий случай — вдруг в момент обнаружения кто-то еще находился рядом, а шахтеры о нем умолчали. Кто-то, кто мог бы поделиться секретной информацией с нежелательным кругом не в меру благодарных слушателей. Не хватало, чтобы сведения проникли к пронырам-журналюгам, этим возмутителям спокойствия. Усилиями советских ученых полным ходом осваивался космос, уже появилась первая в мире орбитальная станция и опробован сверхзвуковой лайнер Ту-144, а тут такое — из ряда вон выходящее! Покров секретности тотчас опустился на все происходящее в селе, поскольку объяснений этому не находилось.

Допросили не по одному разу всех доставленных в избу участкового и испуганных до дрожи в коленках шахтеров. Они уже не радовались тому, что откопали это мраморное чудо. На вопрос, что еще видели, ответить затруднялись, да и не видели они ничего другого, кроме каменной резьбы на светлой поверхности тайника.

В раскоп на глубину восемьдесят метров погрузились профессиональные археологи из областного центра и приступили к изучению клада. С помощью подоспевших горняков они очистили оставшиеся грани мраморного ларца и с трудом извлекли его на божий свет под взоры ошеломленной до невозможности сельской публики.

Вскоре все поняли, что перед ними предстала хорошо сохранившаяся каменная домовина из ранее неизвестного материала, напоминавшего мрамор, но не являвшегося им. По степени прозрачности камень можно было сравнить с гладко вытесанным кварцем, но и им он не был. Структура камня оказалась абсолютно инородной, неземной. Он светился изнутри, словно хрустальный гроб мертвой царевны, пронизанный яркими лучами осеннего солнца. Иногда в глубине камня вспыхивали золотистые и серебристые драгоценные прожилки.

Деятели науки безуспешно пытались открыть ладно пригнанную крышку гроба, примеряясь к ней со всех сторон и не находя даже малейшей щели. Боясь повредить находку, они стояли и чесали в сомнениях репы. Но все решило осеннее солнце, невольный их помощник.

Кто-то особо внимательный вдруг заметил легкий дымок по углам ларца. Густая замазка, надежно удерживавшая крышку на ее законном месте, начала постепенно размягчаться и испаряться, исчезая дымкой. Взявшись с четырех сторон, археологи аккуратно отодвинули резную крышку, украшенную лепным изображением неведомой богини, и впали в еще большее изумление. Находка была действительно сенсационной!

Высокий двухметровый гроб был до краев заполнен кристально чистой жидкостью светящегося голубовато-розового цвета, а в ней покоилась недвижимая на своем удобном ложе ослепительно прекрасная молодая женщина лет двадцати пяти — тридцати. Густые белокурые волосы локонами спадали по бокам, лицо было нежно-розовым и притягательным. Большие доверчиво открытые жгуче-карие глаза украшали пышные темные ресницы. Тонкие брови подчеркивали аккуратный, чуть вздернутый носик, а полные сочные губы ярко-алого цвета скрывали ровные белоснежные зубы.

Красавица выглядела как живая. Одно отличие: она не двигалась и не говорила. У головы справа зрители заметили небольшую коробочку непонятного назначения и ломали голову, что бы это могло быть. Одежда девушки тоже казалась необычной: ткань напоминала тонкий полупрозрачный тюль, затканный мелким растительным орнаментом. На нежной груди сверкало эксклюзивное золотое украшение с минералом, похожим на янтарь. Фигура женщины, гибкая и стройная, была изящно обтянута воздушным белоснежным платьем. Горнякам казалось, что небесный ангел спустился к ним с незримых высот и осветил своим сиянием деревенские просторы.

Все восторгались красотой мертвой царевны, этой сказочной Спящей красавицы. Громко обсуждали ее внешние данные и тут же нарекли принцессой Тисуля[12][11].

Молодой горнорабочий Пашка Смолов настойчиво терся у неведомого саркофага и, выбрав момент, шаловливо окунул палец в розоватую жидкость. Невдомек было нашему юному герою, к чему это может привести. Настолько неосторожный и глупый, Пашка даже решил распробовать ее на вкус и сунул намоченный палец в рот. Губы изогнула идиотская улыбка — Пашка вкуса не оценил: не сладко, не горько, не остро и не солено, вкуса нет никакого, вот совсем ему неаппетитно. Его проказливую выходку почти никто не заметил или решили не придавать ей значения. Мало ли что деревенский дурачок тащит в рот — за всем не уследишь. Даром что горняк, ответственный работник шахты, а ума у детины с гулькин нос!

Историки попробовали поднять гроб, чтобы отвезти его на исследование в область, но столкнулись с новой трудностью: саркофаг принцессы оказался неподъемным. Тогда кому-то пришла в голову светлая мысль — а что, если слить жидкость? Наверное, гроб станет легче и ничто не помешает забрать находку с собой? Жидкость зачерпнули, перелили в бадьи, опорожнили ларь почти наполовину и тут увидели, что личико красавицы, соприкоснувшись с земным воздухом, мгновенно потемнело, едва ли не обуглилось к чертям собачьим.

Вовремя опомнившись и осознав, что совершили ошибку, работники осторожно вернули жидкость в гроб. Как только она оказалась на месте, румянец вновь расцвел на нежном лице Спящей красавицы. Сообразили: для перемещения гроба потребуется другое транспортное средство, и его еще предстоит доставить сюда. Пока находку оставили в поселке, обеспечив ей надежную охрану. Военные мигом разогнали любопытных местных, чтобы зазря не тревожили покой тисульской принцессы[13][12]: пора бы уж им по домам разойтись, тем более ночь давно накрыла шахтерский поселок — необыкновенно звездная и теплая.

Глава 4

Любка Волкова, сварливая бабенка, продавщица в местном сельпо, снова зазналась: выкаблучивалась, требовала, чтобы Пашка узаконил с ней отношения. Ей, конечно, надо срочно, ибо возраст по советским меркам давно поджимал, а ему спешить некуда.

Любке недавно стукнуло тридцать, и была она матерью-одиночкой, что совсем ее не красило, да и тяжело ей одной тянуть малое дитя. Пашке же перевалило за двадцать, и у него вагон времени, чтобы определиться. Сколько еще таких Любок встретится на его пути, жаждущих любви и брака?

Он-то зашел к ней в магазин после смены — больше ради бутылки водки, нежели на Любку полюбоваться. А она нос отвернула и не поглядела в его сторону. «Ну и ладно, — подумал Паша. — Тем проще, не очень-то и хотелось! Главное, водку продала за мои кровные…»

Вместе с Карнауховым и Ванькой Матвеевым, его коллегами-шахтерами, парень тяпнул по маленькой за углом магазина, закусил нашедшимся у старшего смены соленым огурчиком и потянулся к своему дому. Оставшееся бухло запасливый Пашка завернул в газетку и отложил на утренний опохмел. Смолов жил один — сиротинушка: из родни никого не осталось, хоть волком вой. Вот и прикипел он к Любке, а она, зараза, шибко умной оказалась, требовательной. Пашка не готов был пока окольцовываться. Вот кабы была Любка, как та девка из мраморного гроба, настоящей красавицей, он, может, еще подумал бы. Но жениться на дебелой бабе за тридцать и с довеском желания у него не возникало. Ему бы юную егозу заполучить! Только где ж ее взять? Деревенские-то разъехались кто куда за лучшей жизнью.

«Еще бы разок взглянуть на ангела из шахты… Больно уж красива, аж глазам неловко стало, так ослепительна ее краса», — в голове Смолова зрел тихий план, как добраться до желанной красотки. Но повсюду стояли кордоны военных: так просто не пройти. Саркофаг возвышался в поле за селом, а через каждые десять метров солдаты — плотное кольцо охраны. «Проползти ужиком, вдруг получится?» — Пашка засмеялся. Пьяная идея ему понравилась. Это ж риск! Молодая кровь деревенского Ромео бурлила адреналином.

Что ж это он на свидание собрался? Значит, букетик нужен для спящей королевишны — ради приличия. А где его взять в этой деревне? Хотя осенью цветов не найти, придется постараться. Все клумбы в них: при сельсовете, у школы и в палисадниках — куда ни глянь. Так что букет у Пашки точно будет. Придется отчекрыжить куст георгина на грядке у бабки-соседки. Тот, что торчит из-за забора и привлекает лишнее внимание его и соседского рогатого обитателя сарая — старого козла Яшки. Рясный[14][13] куст георгина уродился у бабки. Так и просится в букет! Старая Кузьминична уж как-нибудь переживет потерю зеленого друга.

Пашка перелетел через забор соседнего дома и низко пригнулся к клумбе. Сад соседки славился осенним роскошеством: гладиолусы, астры, хризантемы, георгины любых цветов и на самый взыскательный вкус — аж глаза разбегаются. Внимание парня внезапно привлекли шарообразные бархатцы — ярко-рыжие, солнечные, жизнелюбивые. Загребущими руками он сорвал огромный букет и спрятал его за пазуху. И тут взгляд наткнулся на фигуру хозяйки. «Принесла же нелегкая! — подумал парень. — Чего не спится старой карге, по ночам бродит по саду?» Сердце забилось испуганной птичкой, хоть Пашка был вовсе не из пугливых. Только вот неприятности ему совсем ни к чему — лучше бы уж попросил цветов у бабки, честно и откровенно.

Но тут ясный месяц осветил двор, и парень понял, что обознался. Он выдохнул с облегчением. Огородное пугало в бабкиных шмотках действительно выглядело как хозяйка. «Слава богу, пронесло, а то завопила бы сиреной на всю деревню, что воруют советское добро», — счастливо улыбнулся парень. Ладно, букет он собрал, теперь экипирован нужным образом. «Жди, красотка!» — шепнул Пашка и тихо, почти бесшумно стал прокрадываться по селу.

Через некоторое время он достиг поля, густо заросшего сухим ковылем. Чуть в стороне в полумраке темнели скирды сена, еще правее угадывался кирпичный амбар с удобрениями, а слева — телятник и мельница. Гробина Тисульской красавицы была видна издалека: белоснежная поверхность блестела молочным светом. Солдатики стояли недвижно, лишь огоньки папирос время от времени вспыхивали в темноте. Тем лучше — меньше шансов напороться на кого-то из них.

Пашка упал в сухую траву и быстро пополз в сторону оцепления. Приник к земле и ждал переклички. Когда военные успокоились, пополз дальше. Цепь с военными располагалась на достаточном удалении от саркофага. Вскоре он уже был в центре круга, у самого гроба.

«Как же снять тяжелую крышку?» — пробормотал Пашка и осторожно взялся за белоснежный мрамор, змейкой проскользнув наверх. Он заметил, что плита задвинута не до конца: зияло небольшое отверстие. Аккуратно просунул руку и потянул в сторону. Крышка съехала почти бесшумно, как по маслу, и Пашка заглянул в открывшееся оконце, заливаемое светом яркого осеннего месяца.

Девушка по-прежнему лежала на ложе. Глаза ее сверкали, как два искристо-желтых топаза. Губы ярко пламенели, на щеках сохранился все тот же живой румянец.

Взгляд Пашки скользнул ниже и задержался на золотой побрякушке с крупным солнечным камнем. Вожделение мгновенно уступило место жадности. Он наклонился, чтобы чмокнуть красотку в губы. Параллельно пошарил по ее груди — и вот уже драгоценность сияла в его руках.

Полные губы красотки разъехались в безумной улыбке, когда сомкнулись с губами живого. Рывок золотой цепочки приподнял ее из гроба на доли секунды. Пашка, не удержавшись, рухнул на девушку и с головой погрузился в голубовато-розовую жидкость.

Он быстро пришел в себя и вынырнул из недр гроба. Стал отплевываться, шумно дышать и отчаянно кашлять. По поверхности таинственной жидкости плавали головки рыжих бархатцев, а самой красотки нигде не было видно. «Утонула, что ли? Хотя она и так мертва… Жидкость прозрачная, дно абсолютно пустое… Куда же делось тело? — задался вопросом юный шахтер. — Выпало?»

Подтянувшись, Пашка влез на крышку гроба и осмотрелся вокруг. Рядом с саркофагом тоже никого и ничего не было. Промокший до нитки, он спрыгнул со своего мраморного постамента. Несколько раз обойдя саркофаг и так никого не обнаружив, бедняга, разом отрезвев, отправился в задумчивости домой.

Тучи наползли почти мгновенно, и к полуночи деревню накрыл сильнейший ливень. Он лил безостановочно в холодном ноябрьском мраке. Оцепеневшие солдатики потеряли друг друга: шум дождя заглушал почти все. Земля и небо слились в одну сплошную тьму, прорезаемую острыми, словно осколки стекла, каплями ледяного дождя.

Прикосновение рук мертвеца еще полбеды. Пронизывающий до мурашек ужаса взгляд голодной твари, на мгновение встретившийся с глазами солдата при очередном разряде молнии, располосовавшей мрачное осеннее небо, заставил одеревенеть и покорно принять свою участь. Глухие, сосущие звуки, которые издавала неведомая гадина, жадно приложившаяся к горлу запуганного до потери пульса бойца, казались ему ужасной симфонией ночи. Засосав до смерти одного, она радостно переместилась к другому и повторила все то же самое уже с ним. И так по кругу, пока не обескровила всех солдат собственной охраны. Густая пряная кровь наполнила чрево змеюки, окончательно пробуждая ее к жизни.

В иной реальности у нее было имя. Было все: семья, дом, близкие, сверхспособности и любовь. Да, любовь тоже была. И предательство, его страшное предательство! Он убил ее, отбросив всякую жалость и невзирая на чувства.

«Где это я оказалась? Спасибо тому милому мальчику, что пробудил меня от векового сна. Правда, он больше интересовался ампулой греха, подумав, что это дорогое украшение, но и мне чуток внимания подарил. Надо бы его навестить и отблагодарить как следует, а то он так и не получил свою награду», — моментально решила смертоносная дева. Пробежавшись страшными сапфирово-желтыми глазами по деревенским избам Ржавчика, она без труда определила, в каком домике укрылся парень, и отправилась к нему в гости. Нежданно-негаданно.