Термитник 2 – роман в штрихах

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Л.Н. Григорьева, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

1. Вертолёт

Она боялась вертолётов. Но полюбила молодого вертолётчика. И даже вышла за него замуж. Но ненадолго. Потому что он всё-таки врезался однажды в чукотскую сопку. Летом. Когда в тундре стояло туманное марево от тлеющих под травяным покровом низовых устойчивых пожаров. И зачем было затевать эту любовь, эту свадьбу, на которой гулял весь золотой прииск, если эта вертлявая железная стрекоза потеряла управление и рухнула в чукотское редколесье среди круглых сопок, напоминающих с высоты небритые мужские подбородки.

У них и медовый месяц ещё не закончился. Потому что не закончился сезон золотодобычи. Отпуск им полагался сразу за три года на шесть месяцев, но чуть позже, когда речки Кепервеем и Лёльвыргыргын уйдут под лёд и старатели закроют свои артели. Собирались в Гагры к его армянской родне. Времена-то были мирные, застойные, благословенные, полузабытые теперь времена… Людмила была на дежурстве в медпункте, когда к ней прибежал дружок мужа, рыжий Жорик, и сообщил невозможное. И она словно окаменела. Словно стеклянные стены воздвиглись между нею и миром: всё видела, но ничего не слышала. И ничего не ощущала. Потом, уже через много лет, она вышла замуж за хирурга и, как ни странно, оказалась с ним в Гаграх, где он день и ночь оперировал раненых, которых свозили чуть ли не грузовиками с линии фронта, а она пролегала прямо у черты морского прибоя или по цветущим в эту пору зарослям в горах и предгорьях Кавказа. Людмила была уже операционной медсестрой высшей квалификации, но и у неё нервы сдавали от круглосуточной жатвы смерти в этих райских местах, где когда-то у неё должен был состояться медовый месяц с её первым мужем Гагиком Качаряном. Ночевали медики тут же, в бывшем партийном санатории, где развернулся полевой госпиталь для всех без исключения конфликтующих сторон. И когда над санаторием стал кружиться вертолёт без опознавательных знаков, испугалась только Людмила. Потому что она не любила вертолёты.

Остальные испугаться не успели.

2. Бабочки и жучки

Бывало, как прицепится к ней мужик, так и тащится потом, как порожний прицеп. Тарахтит по колдобинам её судьбы, гремит бортами кузова. А отцепить жалко. В этом прицепе, глядь-поглядь, уже и поклажа житейская накопилась. Жалко бросить-то, в дальней дороге любая рухлядь может пригодиться. Вот хоть взять эту кошму из верблюжьей шерсти. Когда и зачем он её привез в дом, сейчас уж и не вспомнить. Такую хоть в степи постели, ею же и укройся – так ни одна змея не заползёт, не тронет. К чему это она… ах, да. Режиссёр он был. Как раз про казахские степи кино снимал. Байконур этот всем известный. И вот кошма эта на память осталась. На дачу отвезли. Говорят, в Подмосковье нашествие гадюк невиданное. Люди из полей ушли. Не сеют, не жнут. Вот змеи и расплодились. Ну, хоть что-то живое в природе зашевелилось. А то этим летом ни пчёл, ни шмелей, ни стрекоз, ни кузнечиков. Из птиц одни трясогузки. Ни дятла не слышно, ни кукушки. Даже лягушки молчат. Словно вымерли все. Комаров и тех поубавилось. Погибель, мор на всё живое, говорят, от вышек этих 5G. Вирусы новые расплодились. Врачи управы на них никак на найдут. Президенты по бункерам попрятались, управляют странами виртуально и дистанционно. Бодрятся, словно по три жизни у каждого. Вон, даже божьи коровки и те исчезли! А человек, выходит, живуч. Никаким мором его не возьмёшь. Только юмором. Хоть и не до смеха вроде бы, а смехачи и юмористы давно стали миллионерами. Антиквариат скупают и недвижимость от нечего делать, и некуда деньги девать. А как хорошо всё начиналось: в гостях у подруги, в центре Москвы, на высоком этаже. Зацепился он за неё глазом. Уехали оттуда вместе. А душа всё равно не на месте. Увядает, что ли, не только природа. Ведь жалко даже не то, что умрём, а что, может быть, все поголовно вымрем! Как бабочки и жучки.

3. Таёжная рапсодия

Как судьба её ни крутит, а она выкручивается. Порой она какие-то позиции сдаёт, но не сдаётся. Даже её имя Нина рифмовалось с пианино! С тем самым, что с детства у деда видела и на котором первые уроки музыки брала. О, дед тогда был в фаворе. Композитор и первый среди малых народов России классический музыкант, которого на собачьей и оленьей упряжке отец возил из стойбища в районную музыкальную школу по морозу за пятьдесят. Это потом уже в областной город его взяли, как особо одаренного, в музыкальный интернат. Но там не было пианино. Только духовые и ударные. Готовили там музыкантов духового оркестра. Для городских праздников и мероприятий. Не до Моцарта тут. Ишь, концерт для фортепьяно с оркестром! Чего захотели! Не знали они, что отцу мальчика, как отличнику оленеводства, подарили первый в области транзистор, по которому пацанёнок и услышал однажды 21-ый концерт Моцарта. И словно заболел. Искал потом все фортепьянные концерты по всем диапазонам. Отец мальчишки тогда продал двух оленьих важенок соседям и отвёз его в Москву. Вот, сказал, самородок. Проверьте. А мальчонка в меховом комбинезоне как увидел рояль, задрожал весь и сыграл им Моцарта. Без нот. По памяти. Всю фортепьянную партию 21-ого концерта, восполняя отсутствие оркестра горловым таёжным пением. И вот теперь она, Нина, приехавшая на похороны деда из Германии, должна смириться с тем, что семья её сестры выставила старое дедушкино пианино в питерский двор-колодец как ненужный хлам. То, что меховые художественные панно на шаманские темы давно у них моль съела, Нина ещё могла понять. Но пианино! Это же реликвия! Для музея!

«Ну и где этот музей? – ехидно спросила сестра. – И где его «Таёжная рапсодия»? Последнее исполнение 30 лет назад было!» Какая жестокость… бездушие… глупость… Не может Нина забрать пианино в своё социальное жилье в Мюнхене. Негде ставить. А вот семья сестры сумела оставить за собой все сто пятьдесят метров дедовской лауреатской квартиры на Литейном. Эх… опять… горе не горе, а проблемы лишние ей ни к чему. В той социалке муж обездвиженный после инсульта лежит. Соцработники ходят. Дома Нине инструмент не нужен, она балетный концертмейстер высокого класса. Для неё в балетных студиях инструмент всегда готов. Но это дедушкино пианино было его первой покупкой, с первого его гонорара за детскую оперу «Лес и Лис». Её сравнивали тогда с «Петя и Волк» Прокофьева, не иначе. И вот этот бывший домашний полубожок, с облупившейся лакировкой, выброшен равнодушной к музыке роднёй, у которой словно стёрта плата родовой памяти! Ладно бы родовой. Исторической. «Таёжная рапсодия» для органа с оркестром тоже классика. Да, пока что она в резерве, но Нина, как музыкант, понимает, что будет ренессанс, будет. Вон, Баха двести лет не исполняли. А сейчас куда без него?

Что делать… что делать… Как что? И она купила в автомобильном салоне большой плотный чехол для легковой машины и для начала укутала пианино от злого осеннего питерского дождя. И заказала грузовой контейнер до Германии. В лоджию поставят инструмент. Выкинут диван и поставят. Потому что она – Нина. У неё даже имя рифмуется с музыкой, которую так любил её дед – мальчик из оленьего стойбища, в медвежьих унтах и меховой кухлянке…

4. Родная вода

Она долго искала свою воду. Почти всю жизнь. В детстве она чуть не утонула в маленькой речке Деркуль с быстрым течением и густыми зарослями по берегам, известной своими коварными водоворотами даже по мелководью. Еле откачали. И вот уже подростком отправили её родители на летние каникулы в дорогую летнюю школу в Англии. По выходным их возили на экскурсии. И как-то привезли в знаменитое Ваверлейское аббатство, от которого остались, правда, одни руины со времён Генриха Восьмого, когда народ с радостью крушил католические монастыри и храмы, растаскивая добротные камни себе на строения. Так говорил преподаватель, устраивая своих шустрых и многоязыких учеников на ланч на берегу узкой и быстрой речки Вэй. Ларочка легла на живот в глубокую траву, у самой воды. Есть ей не хотелось, и она засмотрелась на воду, в которой плескались, извиваясь, длинные стебли незнакомой травы. Вода в речке была цвета тёмного бутылочного стекла. Она даже на вид была холодной. Озноб пробрал девочку до костей. Ей показалось, что именно в такой речке и утопилась Офелия. И тяжёлая холодная вода повлекла, понесла её лёгкое тело вниз по течению, как на картине Милле. «А вода-то чужая, – поняла Лара. – Чужая вода. И холодная. В Деркуле была теплее, прозрачнее и словно бы роднее… такой больше нигде нет». И когда через много лет они большой молодой компанией поехали на вёсельных лодках в заросшие камышом и высоким осотом плавни Днепра под Херсоном, она была уже замужем. Именно на родину мужа они и приехали в свой медовый месяц. Пикник проходил на песчаной отмели. Вступив в днепровскую воду, Ларочка вдруг поняла, что она узнаваемо тёплая. А не такая ознобная, как в Волге, в которой она пыталась искупаться, когда была на практике в Казани. Вспомнилась и чужая английская речка, в которой тогда просто-таки окоченели опущенные в неё ладони. Ларочке захотелось настоящего, родного, даже скорее родственного тепла, и она пошла одна по теплой и ласковой воде отмели, всё более отдаляясь от компании. Ей казалось, что она наконец-то дома, что она нашла свою воду. Песок под ступнями шевелился как живой, а вода всё никак не прибывала и была чуть выше её коленей. Молодой муж оглянулся на Лару, только когда услышал её странный пронзительный крик. Да и вся компания разом уставилась на далёкую фигурку Лары, которую уже по пояс затянуло, по всей вероятности, в песчаную яму, каковых на лиманах всегда великое множество. Живые, зыбучие пески были особенностью этого залива. И друзья, и подруги мужа должны были бы предупредить гостью об этом. Да вот, видимо, не успели. Бежать к ней, увязая во влажном песке по колено, было совершенно бесполезно. Местные это хорошо знали. И теперь с ужасом и отчаянием наблюдали, как их гостью затягивает влажный песчаный водоворот и с головой накрывает не то чужая, не то и правда родная, знакомая с детства вода.

5. Наслаждение наваждением

Телефон бодро звякнул. Значит пришло письмо на электронную почту. «От Путина, наверное», – подумал Роман. И заторопился открыть текст, но старый смартфон заупрямился и заявил, что батарейки сели. Вот так всегда, не вовремя. А ведь ему ещё нужно дописать очередную эпистолу в стихах. Как раз цепкая рифма просто сама напрашивается в текст! И он открыл большую амбарную тетрадь, почти всю исписанную мелким, но чётким почерком – в столбик. И началась работа, сравнимая разве что только со сладострастным домогательством любовного объекта. Глаза его загорелись нездешним огнём, кровь прилила к голове, бледные щёки, давно не видавшие солнца, покрылись молодым румянцем. Он явно наслаждался вновь нахлынувшим поэтическим наваждением.

Кандидат медицинских наук Роман Шебалин давно уволился из лаборатории методов самолечения, которую сам же некогда и основал. Время от времени он давал на дому платные консультации тем, кто ещё помнил расцвет его учения о саморегуляции процессов старения в организме. Его книга «Исцелися сам» разошлась в конце 80-х миллионным тиражом. Тогда ещё государственные издательства платили потиражные. И он смог купить на эти деньги хорошую квартиру в добротном кооперативном доме у парка Сокольники. О том, как он перевоплотился из хорошего учёного в посредственного рифмоплёта, он вспоминал неохотно. Но чётко знал, что пишет ничуть не хуже всех этих членистоногих… членов СП! Откуда что берётся – словно диктует кто! Морок стихосложения накрыл его однажды с головой, когда он учился в аспирантуре и был влюблён в маленькую и лёгкую, как бабочка, Оленьку Смолянинову, юную поэтессу с филфака. Как приворожённый таскался за ней повсюду, в основном на поэтические вечера и ночные балдёжные чтения – бесконечные токования молодых стихотворцев. Много их тогда развелось в столице. Их не печатали, не издавали, и вся их молодая энергия, подогретая дешёвым алкоголем, выливалась в страстные, почти шаманские поэтические камлания. Он чуть было не провалил защиту кандидатской, но прекратить посещать эти толковища было уже свыше его сил. «А ведь я тоже так могу писать, – сказал он однажды Ольге. – Это же совсем нетрудно!» И к её ужасу стал в позу и прочёл свой первый опус. Он закатывал глаза, подвывал и раскачивался, совсем как влюблённый крокодил из мультика «Мой зелёный крокодил»: «Бубубу бубу бубу бу. Бубубу бубу бубу!» Они стали видеться всё реже. Но охлаждение чувств не охладило его страсти к борзописанию. Тексты становились всё длиннее. Он заполнял ими от руки большие амбарные тетради, найденные некогда на отцовской даче. Пристроить это в печать не представлялось возможным. Но удовольствие от самого процесса написания перекрывало все издержки. Ещё бы! Ведь с приходом Путина к власти у этого неостановимого творческого процесса появилась и сверхзадача.

Он стал писать адресно поучительные и наставительные поэмы и оды, в которых давал Государю советы по благоустройству вверенной ему державы. Переписывал их красивым почерком от руки и высылал заказным письмом в приёмную Гаранта Конституции. Вечерами он, всегда волнуюсь, включал новости и жадно ловил все президентские указы, наказы и поручения царедворцам. Потом звонил по скайпу Ольге в Германию и радостно сообщал: «Ну что я тебе говорил! Он любит поэзию, он прочёл мои письма! Он внял моим советам! Уже почти подготовил указ, прямо как по-писаному. Какой-какой… О сбережении народа, например. Я в пяти поэмах ему об этом писал. И вот результат». Ольга, жалея его, поддакивала. Сама она давно уже ни о каком народе не думала и давно ничего не писала. Тем более президенту Путину.

6. Дебора

«Это моя новая подружка, – сказал отец, – она теперь будет жить с нами. Запомни, её зовут Дебора. И хоть она не говорит по-русски, кое-что понимает. Не забывай об этом, когда будешь песенки свои распевать! Рифмуй там поосторожнее. Не так как с Рианой было. Риана – три стакана… Она ведь не так много пила. Обиделась». Отец вышел, а девочка внутренне сжалась. Ей не понравилось имя: какие-то дебри мёртвых сухих деревьев… Дебора из тёмного бора… ну, жить так жить. Дом большой. Наушники у Лизоньки новые, беспроводные. Она не услышит ничего, кроме музыки, как бы они ни бесновались, ни стонали и ни повизгивали ночью в семейной спальне на третьем этаже. Дебора – много ора… Но в десять лет настроение меняется быстро. И девочка, похожая на солнечный зайчик, поскакала по дорожке сада, напевая любимое: «Мой Лизочек так уж мал, так уж мал, что из листика сирени сделал зонтик он для тени и гулял, и гулял…» Она всегда хотела быть маленькой-маленькой, чтобы отец легко её подбрасывал до потолка, чтобы тихо крался в её спальню, старался не разбудить, проверяя, спит ли его единственное сокровище, надёжно ли укрыто от внешних бурь. Лиза знала, что любил он её больше всех на свете. Но десятым чутьём понимала, что она когда-нибудь вырастет и он перестанет её беречь. И перестанет прогонять этих его подружек по любому, самому невинному, детскому, но всегда с лукавой подоплёкой, оговору. Этакий наивный стишок: Варвара нам не пара… Лена – волосы из сена… Раиса – плохая актриса… Шура – набитая дура… И тогда кто-нибудь из них тут останется навсегда и станет её мачехой, которая изведет её насмерть, как Крошечку-Хаврошечку, или отведёт в зимний лес к волкам голодным, как сиротку Настеньку. Все сказки говорили о том, что мачеха – это злая и корыстная ведьма. А мама любила ей читать именно такие сказки до самой своей смерти три года назад. Как чувствовала, как знала, пугала словом мачеха. Скачи, скачи, солнечный зайчик, пока падчерицей не стала. И тут внезапно Лизонька наткнулась, как на пику, на острый и беспощадный взгляд Деборы… из-за забора. А за забором был густой лес. И там сгущалась тьма.

7. Гнездо охотника

– Зонтик возьми! Смотри под ноги, когда из подъезда выходишь, там скользко после дождя. И не сиди на холодном. Как где, на лавочке с соседками. Не цепляйся за них языком. И вообще, мам, береги себя. Нет, тут не так жарко, мам. Это же Центральная Африка. Тут и засухи редко бывают. Тут реки, озёра, водопады. Саванна, одним словом. Нет, слоны нам не досаждают больше. Наши охотничьи гнёзда тут намного выше, чем были в Гвинее. И обезьяны ружья и смартфоны не крадут. Тут не Камбоджа. Ну ты же знаешь, что проводники у нас надёжные. Их нам Пашка Гусев по наследству передал. Проплачены давно. Тут целая деревня от нас кормится. Детей вон даже в город отправили учиться. Мы фонд для них создали. Не-е, мам… не боись… прививки сделали, успели. Охота пуще неволи, ты же знаешь. Не могу тебе сказать точно, но леопарда разрешили вроде бы. Одного на всех. Уж кому из нас достанется. Всё, пора на ночёвку. Вон этот чумазый уже лестницу висячую сбросил. Да высокое дерево, выше некуда! Только вот вроде бы тропа слоновья рядом. Бывало, как начнут о стволы чесаться, так жалеешь, что не птица и взлететь из гнезда не можешь! А только вниз, как перезрелая груша. Да шучу я, мам. Шучу. Позвоню завтра уже. Ты там береги себя, ладно?

И он стал подниматься по лестнице, сплетённой из лианы, вдоль гладкого высокого ствола, увенчанного густой кроной. Проводник уже протянул ему руку, когда мощный прыжок самки леопарда сбросил проводника вниз с высоты не менее чем пятиэтажки. И наш большой охотник до экзотической охоты беспомощно повис на полуоборвавшейся, болтающейся взад-вперёд лёгкой лестнице. И что там теперь будет в кроне: гнездо охотника или гнездо молодой матери с двумя хищными детками – никто не смог бы достоверно и точно ответить. Но сквозь паническую атаку одна внятная мысль всё же пробилась в сознание: как же теперь мама… что с ней будет, если его не спасут, не успеют… сотоварищи по охоте…

8. Вулканический пепел

«Я не буду сидеть в этом кресле! Я не буду сидеть в этом кресле!» – пронзительный детский голосок взял самые высокие ноты из всех возможных. «Я не буду сидеть у окна! Хочу посерединке!» И Лола оглянулась без всякой досады, из чистого любопытства. Сзади них в самолётном кресле буквально утопала малышка лет пяти. А справа и слева от неё сидели родители, красные от волнения. Видно было, что это поздний ребёнок. И громоздкий папа с бычьей накачанной шеей и золотой массивной цепью на ней с лёгкостью считывался, как мужик с ярким, возможно, даже бандитским прошлым. И мама ему под стать – большая и сильная, с крупными чертами волевого лица. Такая уж точно дождётся мужа из тюрьмы, если он там окажется. Трудное счастье, одним словом. И вот в награду такое ангелоподобное дитя с золотыми кудряшками и железным характером. Ясно было, что девчушка при надобности скручивает родителей в жгут и повелевает ими с врождёнными навыками маленькой королевы или скорее маленькой разбойницы из сказки Андерсена. Неуместная жалость к родителям стала для Лолы неожиданностью. Ведь какое ей дело, по сути, до этой случайно встреченой семьи? Со своей бы разобралась.

Летели они с мужем тогда из Иордании совсем не туда, куда им было надо, из-за исландского вулкана Эйяфьятлайокюдль, указавшего человечеству его место, по-тюремному говоря, «у параши». Чтобы ясно стало, кто в доме хозяин. Но уж точно – не человек. Вот и у них пропали билеты в Дублин, который уже две недели не принимал самолёты. Пришлось лететь в Москву, пока она не закрылась. А всё уже шло к этому. Самолетный сон дело святое. Но яростное и звонкое восклицание малышки спугнуло дрёму. И показалась вдруг Лоле, что она однажды изменила себе на каком-то повороте судьбы и поэтому давно сидит «не в своём кресле». Отсюда и все мучившие её давно проблемы. Нельзя, нельзя соглашаться с чужим напором, если внутри словно сквознячок холодный веет. И тут же одёрнула себя: а как же тогда христианское смирение. Ну, а если оно не всегда во благо? Священника нужно спросить, подумала она, засыпая. И тут самолёт тряхнуло, и он провалился вниз – тяжело, глубоко и внезапно. Словно в воздушную яму попали! Давно ничего подобного не случается с реактивными лайнерами нового поколения. А кто сказал, что это новый Боинг? Это «левый» рейс маленькой российской компании, набитый под завязку. Самовывоз в родную страну застрявших из-за выбросов вулкана людей. Жертвы вулканического пепла. Самолёт летел уже над Чёрным морем, но вокруг него вдруг сгустился нехороший лиловый сумрак, лайнер вошёл в облако мелких и колких частиц, бьющих по фюзеляжу подобно ледяному граду. Потому его и трясло, как погремушку с сухим горохом. По спине Лолы пробежали мурашки. Она невольно оглянулась, словно ища поддержки и опоры у окружающих. Девочка спала, но держала при этом за руку и мать, и отца, словно проверяя надёжность своей защиты от всех бед. Ну вот что может нехорошего случиться с таким ребёнком, подумала Лола. Ведь создал же Господь это реактивное и дивное дитя. И, может, теперь захочет, если он и вправду Создатель всего живого, вырастить её из человечка в человека. И посмотреть, что из этого его замысла произрастёт. Так что пусть самолёт и трясёт, и швыряет, пусть он трещит по всем швам, нужно довериться Богу и спокойно уснуть, как это славное дитя, дарованное пожившей и явно нагрешившей паре. Смириться нужно. Расслабиться и уснуть. Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать…

9. Поминки

«Ну, она сначала вышла замуж за «европейскую семью». Потом напросилась с ним в Америку. А там у него социальное жильё! Всё равно не отступилась. Говорила: лучше я буду нищая в Америке, чем богатая в вашей Риге! Жизнь уж очень любила, чтоб всегда на людях. Чтобы вокруг всё кипело, чтобы был большой город, культура, кино, кафе. А потом поняла, что ей нужен молодой. Такой – с рюкзаком и в горы! Чтоб за собой тянул, а не за ней тащился. В общем, поняла она: её муж сейчас ещё в школу ходит, догнать её должен. Непоседа была ещё та! Аж до Лондона добралась. И хорошо ведь тут устроилась. Он, англичанин этот, её в пабе увидел, в компании. Яркая была. Годы её не погасили. И ведь что странно, богатым вдовцом оказался. Да ещё бездетным! Наследство ей светило огромное после его смерти. И детям, и внукам хватило бы. Звала она их в Лондон, когда мужа не стало. Да они не в мать пошли – не захотели из Риги уезжать. Ну, жила-жила… Кто ж думал, что и она помрёт! А завещания-то и нет. И по британским законам всё богатство – недвижимость, деньги – со временем отойдёт в фонд милосердия. А теперь вот поминки. В Англии не так, как у нас. Могут и просто в паб пойти, чтобы выпить. Могут прямо там, в крематории, с бокалами постоять. Есть там особые комнаты для этого. Скука, в общем. И еды особой нет. Так вот, эта наша покойница была такой энергии, что словно мы её на пенсию провожали, а не в крематорий! Все улыбались, вот ей-богу. Удачно похоронили. Потому что знать надо, к кому обращаться, а то обдерут как липку! Дети эти безмозглые из Риги приехали без копейки. Не думали ни о чём. А как узнали, сколько в Лондоне стоит похоронный этот сервис. Ой-ё-ёй… Но я нашла им, вспомнила одного. На пенсии, правда, он уже, но в этом бизнесе всю жизнь проработал. А теперь все знакомые интересуются: где найти этого благословенного старичка, который так недорого и красиво кремирует. А ему это просто нравится. Он почти волонтёрствует на этих похоронах. Но на поминки не остаётся. Так-то вот…»

10. Чужое кино

Может быть, если бы ей сразу сказали, что это её жизнь и другой не будет, то она бы и прожила её по-другому. А ей все время казалось, что это просто черновик ее жизни, что всё ещё можно будет переписать набело, и потому не пускала глубоко внутрь себя даже довольно переломные события. Ну, например, переезд в Бельгию или учёбу дочери в Париже. А всё потому, что изначально ей хотелось жить в Италии, где всё, буквально всё грело ей душу. И пейзажи, и архитектура, и певучий язык, словно изначально созданный для оперных арий. А она хоть и на любительском уровне, но любила петь. И в юности ходила в оперную студию, и её хвалили за юное, трепетное бельканто. А закончилось это теперь уроками музыки для этих вот местных не пойми кого. Если по самой сути, то кто они – эти бельгийцы? И не французы, и не фламандцы. И еда у них разная, и темпераменты, и языки. Да ей-то какое дело. Надо же что-то делать, пока муж внедряет по всей северной Европе свои инновационные разработки новейших солнечных батарей. Волна у него пошла. Заказы лавиной. Так вот – когда? Когда уже её настоящая жизнь начнётся, а не эта – киношная? – в очередной раз подумала она, выезжая из двойного, просторного гаража, и уже в который раз забывая нажать на дистанционный пульт, чтобы закрыть ворота. Ай, да что тут может случиться в этом тихом городке, где полицейский и пожарник – это один и тот же человек?! Она и соседей-то своих никогда толком не видела. Кто эти люди-невидимки, населяющие маленькие европейские городки, куда даже беженцы по квоте не проникают: некуда их тут расселять, нет никаких общественных зданий и институтов. А дом любой тут и правда – крепость. Из крепкого скального камня, склеенного раствором на чистых европейских яйцах. Нерушимо тут всё. Жаль только, что вымирают, не размножаются ни норманны, ни фламандцы, ни голландцы. Ну, и где тут её место? Кто она тут такая? Сказать – не поверят, что уроки музыки она даёт не детям или школьникам, а старичкам и старушкам! Да, именно они откликнулись на её платное объявление по местному радио FM. Вот и сейчас она ехала в соседний городок к богатой и капризной старушенции лет под девяносто, которая считала, что игра на фортепиано лучшее лекарство от старческого артрита. И таких тут много. Жадных до жизни. Потому что это их жизнь. Они её никогда не меняли и не испытывали на прочность. Просто жили и знали, что это их жизнь, вне всяких сомнений. Надя свернула на дорогу, нырнувшую в густые заросли орешника, и сбросила скорость. Тут и косули, и лоси, и кролики, и фазаны могут выскочить из зарослей. А дорога очень узкая, не рассчитанная на встречное движение. Всюду знаки расставлены, типа: тормози и уступи путь. Местные ей рассказали, что эти деревенские дороги проходят тут по военным фортификационным рвам, проложенным ещё римлянами в древние времена и в Нормандии, и в Бретани, и в самой Британии во времена их владычества. Да ей-то какая разница. Это чужая история. Красивая, но такая чужая для неё жизнь. И эта мысль мешала ей наслаждаться красотой уходящего дня, словно это всё опять не с ней происходило, словно это и не она за рулём юркой машинки, словно это не её так любит муж и не у неё есть взрослая дочь, которая собралась замуж за беженца из Сомали в этом сумасшедшем Париже! Ну, Сорбонна, да, Сорбонна. Но это уже их жизнь: её дочери и этого студента. А вот с ней самой, как она считала, жизнь так и не случилась. А случилось иностранное кино с Жанной Моро или Анни Жирардо в главной роли. А она тут только на подхвате, на втором плане, в эпизодах, которые режиссёр того и гляди вырежет при монтаже картины в её окончательном варианте.