Паткуль. Неистовый лифляндец

В следующие рейды в Кегельн она то вылавливала из пруда рыбу, то на ячменном поле срезала на корню весь урожай, то устраивала другие пакости Тизенхаузену, который был вынужден обратиться в Дорпатский суд и привлечь разбушевавшуюся вдову к ответственности. Но всё это для вдовы Паткуль было как с гуся вода, она продолжала терроризировать всю округу и даже покусилась на самого пастора Йоахима Карлштадта: ей не понравилась его проповедь, в которой тот пытался урезонить её и призвать к миру. В подпитом состоянии она нанесла короткий, но результативный визит в дом к служителю церкви и изрядно отколотила его вместе с женой и домочадцами. Во всех этих рейдах мадам Паткуль активное участие принимали её малолетние сыновья. Опекунскому совету она также доставляла массу хлопот своими претензиями и жалобами на то, что с арендованного поместья недостаточно получает прибыли.

Мы описываем все эти эскапады мадам Паткуль с одной только целью, а именно: показать, каковы были нравы в тогдашней Лифляндии, с кого подрастающие сыновья могли брать пример и от кого они получили такую наследственность. И Йоханн Рейнхольд, предмет нашего повествования, и его брат Карл сполна получили от матери и буйный, несдержанный, горячий темперамент, и дерзкий, колючий, вспыльчивый, гневливый характер, который им в будущем будет сильно вредить. Молодой Йоханн Рейнхольд в письме к своему опекуну как-то писал, что «ругань и проклятия льются из уст матери нескончаемым потоком и что своих детей посылает то к дьяволу, то на виселицу». Ужасное пожелание, пишет Е. Эрдманн, если вспомнить о том, как кончил свою жизнь автор этих строк.

Казалось бы, у такой грубой и полуграмотной женщины, как Гертруда Паткуль, далёкой от таких категорий, как учение, знания или благонравие, должно было вырасти потомство распущенных хулиганов и неисправимых лоботрясов13. Тем не менее, будучи вряд ли хорошей воспитательницей, она сумела снабдить их необходимыми знаниями и пустить в жизненное плавание с каким-то багажом. Особенно много получил Йоханн Рейнхольд, самый способный и ставший старшим после смерти Мефодия. В программу его домашнего обучения, согласно веяниям времени, мать включила в первую очередь теологию – науку, которой наш герой, несмотря на страстное увлечение политикой, будет владеть на профессиональном уровне. Естественно, много времени уделялось также родному немецкому языку. В частности, сын много занимался риторикой, которая в последующей карьере очень и очень ему пригодилась. Потом шли латынь, французский и шведский языки, которыми Йоханн Рейнхольд тоже овладел в совершенстве. Не последнее место в обучении молодого барона занимали также история, география, математика, логика, основы этики. Так что наш герой не мог пожаловаться на свою мать: несмотря на бедность и скудость средств, она дала ему если не отличное, то вполне приличное образование.

В 1675 году фрау Паткуль вышла вторично замуж за отставного шведского ротмистра Хайнриха Мюллера (в шведском варианте Мёллер), успевшего прослужить и в польской, и в русской армии. Спустя два года после женитьбы Мюллер взял на себя управление опустевшим хутором Вайдау.

К этому времени Йоханн Рейнхольд, сразу после конфирмации, вслед за братьями, в возрасте 17 лет покинул дом и отправился учиться в Германию. О его учёбе в Германии известно очень мало: в июле 1677 года он записался в Кильский университет, известный своими теологическими изысканиями. Кроме того, Паткуль начал заниматься фехтованием, о чём он сделал собственноручную запись в журнале учителя фехтования 17 сентября 1677 года. И это всё, если не считать, что его современник и восторженный поклонник Кристьян Кельх называет лифляндца прилежным студентом. Он писал, что прилежный студент сосредоточился в основном на языках и юриспруденции и что во время учёбы он много путешествовал по Германии. Впрочем, последнее сомнительно, ибо для путешествий у Паткуля вряд ли было достаточно средств. Опекун Фитиннгхоф посылал ему в Киль небольшие суммы, так как экономическое положение семьи всё ещё было не слишком хорошим.

В 1680 году Паткуль возвратился из Германии домой и, будучи совершеннолетним, занялся оформлением на себя своей собственности, состоявшей из шести отцовских поместий в приходе Папендорф: в уже упомянутом Кегельне, затем в Подземе, Бальтемойзе, Розенблатте, Фиттингхофе и Вайдау. Согласно закону, Паткуль мог претендовать лишь на одну треть этой собственности, но как старший брат решил взять управление всей собственностью на себя и исключить из наследства как младших братьев Карла и Юргена, так и сводных трёх сестёр от первого брака отца. Он был настоящим сыном своей матушки, и в его жилах преобладала кровь Хольстферов, а не Паткулей.

Сначала надо было получить полный отчёт об управлении собственностью от ненавистного опекуна Фитингхофа. Выяснилось, что документация велась опекуном с большими нарушениями, и Паткуль подал на него жалобу генерал-губернатору Кристеру Хорну. Фитингхоф, без зазрения совести пользовавшийся безграмотностью Гертруды Паткуль, был неприятно удивлён упорством и юридическими знаниями её сына и занял круговую оборону. Коса нашла на камень. Разгорячённый Паткуль во время очередного съезда рыцарства вызвал дядю на дуэль. Случилось это в общественном месте, в пивной, при большом стечении народа. Такое неуважение к старшим шокировало присутствовавшее общество, и генерал-губернатору пришлось привлечь Паткуля к ответственности, наложив на него штраф.

Паткуль заключил соглашение с братьями и сёстрами о выдаче им компенсации за уступленную долю в наследстве отца. Сёстры и Юрген в общем-то не возражали против предложенных им условиях, но Карл выступил с категорическим протестом, полагая, что старший брат его обманывает. Он заявил, что соглашение, предусматривавшее выплату компенсации за отказ от наследства отца по частям, нарушало его права, и потребовал удовлетворения. Йохан Рейнхольд претензии брата отвергал. Вспыхнула вражда, перешедшая в открытое противостояние, которое могло бы сравниться лишь с вышеописанной войной между их предками по матери, братьями Хольстфер. Карл, уступавший брату и в уме и в знаниях, не уступал ему ни в чём другом, он был сыном своей матери и вёл себя вызывающе дерзко и эмоционально. То он вызывал Йоханна на дуэль, то устраивал засады, то во всеуслышание грозил его убить и, кажется, даже нанимал для этих целей наёмного убийцу. В конце концов, Йоханну Рейнхольду надоело прятаться от братца, и он с помощью друзей и знакомых вступил с ним в переговоры и заключил новое соглашение, устроившее обе стороны. После этого борьба на какое-то время прекратилась, но последствия неприязненных отношений с Карлом через несколько лет отзовутся и доставят Йохану Рейнхольду массу неприятностей.

Вступление в имущественные права стоило Йохану Рейнхольду больших расходов, бесконечные судебные тяжбы с опекуном (подряд три процесса) и братом тоже стоили не дёшево. Рассмотрение дела переносилось в Стокгольм, и ему пришлось туда не раз ездить и хлопотать о благополучном исходе.

Тяжба с Фитингхофом закончилась, кажется, не в пользу Паткуля, конца её не было видно, и о судьбе её может знать лишь богиня Клио, если ей вообще было дело до такой мелочи. Чтобы расплатиться с долгами, часть приобретённой недвижимости Йохану Рейнхольду пришлось заложить. Впрочем, юный барон не унывал, он был не из тех, кто пасует перед трудностями и опасностями. Он смело смотрел жизни в лицо и, кажется, даже сам искал их. Паткуль, ассистируемый неутомимой матушкой, с большим энтузиазмом ввязывался в судебные разбирательства, которые так любил его батюшка и которые были так типичны для Лифляндии того времени.

В ходе процесса с опекуном раскрылась неприятная и болезненная для самолюбия Паткуля вольмарская история с отцом: фон Фитингхоф в пылу гнева и злости, не найдя весомых аргументов против оппонента, как-то кинул ему в лицо обвинение в том, что тот является сыном предателя. Это, конечно, был удар ниже пояса, и простить такое Паткули не могли и не умели. Напоминание о тяжкой участи отца вряд ли способствовало формированию у Йохана Рейнхольда особого пиетета к стокгольмским чиновным людям и, в особенности, к королевской власти. Такая обида не прощается и до поры до времени тлеет в душе негасимой искоркой, чтобы потом, при других обстоятельствах, вспыхнуть ярким непримиримым пламенем ненависти. Несправедливое обращение с отцом навсегда повисло тяжёлой тенью над жизненным небосводом Паткуля.

В остальном жизнь молодого барона и новоявленного собственника протекала в русле установившихся традиций и обычаев: визиты к соседям, посещение церковных служб, сходки в пивных, веселое времяпровождение в обществе сверстников в свободное время, спорадические занятия хозяйством. И, разумеется, судебные тяжбы! Даже на фоне того сутяжного времени Йохан Рейнхольд Паткуль резко выделяется страстью к судебным процессам – видно, ему не терпелось апробировать на практике приобретённые правовые знания.

Ещё не кончилась тяжба с опекуном и братом, как Паткуль втягивается в новое скандальное дело, ярко характеризующее феодальные нравы лифляндского общества конца семнадцатого века. Эбба План, служанка Паткуля, в 1682 году, не испросив разрешения господина, обручилась с портным Михелем Фоссом. Когда барон узнал об этом, он самым жестоким образом избил девушку и запретил ей выходить замуж. Тогда Эбба сбежала в Папендорф, чтобы вместе с женихом искать защиту у пастора Баума. До венчания дело не дошло, потому что Паткуль потребовал от пастора вернуть ему обратно «его собственность», и пастор Баум ничего не мог с этим поделать – барон находился в своём праве. Эббу вернули, но не одну: Паткуль приказал схватить также и Фосса, доставить его в Кегельн, заковать в цепи и хорошенько наказать обоих.

Пастор Баум пожаловался генерал-губернатору, тот передал жалобу в суд и послал освобождённого к тому времени Фосса к Паткулю с приказом вернуть ему отобранные при аресте вещи. (Заметим, что по поводу жестокого обращения с Эббой План генерал-губернатор и пальцем не повёл). И что же лифляндский барон Паткуль? Паткуль приказал связать Фосса по рукам и ногам и собственноручно избил несчастного жениха так, что тот после этого харкал кровью. На охранную грамоту губернатора он просто наплевал.

Фосс, отчаявшись найти справедливость у лифляндских властей, обратился за помощью к королю. Забегая вперёд, скажем, что таких обращений с его стороны было в общей сложности три, король приказывал разобраться, суды «разбирались», но дело тянулось аж до 1693 года, когда, наконец, суд в Пернау приговорил Паткуля к штрафу в пользу пострадавшего в размере 100 риксдалеров, обязал его вернуть отобранные у Фосса 11 лет тому назад вещи и заплатить судебные издержки. Напрасные усилия! Паткуля уже не было в пределах шведского королевства – он находился в бегах в соседней Курляндии.

Е. Эрдманн оправдывает своего героя, ссылаясь на существовавшие в то время нравы и обычаи. «По отношению к своим подданным он не испытывал никаких гуманных или социальных обязательств», – пишет он и продолжает: —«Это не является какой-либо специфической чертой характера Паткуля, а показывает его как сына своего времени». Время, конечно, было жестокое, но не все же помещики были такими сынами своей эпохи. Именно специфические черты характера Паткуля – вспыльчивость, дерзость, гневливость – делают его не совсем обычным представителем класса лифляндских феодалов.

При всей своей активности и занятости публичной жизнью, Паткуль, однако, не бросает занятий по самостоятельному расширению своего кругозора и углублению полученных в Германии знаний. В отличие от своих сверстников, он много читает, в его библиотеке появляются книги по юриспруденции и религии, по военному праву и истории, по языкам и естественным наукам, по медицине и сельскому хозяйству. Он завязывает знакомство с папендорфским пастором Людекусом, и, несмотря на разницу в их возрасте, характере и наклонностях, знакомство это перерастает в прочную дружбу. Через несколько лет пастор Людекус станет чуть ли не единственным и самым стойким его политическим единомышленником и разделит с молодым Паткулем все тяготы этого единомыслия.

В эти предгрозовые годы незаурядная личность, яркий характер и глубокая осведомлённость Паткуля во многих отраслях знаний становятся предметом широкой известности в округе и за её пределами. Эта популярность поможет ему потом выдвинуться в первые ряды лифляндского дворянства и возглавить борьбу со Стокгольмом за отмену редукции.

Е. Эрдман пишет, что если вспомнить о жизненном пути Паткуля, то вызовет удивление, как бездумно растрачивал он в юности свои задатки и таланты на всякие недостойные его умственного уровня судебные тяжбы, мелочные ссоры и постыдные потасовки. Немецкий биограф полагает, что Паткуль мог бы достичь невиданных высот в своей жизненной карьере, будь он более целеустремлён в самом начале своего пути. Возможно, что так оно и есть, и Эрдман прав в своём предположении. Но тогда Паткуль не был бы той колоритной исторической фигурой, тем неистовым лифляндцем, который поставил перед собой почти нереальную задачу, трагически склонив под её тяжестью свою голову на плахе, но до конца оставшись верным своему долгу и призванию.

Сохранился портрет Паткуля, относящийся к этому времени. Он сделан примерно в 1692 году на обратной стороне игральной карты и изображает голову Паткуля. На нас смотрит одухотворённое, мужественное, но бледное воодушевлённое лицо ещё молодого мужчины (Паткулю в это время было 32 года). Ярко выраженный подбородок, прямой узкий нос, голубые строгие и пытливые глаза, покрытые тёмно-русыми густыми бровями, и небольшие тонкие усики придают всему облику барона неподражаемую дерзость и привлекательность.

Тот самый портрет.

Паткуль неуклонно шёл к банкротству: ни заложенные имения, ни доходы с Кегельна – ничто не могло покрыть его долгов, выросших вместе с унаследованными от отца долгами до рекордной суммы в 18 тысяч риксдалеров. В роли спасителя выступил Йохан Даниэль Ройтер, любекский купец, обогатившийся на торговле лифляндским зерном, а потом и сам занявшийся сельским хозяйством. Всем был известен его особняк на рижской улице Маршталльштрассе с фронтоном, украшенным именным шифром, – особняк, простоявший до времён первой мировой войны. Ройтер по рекомендации губернатора Хастфера в 1691 году за особые заслуги перед шведской короной получил дворянство, и был самым могущественным магнатом в Прибалтике. Карл XI, которому высшее дворянство присвоило кличку «крестьянского короля», чтобы ослабить оппозицию из числа лифляндского рыцарства, избрал политику «облагораживания» прошведски настроенных патрициев Лифляндии, чтобы найти в них твёрдую опору в будущем.

Большой любовью у баронов «торгаш» Ройтер не пользовался, но деньги у него одалживали, а он им не отказывал. И это было главное, что в нём притягивало. Уже в 1684 году Паткуль заложил Ройтеру Кегельн за 5 тысяч риксдалеров. Когда Паткуль находился в Стокгольме по делу опекунства, Ройтер прекратил выплату ему денег, сославшись на то, что ввиду предстоящей редукции Паткуль вряд ли имел право закладывать своё имение. Процентщик рекомендовал барону заручиться именным королевским подтверждением на залог. Трудно сказать, как Паткулю удалось получить от короля разрешение на залог имения, но известно только, что деньги от Ройтера скоро стали поступать снова.

Таков был Паткуль, умевший добиваться своих целей и способный находить поддержку у сильных мира, когда было нужно. Кроме упрямства и упорства в достижении поставленных целей, надо было обладать каким-то неотразимым магнетизмом и обаянием, способным внушать доверие. Судя по всему, Паткуль в совершенстве владел способностями располагать к себе людей и добиваться от них того, что ему было нужно.

Брат Карл время от времени напоминал о себе требованиями ускорить выплату положенной ему компенсации, и Паткуль был вынужден снова и снова обращаться к Ройтеру за деньгами. В 1686 году его долг перед купцом достиг 10 тысяч риксдалеров, а Карл не получил и половины того, что полагалось ему по мировому соглашению. В воздухе постоянно носились слухи о скорой редукции, и Ройтер решил больше не рисковать, прекратив давать Йоханну Рейнхольду деньги в долг. Отсутствие возможности продолжать выплату Карлу денег лишь увеличило и без того глубокую пропасть, разделившую братьев. Ссылку Йохана Рейнхольда на предстоящую редукцию Карл воспринимал как «лапшу на уши». К тому же у Карла сгорело от пожара именье, и он настойчиво требовал денег. С большим трудом Йохан Рейнхольд уговорил Ройтера одолжить ему 2 тысячи риксдалеров, чтобы откупиться от брата.

Настало время серьёзно подумать о хлебе насущном. Вспомнив о своём юридическом образовании, Паткуль подал прошение на занятие места асессора в Дорптском суде. Суд решил, однако, дать ему более высокую должность и запросил на этот счёт королевскую санкцию. Пока шло время, Паткуль передумал идти по юридической линии. Он решил следовать традиции своего рода и поступил в армию. Благодаря активной поддержке Хастфера, он получил чин капитана в эстонском пехотном полку (впоследствии полк имени Хастфера). Обстоятельства сближения Паткуля с генерал-губернатором остаются за скобками истории, не исключено, что Паткуль где-то и когда-то произвёл на Хастфера благоприятное впечатление. Возможно, за него замолвил словечко влиятельный Ройтер, который, кстати, опять снабдил молодого капитана деньгами на обзаведение обмундирования и другого офицерского «хозяйства». И Паткуль переезжает в Ригу – город с надменными чиновниками и купцами-толстосумами, который он не любил и никогда не полюбит.

В 1688 году скончался отчим Хайнрих Мюллер, оставшийся должным пасынку 4,5 тысячи риксдалеров. Наличных средств у родственников Мюллера не оказалось, и опекунский совет предложил Йохану Рейнхольду в счёт этого долга получить родовое имение умершего в Линдене. Паткуль, несмотря на стеснённое финансовое положение, «из должного уважения» к матери передаёт Линденхоф в её пожизненное владение, одновременно отказываясь от получения процентов с долга Мюллера. «Это был, несомненно, красивый жест со стороны обычно жадного до денег человека», – замечает Х. Хорнборг в своей биографии Паткуля.

Итак, Йохан Рейнхард Паткуль, самый молодой капитан шведской армии в Лифляндии, начинает свою новую жизнь в Риге. Читатель уже заранее предвкушает новые трудности для героя и на армейском поприще, и не ошибётся: спокойная жизнь не по нему. Там, где Паткуль, вспыхивают страсти, воздух наполняется шумом бури, запахами грозы и раскатами грома. Соблюдать дисциплину, уважать начальство, подчиняться ему – разве можно такое представить у вновь испечённого офицера? Крут по отношению к подчинённым, полон иронии и сознания превосходства по отношению к равным по званию и к начальству – вот модель его поведения в армии. Из русской истории мы знаем, что высокомерие, надменность всегда были отличительными чертами прибалтийских немцев, но теперь мы знаем, что эти черты проявлялись не только по отношению к представителям «лапотной» России. Конфликты с окружением начались у Паткуля с первых же дней службы, но о них мы поговорим потом, а пока обратимся к более приятным вещам – любви, не такой уж частой гостье в доме Паткуля.

В Риге Йохан Рейнхольд стал снимать квартиру в доме королевского рентмейстера Конрада Лангхара, которого незадолго до этого возвели в дворянство и присвоили фамилию фон Линденштерн. Он пользовался у Линденштернов полным пансионом и благосклонностью старшей дочери Гертруды14. Ничто человеческое капитану шведской армии было не чуждо, и он отчаянно влюбился в Гертруду и, возможно, женился бы на ней, если бы иначе сложились обстоятельства. Гертруда Линденштерн отличалась сильным ровным характером и большой привязанностью и верностью по отношению к Паткулю. Чтобы спасти любимого от угрожавшей ему опасности, она, не задумываясь, шла на риск. Когда он в 1694 году отъехал по делам в Стокгольм, то она часто писала ему нежные письма, на которые Паткуль в самых нежных тонах отвечал ей.

В Риге ползли слухи, что тёплые чувства к Гертруде испытывал ещё один мужчина, носивший фамилию… Хастфер. Да-да, воздыхателем юной рентмейстерской дочки был не кто иной, как сам генерал-губернатор Лифляндии. Это ещё одна ниточка, странно связавшая барона Паткуля с человеком, сыгравшим в его судьбе не последнюю роль.

Якоб Йохан Хастфер (1647—1695), губернатор Лифляндии с 1687 по 1695 год.

Согласно более поздним слухам, Гертруда фон Линденштерн генерал-губернатору предпочла капитана – отсюда та неприязнь, которая возникла потом между обоими влюблёнными. О превратностях этого любовного треугольника известно очень мало. Последнее прямое упоминание об этом мы находим уже после смерти Паткуля, в воспоминаниях шведского пастора Хагена, причастившего его накануне казни. Затронув в разговоре имя Хастфера, Паткуль якобы сказал Хагену: «Поскольку мы с ним разошлись из-за одной особы женского пола, которую оба любили, то он начал меня с того же часа преследовать и стал самым ярым моим врагом в лифляндском деле».

Паткуль был искусным мистификатором, но вряд ли он занимался этим искусством за несколько часов до смерти. Так что в данном случае ему, пожалуй, можно верить.

Но вернёмся к армейской службе Паткуля.

Где-то через год, осенью 1688 года, его подчинённый лейтенант Вэссман заявил на своего начальника в трибунал жалобу. Согласно показаниям лейтенанта, тот грубо нарушал устав службы, избивал рядовых солдат и задерживал им жалованье. Жалобу лейтенанта подписала чуть ли не вся рота Паткуля. Но Паткуль нисколько не пострадал: в шведской армии была жёсткая дисциплина, действия Вэссмана трибунал расценил как групповое неповиновение, чуть ли не бунт и строго осудил его. Если Паткуль радовался такому исходу, то не долго: скоро он сам окажется в положении Вэссмана и узнает всю глубину унижения, в которое поставит его служба.

Полковник Йохан фон Кампенхаузен, командовавший эстонским полком, с самого начала был против кандидатуры Паткуля на должность командира роты, но был вынужден уступить под нажимом всесильного патрона полка генерал-губернатора Хастфера. Поведение капитана не вызывало у полковника приятных эмоций, и к лету 1689 года между ними произошло первое открытое столкновение. Немец фон Кампенхаузен, родившийся в Швеции и получивший дворянство всего лишь в каком-то 1675 году, в глазах потомственного рыцаря Паткуля был выскочкой и плебеем. Не будучи обременённым сдержанностью, Паткуль открыто высказывал своё презрительное отношение к начальнику. Кампенхаузен, со своей стороны, тоже делал всё, чтобы служба капитану не казалась мёдом.

В конце концов, Паткуль не выдержал и подал на Кампенхаузена жалобу исполнявшему обязанности губернатора барону Эрику Соопу (Хастфер был в отлучке). В жалобе командир роты написал, что подвергается со стороны командира полка несправедливому преследованию, и что если ему и дальше придётся терпеть такое положение, то считает дальнейшее служение королю несовместимым с честью. Вице-губернатор Сооп был бледной фигурой на фоне своего начальника Хастфера. Робкий, осторожный администратор, он, судя по всему, не принял никаких радикальных мер по жалобе Паткуля, и положил её под сукно. Дело затягивалось и покрывалось пылью. Чем бы всё это закончилось, сказать трудно, но тут события вокруг Паткуля развернулись таким образом, что столкновение с Кампенхаузеном отступило на задний план. Паткуль стоял на пороге большой политики и уже больше не принадлежал самому себе. Политика оказалась его настоящим призванием.

«Компетентный и проницательный, бесцеремонный, беззастенчивый и неустрашимый, ловкий стилист и учёный юрист, полный неиссякаемой энергии и активности, упрямо цепляющийся за всё, что считал правым или целесообразным, он был словно создан для захватывающих и опасных игр большой политики», – пишет Х. Хорнборг в своей книге «Заговорщик Йохан Рейнхольд Паткуль» и замечает, что внешним толчком для новой и последней страсти лифляндца в первую очередь послужили постоянная неустроенность жизни, надвигающаяся редукция имений и несправедливое отношение шведов к отцу.