Паткуль. Неистовый лифляндец

Впрочем, пребывание Посольства в Голландии не прошло бесследно. Русские, благодаря Петру, кое-какого политеса всё-таки здесь набрались. Если бы в Москве накануне отъезда Головину или Возницыну сказали, что во время пребывания в Голландии им придётся принимать послов третьих стран, они бы сочли это грубым нарушением «порядка». Но в Голландии Великое Посольство не только принимало послов третьих стран (посла Швеции Лильенрота, бранденбургских послов фон Шметау и фон Данкельмана, английского посла графа Пемброка, датского посла фон Плессена и др.), но и наносили им ответные визиты. Россия входила в круг общения просвещённых европейцев.

Между тем, к сентябрю вопрос о власти в Речи Посполитой был решён, поляки выбрали себе королём Августа Саксонского, которого поддерживала Россия, хотя положение саксонца в Варшаве было неустойчивым. Его соперник принц Конти собрал 11-тысячное войско и, заручившись поддержкой литовского гетмана Сапеги, стал угрожать столице Саксонии Дрездену. Саксонский посол К.Г. фон Бозе чуть ли не ночевал в апартаментах Петра и умолял о помощи. И тогда Пётр пошёл на беспрецедентный в дипломатии шаг: 3 октября царь вручил Бозе грамоту на имя главнокомандующего русской армией М.Г.Ромодановского, в которой тому предписывалось немедленно выступить против Конти и его литовского союзника Сапеги3. Связь с армией была плохая, и царь рискнул довериться своему будущему союзнику по «троевременной» войне4. Пётр научился в Голландии работать топором, но конструировать корабли голландцы его не научили. За «корабельной архитектурой» нужно было ехать в Лондон, где королем был всё тот же Вильгельм Оранский. 9 января выплыли из Амстердама, а 11 января 1698 г. прибыли в Лондон. Можно было ожидать, что Вильгельм Оранский в Англии будет вести себя так же, как он вел себя в Голландии. Так оно и получилось: англичане ни за что не соглашались пойти навстречу пожеланиям России, высказанным в наказе думного дьяка Украинцева, но не мешали русским перенимать свой опыт. Царь знакомился со страной и морским делом, посещал заводы, фабрики, музеи, театры. Большое впечатление на него оказала английская система государственного управления.

– Весело слушать, когда подданные открыто говорят своему государю правду. Вот чему надо учиться у англичан, – прокомментировал он увиденное.

В Лондоне царь заключил историческую для формирования будущих русских нравов сделку – он договорился о продаже табака в России. Сделка с английскими купцами сулила высокие доходы казне, поэтому Петра в этом начинании поддержали все великие послы. «Табачный» договор подписывал приехавший из Голландии Ф. А.Головин – царь, как «Пётр Михайлов», права подписи не имел.

25 апреля Пётр покинул Англию и вернулся в Голландию. Здесь его ждали неприятности. Стрелецкие полки, вызванные из Азова в войско М.Г.Ромодановского, проявляли недовольство. Пётр сразу почуял, что смута явно шла из Новодевичьего монастыря, где сидела свергнутая правительница Софья.

Поступили также сведения о распаде антитурецкой коалиции. Резидент в Варшаве Никитин прислал текст грамоты императора Леопольда, в которой сообщалось о мирных предложениях султана, сделанных через английского короля, и предлагалось назначить на мирные переговоры русских представителей. Вена сохраняла видимость приличий: Пётр уже получил от своих агентов шесть документов, которыми обменялись Турция, Австрия, Англия и Голландия по этому вопросу. Когда в марте 1697 года Великое Посольство покидало Москву, европейцы уже начали сговариваться с турками. Россию ставили перед фактом закулисной сделки, чтобы смягчить ей предстоящие переговоры австрийским кесарем.

14 мая на прощальной аудиенции с представителями Генеральных Штатов русские послы Лефорт, Головин и Возницын дали волю своему негодованию и открыто высказали своё отношение к вероломной политике голландцев, на словах заверяющих, что желают русским победы над турками, а на деле тайно посредничавших для заключения с ними сепаратного мира. Голландцы были обескуражены – они были уверены, что их действия покрыты тайной, и потому пытались защищаться. Но русские прямо сослались на перехваченное ими письмо правительства Генеральных Штатов к кесарю Леопольду от 31 марта 1698 года, и голландцы «ничтоже сумняшеся, проглотили шляпу».

Итак, надо было ехать в Вену – может быть, там удастся что-нибудь спасти из-под обломков Священной Лиги. 15 мая Великое Посольство тронулось в путь. По пути царь заехал в Дрезден, но с Августом не встречался. 11 июня посольство въехало в столицу Священной Римской империи. Пётр уже видел, что Австрию в союзе не удержать, а потому и не спешил. Слишком лакомым куском для австрийцев был испанский трон, и слишком заманчивой была возможность сокрушить своего заклятого врага Францию, которая, естественно, тоже ввязалась в борьбу за испанскую корону. Но и в безнадёжной игре нужно было попытаться сделать последние полезные шаги.

19 июня состоялась встреча царя с Леопольдом. Горячность, искренность и неопытность 26-летнего царя столкнулись с высокомерием, осторожностью и лицемерием 58-летнего императора. Царь проиграл. Хитрость и расчет победили энергию и молодой запал. Интересы обоих владык явно были противоположными, беседа велась по пустякам и не выходила за рамки светской куртуазности. Выходя от императора, царь в парке в пруду увидел лодку, запрыгнул в неё и сделал несколько кругов, чтобы восстановить душевное равновесие и сдержать прорывавшийся наружу гнев.

Официальные переговоры ещё предстояли, но без официальной аудиенции у императора их нельзя было начинать. Нельзя было забывать, что царь не являлся главой посольства! А для аудиенции у русских к тому же не оказалось подарков! Послали в Москву за мехами дворянина Борзова. А потенциальные союзники уже вели между собой и Турцией переговоры.

Тогда царь направляет канцлеру Кинскому записку с тремя вопросами:

а) Каково намерение императора – воевать с турками или нет?

б) Если он хочет заключить мир, то на каких условиях?

в) Какие условия мира предлагают турки?

Кинский ответ затягивал – он сначала хотел вместе с Венецией дать ответ туркам, а потом уже – царю. Наглая бесцеремонность!

Кинский отвечает, что император хочет почётного и прочного мира, что мир будет заключён с сохранением сторонами своих территорий, на которых они находятся сейчас, а на третий вопрос Кинский вообще не удосужился ответить и вместо этого предоставил царю копию письма визиря и ответ австрийцев на него. Трюки были видны невооружённым глазом, но царь ссориться не хотел.

В тот же день 24 июня к нему явился тайный советник Августа II генерал Карлович, которого Август послал в Вену по просьбе Петра, находившегося ещё в Гааге. Уже тогда царь планировал совместное воздействие на венский двор. До совместных действий, однако, не дошло, потому что Карлович прибыл в Вену тайно и без всяких полномочий на ведение с императором переговоров. Карлович заверял царя, что при необходимости Август непременно направит специальную миссию для переговоров с австрийцами. Это очень точно характеризует двуличие саксонского курфюрста, о котором Петру предстоит ещё узнать. Но всё-таки это была хоть малая, но поддержка в изоляции. Август передавал, что он тоже тревожится по поводу переговоров Леопольда I с турками и поддерживает царя в противодействии маневрам венского двора. Пётр был слегка утешен, что хоть кто-то проявляет сочувствие его делу.

26 июня Пётр пригласил Кинского на переговоры. Пётр говорил много и резко, австриец отвечал уклончиво, неясно. Пётр обвинил австрийцев в нарушении договора и заявил, что не согласен на условия второго пункта – оставить за собой территории, которые были завоёваны в результате военных действий. России нужны были Керчь и гарантии безопасности от крымских татар. Без этого мир представлялся неприемлемым и опасным.

Кинский ссылался на требование Англии и Голландии заключить скорее мир с турками во имя борьбы с их общим врагом Францией, на что царь отвечал, что нельзя ставить торговые интересы этих двух стран выше союзнических обязательств. Пётр пообещал Кинскому подготовить свои статьи мира, и на следующий день вручил их канцлеру. Статьи Петра сводились к тому, чтобы Керчь непременно осталась за Россией. В противном случае Австрия должна была продолжить войну с турками до 1701 года, как это предусматривалось договором.

30 июня австрийцы дали письменный ответ. Император признавал требования о Керчи справедливым, но считал это крайне труднодостижимым делом, поскольку де турки не привыкли просто так отдавать свои крепости. Не без ехидства в документе предлагалось сначала овладеть Керчью – и тогда её будет легче удержать. Воевать с турками австрийцы, естественно, отказывались.

После длинных проволочек протокольного характера официальный приём русского посольства, наконец, состоялся. Перед этим обе стороны долго спорили о том, снимать ли русским при представлении к австрийскому двору головные уборы или нет. Австрийский этикет однозначно требовал: снимать. Великое посольство, несмотря на неудачи и невзгоды, выпавшие на его долю, в этом, казалось бы, непринципиальном вопросе стояло твёрдо: не снимать. И они добились своего – русские шапки ни перед кем не ломают!

19 июля Пётр прервал своё пребывание в Вене и неожиданно выехал в Москву – Ф.Ю.Ромодановский сообщал о восстании стрельцов. Четыре полка на литовской границе взбунтовались и пошли на Москву. Царь бросил все дела и для переговоров в Вене оставил Возницына. Пять дней и ночей Петр скакал на восток домой, пока в Кракове его не нагнали гонцы и не сообщили, что бунт подавлен, a главные бунтовщики казнены. Тогда было решено посетить по пути Варшаву и договориться, наконец, о личной встрече с королём Речи Посполитой и курфюрстом Саксонии Августом Сильным – единственным европейским монархом, протянувшим московскому царю руку сочувствия и поддержки.

С 24 по 31 июля в городке Раве-Русской, что близ города Лемберга (Львов), произошла историческая встреча Петра I с Августом II (1670—1733).

Что же представлял собой этот просвещённый европейский монарх? Своей внешностью он был под стать Петру – высок, строен, красив настоящей мужской красотой. Богатырски сложенный и энергичный, он бурлил весельем и жизнерадостностью, беря от жизни всё, что только было доступно его монаршей прихоти.

Август II (1670-1733).

На саксонский трон Август II вступил в 1694 г. В наследство от отца, Георга II, он получил хорошо устроенное государство, крепкую экономику и преданных подданных. Саксония считалась самым богатым и просвещённым курфюршеством в Европе, а дрезденский двор – самым пышным в Германии, не уступавшим Версалю. При дворе Августа главным занятием были развлечения. Придворные хорошо изучили склонности своего монарха и всячески потакали его желаниям. Курфюрст сам был первым заводилой и с утра до вечера «поощрял все виды искусств». Катание на лодках, на санях, на причудливых каруселях переходили в пышные балы и маскарады; оперные и театральные представления шли бесконечной чередой, а когда это всё надоедало, Август уезжал на охоту, увозя за собой целый обоз из дам, кортежи придворных, дипломатов, егерей, своры собак и поезда из походных кухонь.

В большой моде были театрализованные представления с участием курфюрста и его супруги. Чаще всего изображалась жизнь гостиниц, в которой Август с супругой изображали гостеприимных хозяев, их свита – прислугу, а принцы и принцессы выступали в роли деревенских женихов и невест, сельских священников, судей и т. п. По вечерам по улицам Дрездена проносился кортеж позолоченных саней из 50—60 цугов с орущими во всё горло ряжеными с горящими факелами в руках, но никто не возмущался и не поднимал голоса недовольства. Курфюрст развлекался!

Саксонские дворяне были богаты, великолепно одеты и обладали утончёнными манерами. Роскошь проникала в самые низшие слои, особенно в одежде. Сапожники или портные полагали дурным тоном являться на свадьбу пешком и нанимали экипаж. Духовенство пыталось «урезонить» свою паству и заставить её думать о вечном. Пасторы посылали с амвонов и кафедр в адрес «богоотступников» громы и молнии, но всё было бесполезно. Саксонское общество определённо сходило с ума и вместе со своим монархом думало лишь о земном, о сиюминутном.

Свои досуги Август II делил между верховой ездой, фехтованием, стрельбой, танцами, борьбой, охотой, играми и женщинами. За 20 лет нахождения у трона саксонским двором было убито не менее 100 000 зверей, из них 2000 волков и медведей. Травля зверей в Дрезденском цирке по своим размахам не уступала забавам римских императоров. Август своими руками ломал подковы, сплющивал серебряные кубки, свёртывал в трубки серебряные тарелки и даже монеты. Его звали саксонским Геркулесом и дали прозвище Сильный.

Это был чувственный король-волокита, о его амурных похождениях ходили легенды. Сестра Фридриха Великого маркграфиня Байретская в своих мемуарах писала о том, что у Августа было 354 внебрачных ребёнка, а один профессор приписывал ему 700 любовниц. Маркграфине можно было верить – ведь она была сестрой супруги Августа, королевы Христины-Эбергардины Байретской. Курфюрстина проходила бледной тенью по жизни Августа II, честно выполнив свой супружеский долг и оставив по себе единственную память – наследника Августа III, 1696 г.р.

В Мадриде на приёме у Карла II курфюрст как-то узрел прекрасную маркизу Манцер и воспылал к ней любовью. Он во что бы то ни стало решил добиться её любви. Сделать это было нелегко – у маркизы был ревнивый муж. Но саксонцу удалось подкупить камеристку маркизы, донну Лору, которую он превратил в своего курьера, поставлявшую своей хозяйке письма и подарки. В конце концов, маркиза сдалась и пустила курфюрста в свою спальню.

Маркиз Манцер прознал про измену жены и нанял трёх наёмных убийц, которым поручил убить курфюрста. Они подкараулили его ночью в саду, когда Август шёл на свидание, и напали на него. Они нанесли ему несколько ударов кинжалом, но курфюрсту удалось выхватить пистолет и прострелить голову одному из громил. На шум подоспел слуга Августа, вместе они подстрелили ещё одного убийцу, а третьего ранили.

Ловелас отделался небольшими ранениями, а уязвлённый Манцер, узнав, что покушение не удалось, решил действовать иначе. С кинжалом в одной руке и кубком с ядом в другой он вошёл в будуар жены и заколол присутствовавшую там донну Лору, а жене предложил выбор между кинжалом и ядом. Супруга предпочла яд. После смерти жены маркиз свалился в горячке и вскоре последовал за своей женой в мир иной. Август же из Испании отправился в Италию, чтобы одерживать и там новые победы над женщинами.

Но Август был и честолюбив. Когда в 1697 году скончался польский король Ян Собесский, курфюрст выставил свою кандидатуру на польский трон. Шляхетские свободы и вольности достигли к этому времени своего логического конца: Речь Посполитая дышала на ладан и раздиралась смутами, междоусобицей и беспорядками.

На польский трон претендовал также двоюродный брат Людовика ХIV принц де Конти и старший сын Собесского Якоб. Первый предлагал избирателям 10 миллионов талеров, второй – пять. Август Саксонский, используя военную угрозу (вспомним его обращения к Петру, выславшему к польской границе войско М. Ромодановского) по отношению к одной части шляхты и католического духовенства, обходительные манеры и обман – по отношению к другой, не гнушаясь подкупами и интригами, в итоге переиграл француза и победил. Всё-таки Августа поддержали австрийский кесарь и русский царь.

Но королём он стал номинальным. Поляки его не любили и не признавали, хотя для того чтобы угодить им, он специально принял католичество. Значительные слои населения и территорий Польши новому королю не подчинялись, и в стране всё время дымился фитиль мятежа. Потерял Август и уважение в родной Саксонии – ради польского трона он отказался от лютеранской веры, чем вызвал у своих подданных бурю негодования. Его собственная супруга перестала с ним общаться.

Август был примерно одного возраста с Петром, он много путешествовал по Европе, но увлекался не кораблями, а женщинами. Ни слабый характер саксонца, ни его чрезмерное эпикурейство не стали препятствием для его дружбы с московским царём. И это было естественно: разбуженное честолюбие Августа, возмечтавшего вдруг о военных подвигах, встретило сочувствие и поддержку царя, а ни у того ни у другого союзников не было. Августа никто в Европе не воспринимал всерьёз из-за его легкомыслия, в то время как Петра старались не воспринимать серьёзно из-за отсталости России.

Оба монарха воспылали симпатиями друг к другу, три дня пили, веселились, говорили о политике и при всех обещали вместе «воевать турка». Но тайно от других, с глазу на глаз оба суверена обращали свои взоры на север и осторожно затрагивали вопрос о войне со Швецией. Истории не досталось от этой встречи почти никаких документальных свидетельств.5 Сам Пётр потом будет вспоминать, что именно в Раве-Русской впервые вслух были озвучены мысли о войне с Карлом XII. Петр и Август дали друг другу клятвенное обещание вместе «воевать шведа», а в знак взаимной верности и дружбы обменялись камзолами, шляпами и шпагами. Они им пришлись как раз впору. Шкатулку с какими-то фривольными дамами, раздевающимися на глазах у её обладателя, полученную в подарок от саксонца, Пётр отдал Алексашке Меншикову.

Тучи над Лифляндией

Оба монарха, и русский и польско-саксонский, ещё не подозревали, какие последствия в Европе и в их собственных странах будет иметь их встреча в Раве, какие трудности их ожидают, и с какими людьми столкнёт их судьба при выполнении достигнутых на этой встрече договорённостей. Один из них уже появился в поле зрения Августа, но пока ещё легкомысленный саксонец не приблизил его к себе настолько, чтобы хорошенько узнать, чего он стоит, а Пётр вообще не имел о нём никакого понятия. Но пройдёт немного времени и этот человек станет для них важной, если не ключевой фигурой на пути претворения их амбициозных планов.

Что же это был человек? Кто он, какого рода и как очутился в близком окружении сначала Августа II, а потом и Петра I?

Имя этого человека – Йоханн Рейнхольд (фон) Паткуль, звание его – лифляндский дворянин и барон, ведущий свою родословную от рыцарей-тевтонцев, которые в 13 веке пришли в Прибалтику и огнём и мечом покорили эту землю, причинив массу бед и страданий как коренному населению, так и их славянским соседям. Исследователи его биографии считают, что предки барона прибыли из Вестфалии, как и большинство немецких рыцарей, и носили фамилию Патдорф. С течением времени их немецкая фамилия изменилась и получила местное, характерное для Лифляндии, звучание с окончанием на «куль»6. Как известно, в большинстве случаев баронские фамилии совпадают с названием своего родового имения. Род Паткулей разрастался, пускал корни, в том числе и на территории самой Швеции.

Прежде чем обратиться к личности Паткуля, необходимо дать краткую историческую справку о Лифляндии, без которой будет трудно понять последующие события.

Первоначально Лифляндия охватывала всю Прибалтику, включая Эстонию и Курляндию. История Лифляндии (Ливонии) – это сплошная история войн, а её территория – поле жестоких кровавых битв. Уже сразу после утверждения рыцарей в стране начались внутренние распри: сначала между гроссмейстерами ордена и епископами, потом между коренными «немцами» и вновь прибывающим из Германии дворянством. Одновременно шли нескончаемые войны с Литвой, Польшей и Россией. К моменту Реформации церкви рыцарский орден настолько ослаб и одряхлел, что стал разваливаться на части. Последний гроссмейстер ордена Готтхард Келлер в 1559 году уступил Польше все земли южнее Двины, а сам получил Курляндское герцогство, находившееся также под польским протекторатом. Остальная часть Лифляндии присоединилась к Литве.

Сразу после этого в Прибалтику пришли шведы и завоевали Ревель вместе с несколькими другими мелкими городами. Польша не захотела с этим мириться, и в Лифляндии началась первая шведско-польская война. Потом в события вмешался Иван Грозный, захотевший отвоевать в Прибалтике исконные русские земли, и на следующие 150 лет Лифляндия стала яблоком раздора «треугольных» устремлений соседних государств: Польши, России и Швеции. Этот треугольная конфигурация на полтора века станет доминирующей характеристикой региона.

В 1621 году Густав II Адольф, вмешавшийся в религиозные войны Европы и сделавший из захолустной Швеции великую европейскую державу, взял приступом Ригу, а через несколько лет вся Лифляндия в качестве заморской провинции была присоединена к шведской короне. Юридически это приобретение было позже оформлено Оливским миром 1660 года, по которому Польша, сохранив в качестве вассала Курляндию, уступила Стокгольму все земли севернее Двины. Заметим, что в это же время царь Алексей Михайлович Тишайший тоже «воевал Ливонию», осаждал Ригу, но так неудачно, что два другие государства треугольника стали его противниками.

Лифляндия была завоёвана шведами, но её статус всё время оставался неопределённым. При этом прибалтийская провинция стала, можно сказать, жемчужиной всего шведского королевства, потому что давала дохода в казну не менее 1 млн. риксталеров в год, что составляло четверть всего бюджета страны. Но включить её в состав королевства никак не удавалось, потому что этому решительно воспротивились городские представительства и дворянство Швеции. С другой стороны, шведской аристократии, получившей в Прибалтике крупные земельные владения, было очень выгодно, чтобы Лифляндия так и осталась «заморской провинцией» Швеции, ибо в противном случае там нужно было отменять крепостное право, и помещики лишились бы дешёвых крепостных рук латышей, эстонцев и литовцев.

Управлял Лифляндией генерал-губернатор, назначавшийся из Стокгольма, и двое его помощников: вице-губернатор и секретарь. Город Рига выбирала собственного губернатора, т.н. ståthållare и по отношению к шведской администрации занимала довольно независимое положение. Лифляндское дворянство, насчитывавшее не более 300 семей, тоже получило от шведских королей подтверждение своим привилегиям, купленным ценой большой крови и многолетней борьбы. Выражено это было в таких неясных и расплывчатых терминах, что они послужили потом причиной частых споров и досадных недоразумений. Потомки рыцарей, к примеру, имели право с разрешения генерал-губернатора собираться на свои съезды – ландтаги, избирать на них т.н. ландмаршала и назначать с одобрения же стокгольмского представителя советников для осуществления текущих дел по управлению округами – ландратов. Судебное дело и управление округами осуществлялось в основном по шведскому образцу.

После смерти Густава II Адольфа, во времена правления его малолетней дочери Кристины, интерес к провинции в Стокгольме ослаб, чем и воспользовались немецкие «рыцари», успешно притормозив все начинания шведской администрации и постепенно восстановив свои утраченные было позиции. Не легче было и с самоуправляемой Ригой. Так что шведы, по мнению шведского историка П. Энглунда, не могли считаться ни оккупантами, ни колонизаторами.

Чтобы получить хотя бы частичное представление о том, с какими проблемами шведы столкнулись в Прибалтике, например при учреждении университета в Дерпте (Тарту). В Стокгольме рассчитывали на него в первую очередь как на инструмент для развития латышской культуры. Университет, первый в этом регионе, быстро развивался и становился популярным далеко за его пределами, в том числе у самих шведов. Местное же дворянство не только игнорировало его и не посылало туда своих детей учиться, но выступило за его закрытие. Оно полагало просвещение своих крестьян вредным, поскольку оно могло подорвать их привилегии, и добилось того, что количество местных студентов обычно не превышало 5 человек.

Здание Дерптского университета. Основан в 1632 году.

Что касается практики крепостного права, то она была жестокой – пожалуй, даже жёстче, чем в России. Местное население было полностью бесправным, безграмотным, униженным и покорным7. В известной степени шведская оккупация была для них благом. Настроенная более либерально, чем местные бароны, шведская администрация хоть как-то смягчала крепостнический климат провинции.

Первое предупреждение лифляндским дворянам сделал король Швеции и Польши Сигизмунд III, запустив механизм т.н. редукции, т.е. насильственного изъятия в пользу короны земель, доставшихся им ещё с незапамятных орденских времён. Король Густав II Адольф сделал все необходимые приготовления к тому, чтобы продолжить редукцию, но неожиданно пал в битве под Лютценом, и планы «пощипать» поместья лифляндцев были временно оставлены. В третий раз вопрос о редукции в Стокгольме был поднят при воинственном Карле Х Густаве в 1655 году, но пока в ограниченном масштабе: изъятию, с «учётом особенностей Лифляндии и на основе тщательного подхода», подлежали т.н. королевские и скотные дворы. В остальном же король успокоил лифляндцев и пообещал сохранить их привилегии в том виде, как они существовали ранее.