- -
- 100%
- +
1. Как я потерял друга
По субботам в армии был парково-хозяйственный день. Нас выстраивали после зарядки и завтрака в помещении роты в две шеренги, и старшина зычным голосом зачитывал разнарядку на предстоящие хозяйственные работы. Глотка у него луженая, размером с крупнокалиберную гаубицу. С нескончаемым боекомплектом. Гаркнет так, что аккуратно заправленные кровати приходится поправлять. Мертвого поднимет. И отправит в атаку.
Этим и непобедима наша армия.
«Сидоров, Петров идут на работы туда-то!.. А такие-то и такие ‒ сюда-то!..»
Всех свободных от прямых воинских обязанностей распределит, никого не обидит и не забудет.
Нам, солдатам-срочникам, нравились хозяйственные работы. Даже тяжелые. Уставая от армейского однообразия, развлечься, например, рытьем траншеи ‒ целый праздник. Копнул лопатой ‒ подышал свежим воздухом. Кинул земличку ‒ рассказал пару анекдотов. Посмеялся. Всё развлечение.
Есть солдатская присказка по этому поводу, четкая, как математическая формула: два солдата из стройбата заменяют экскаватор!
Хотя… конечно, не два. У нас были такие отличники боевой и политической подготовки, любой из которых в одиночку мог заменить экскаватор!
Рыть траншеи выпадало не часто. Бывало, вместо рытья отправляли на интеллигентные работы: убирать в бане, библиотеке, солдатском кафе или клубе. Тогда поистине был праздник! В бане можешь поплескаться сколько душе угодно, в библиотеке ‒ книгу почитать, вспомнить забытые слова, в кафе ‒ набить утробу до отвала, не спеша, как на гражданке, в клубе ‒ просто поспать. Работать в помещении одно удовольствие: сверху не капает, снизу не холодит. Расслабляешься, как у себя дома, где можно сколько угодно плескаться в ванной, читать книги, есть до отвала и спать, не вздрагивая от крика «подъем».
…В тот день нас, семерых солдат, отправили на работу в клуб. Меня назначили старшим.
Всё бы хорошо, да не попал в мою команду Серёга Колобков, мой земляк и друг с первого дня службы. Мы всегда неразлучны, спим и едим рядом. На двоих делим все радости и тяготы службы.
Колобок был интересным парнем. Он на турнике летал, как воздушный шарик, привязанный веревочкой к перекладине. И сам был похож на колобок ‒ круглый, как шар, с короткими руками и ногами. Удивительный человек. Тяжелый, если его взвешивать на весах, и вместе с тем легкий, как воздух. И глаза у него, как у Колобка, который и от бабушки ушел, и от дедушки, озорные и восторженные. Даже сейчас, когда он, завидуя, грустно смотрел на меня, глаза светились весельем и отвагой.
Но щеки от обиды отвисли ниже скул…
Жаль друга. Что же получается: я буду пузо греть в клубе, а он плац от снега чистить? Несправедливо. Друзья должны делить поровну радости и горести.
У меня были хорошие отношения со старшиной. Мама иногда присылала мне посылки и не скупилась на дефицит, покупаемый в магазине Березка на чеки. Каждую посылку полагалось досматривать.
Поначалу старшина принципиально отказывался от презентов. Я настаивал:
‒ Угощайтесь, товарищ старшина! Всё равно через полчаса ничего не останется.
Он хмурился и качал отрицательно головой. А однажды, перед Новым годом в посылке оказалась бутылка джина с пестрой, красочной этикеткой. В те годы импортное спиртное можно было купить только в спецмагазинах.
‒ Это что такое?! ‒ сказал грозно старшина, откупорил бутылку и понюхал. ‒ Фу! Какая гадость! ‒ поморщился он. ‒ Как только люди такое пьют! Этого я пропустить не могу! Не положено! Пойдем в туалет, выльем!
‒ Товарищ старшина! ‒ взмолился я. ‒ Разве для того эту жидкость изготавливали за тысячи верст, тысячи километров везли сюда, чтобы бесславно слить в солдатский унитаз?
Старшина задумался. Слова были вескими. Вздохнув, он замер в нерешительности.
‒ Мама положила ее лично для вас! ‒ убедительно продолжал я. ‒ Она так в письме и написала: лично старшине. На Новый год.
Наверное, старшина подумал, что нельзя такой дрянью марать унитазы. А может, любопытство взяло верх, решил узнать, как такое люди пьют? Он покряхтел, неуверенно кашлянул и оставил бутылку себе.
Отныне я незаметно оставлял при досмотре какие-нибудь презентики, от которых поблескивал взгляд проверяющего, службу нес исправно и мы подружились.
Поэтому после построения, когда все стали расходиться, я осторожно приоткрыл дверь в каптерку.
‒ Товарищ старшина! Разрешите обратиться? ‒ выпалил я на пороге, вытягиваясь по стойке «смирно», всем видом изображая послушание.
‒ Давай!
‒ Нельзя ли переиграть: Колобкова в мою команду, а из моей команды кого-нибудь вместо него?
Старшина посмотрел на меня рассержено. Пересматривать приказы в армии не принято. Распоряжение командира святое и не обсуждается. Я подумал: сейчас пошлёт куда-нибудь подальше…
Но он вдруг молча встал, молча вышел из каптерки и крикнул своим калибром:
‒ Колобков! В его команду. А ты,‒ ткнул пальцем в первого попавшего солдата,‒ вместо него. ‒ И, не глядя на меня, зашел обратно в каптерку.
Глаза Колобка не просто засветились счастьем, они у него и так постоянно светились, а изрыгнули сноп веселых искр.
‒ Ты настоящий друг, зёма! ‒ затараторил он благодарно.
‒ Брось ты эти благодарности! ‒ отмахнулся я. ‒ Дружба дело святое!
…Предвкушая сладостно текущий день, мы прибыли по месту дислокации веселые и довольные выпавшей удачей.
Зав.клубом, жена офицера из соседней роты, смерив нас всех оценивающим взглядом, быстро обрисовала объем работ, сердечно пожелала успехов и ушла домой.
А мы с наслаждением начали драить полы…
Клуб был небольшой. Небольшой объем работ вдохновлял нас, и к обеду работа была закончена.
По армейским законам я, как старший команды, должен сразу же отправиться к командиру и доложить о выполненном задании. И попросить дополнительное. Командир (они у нас люди отзывчивые) обязательно найдет новое. Но в жизни всё было несколько иначе. Мы подчинялись заветам народной мудрости, которая гласит: не лезь начальству на глаза, у него и без тебя забот хватает. Какой же солдат будет путаться у командира под ногами? Дайте, мол, мне непосильную работенку, а то я еще не смертельно устал. Явных идиотов в армию не берут. Чем дальше командир, тем спокойнее солдату. И я вам открою еще одну тайну: не только солдату, но и командиру. Когда мы на далеком расстоянии друг от друга, мы расслабляемся.
И моя команда тотчас начала расслабляться, расползаясь по углам, ища пригодные места для сна.
Как всегда из-за нашего разгильдяйства далеко никто не уполз. Один на подоконнике пристроился, другой на старых, полуразвалившихся стульях в гардеробе, остальные ‒ на банкетках в холле. Все залегли на виду у главного входа. Заснули сразу. Еще когда ползли.
‒ Гвардейцы! ‒ пытался я расшевелить товарищей. ‒ Вы что, страх потеряли? Развалились на виду. Спрячьтесь куда-нибудь. Тут полно закоулков. Из офицеров кто-нибудь зайдет ‒ заработаете наряды вне очереди.
Мне не вняли. Зазвучал классический концерт ‒ хоровой храп с различными переливами. «Солисты» были в экстазе. Все предательски забыли, что спать в армии разрешается лишь по команде командира и, если ты уснул невзначай и не вовремя, необходима маскировка.
Сон ‒ самое священное в солдатской жизни. Солдат может спать как угодно, где угодно и сколько угодно, в любое время суток. Ему ничего не стоит заснуть лежа, сидя, маршируя в строю и даже на бегу. Если его подвесить за ноги, как летучую мышь, он и в таком положении наперекор природе будет спать с наслаждением. Сильнее сна бывает только патриотизм, дурость и обед. Самая большая мечта солдата-срочника: уснуть после присяги и проснуться в строю, когда тебе объявляют о дембеле. И чтобы никто за это время не будил. Солдат спит, а служба-то идет! Вот в чем мудрость. К тому же, солдат не просто спит ‒ во сне он живет дома. То мама ему приснится, то родной дом, то любимая девушка, которую он обнимает, как соседа по кровати, то пацаны. Во сне он превращается в экстрасенса: и поговорит с ними в промежутках между храпом и они ему что-нибудь расскажут. Заснуть в армии то же, что верующему попасть в рай.
Словом, не захотел я предавать товарищей, разрушать святое. Я тоже был молодым организмом, стремящимся поспать. Но поступил благоразумно. Отыскал кладовку среди подсобных помещений клуба в самом дальнем углу, где меня днем с огнем никто не сыщет.
«Тут лежать, ‒ подумал я, засыпая на каких-то мягких мешках, ‒ настоящее блаженство, а эти, бестолковые, такие неудобные места выбрали!»
Поспать удалось недолго. Не успел я увидеть во сне маму и родной дом, ‒ гром по всему клубу, будто крыша обвалилась, ‒ зычный голос старшины. Стекла в окнах задребезжали: ба-бах ‒ рванула гаубица:
‒ А-а! Спите!.. Подъем!
Меня словно воздушная волна от выстрела этой гаубицы подкинула с лежанки. Я припал к двери. В лоб больно врезалась какая-то железная штуковина.
В холле, вытянувшись по стойке «смирно», стояли в одной шеренге шесть человек. Старшина, а был он под два метра ростом, как ястреб на цыплят, глядел на них сверху вниз. Съежившись от страха, они казались ему по пояс.
‒ Спите?! ‒ страшно вращая глаза, зарычал он.
Молчание.
‒ Не слышу ответа!
‒ Так точно!
‒ Разгильдяи! Ночью спят! Днем спят! По одному наряду вне очереди! Каждому!
Молчание.
‒ Не слышу!
‒ Есть по одному наряду вне очереди!
‒ А теперь: на-п-ра-во! В казарму шагом марш!
Командиры в армии, как боги: только они могут мгновенно возвращать простых смертных из рая на землю.
Демонстрируя строевую выправку, забывшие про сон солдаты, четко повернулись направо. И уже сделали один шаг…
‒ Стой! ‒ крикнул, спохватившись, старшина, останавливая их. ‒ А где этот… седьмой? Вас же семеро было… ‒ вспомнил он.
Молчание.
‒ Я спрашиваю: где седьмой?
Молчание.
‒ Вам что, еще по одному наряду добавить?
Молчание.
‒ Вопрос неясен? Я спрашиваю: где седьмой?
Молчание.
‒ Онемели! Если не скажете, где седьмой, добавлю еще по два наряда.
Молчание.
‒ Вы что?! Оглохли? Да я вас всех в нарядах сгною!
Молчание. Переминаются с ноги на ногу, потупив взоры. Вот она ‒ солдатская взаимовыручка! Ничего нет позорней, чем предать товарища!
Сорокалетний прапорщик был опытным командиром. На редкость мудрым. Он посмотрел в остекленевшие от страха и мутные спросонья глаза ребят и понял: не выдадут.
‒ Ладно, ‒ сказал он, смягчив тон. ‒ Кто скажет, где седьмой, наряда вне очереди не получит. Ясно? Кто смелый честно сказать?
Так устроена армейская жизнь: вышестоящий командир всегда должен знать правду о нижестоящем.
Нависла тревожная тишина. Шестеро молча бурили взглядами пол.
‒ Ну!
Все вздрогнули и вытянулись еще сильней. Вдруг крайний в шеренге, нервно дернувшись всем телом, тихо промямлил, словно кашлянул:
‒ Там он! ‒ И коротко кивнул в мою сторону, словно голова сама дернулась против его желания. Так незаметно кивнул и так невнятно произнес, будто надеялся, что никто не заметит. У испуганных людей всегда смешные и гадкие мысли.
‒ Хоть один честный нашелся! Как звать?
‒ Рядовой Колобков!
‒ Молодец! Объявляю благодарность! ‒ пробасил старшина.
‒ Служу Советскому Союзу! ‒ пробубнил Колобок, растерянно озираясь на товарищей.
‒ А остальные, что ж? Мелкие душонки… Разгильдяя выгораживать? Недотепы! Не проснулись, что ли? Только и умеете…
По глупости или по злому умыслу мы часто поощряем гадкое в человеке. Развиваем мелкие душонки до состояния полного ничтожества. Собственными руками лепим предателей. Его бы на гауптвахту отправить за такое на пятнадцать суток, а ему ‒ благодарность.
У Сереги лицо стало иссиня-красным. Он боязливо уставился в пол, делая вид, что признался под пытками.
Я понял, что пора выбираться из кладовки.
‒ А-а! ‒ встретил меня старшина. ‒ Вот он, самый хитрый! Спал?
‒ Никак нет!
‒ Глаза протри, засоня! А если бы ты военный объект охранял? Всё бы проспал, предатель! Устав не для тебя писан?!
Можно подумать, что в Уставе что-то сказано обо мне!
‒ Так точно! Для меня!
‒ Так чего ты спишь, когда нужно службу нести?
‒ Никак нет! Я не спал!
‒ Три наряда вне очереди!
‒ Так точно! Спал. Есть три наряда вне очереди!
‒ На-п-ра-во! В казарму шагом марш!
Равномерно стуча каблуками, мы поплелись в расположение роты.
‒ Он бы тебя всё равно нашел! ‒ виновато бубнил мне в затылок Колобок пока мы шли в казарму. ‒ От него нигде не спрячешься!
Что я мог сказать ему в ответ? Спасибо, что не дал смалодушничать другим? Повиниться, что сам виноват, взяв его наперекор судьбе с собой? Успокоить, что в армии совесть заменяет Устав?
Было обидно: поступил я мудрее всех, а нарядов получил в три раза больше. Горько от того, что меня не выдал кто-нибудь другой. Я не ощущал ног и не чувствовал строя. Мне казалось: шагаю один и впереди жуткая бездна.
…Всю ночь мы драили полы в казарме. Колобок просыпался иногда ночью, поднимал голову, смотрел на нас озорными, веселыми глазами, вздыхал и тяжело засыпал вновь. Он, явно, переживал за нас.
А я, сжимая из последних сил швабру в руках, думал, вспоминая его жалобные причитания: с кем я завтра смогу поговорить по душам?
Не повезло мне опять. В жизни везет тем, кто правильно кивает головой. Нужно обладать особенным чутьем, чтобы угадывать, когда и в какую сторону кивнуть.
Предать или не предать ‒ природа программирует наши души с рождения. Жаль, что опознавательных знаков на внешности не оставляет. Мы сразу появляемся на свет человеком, который может предать, или человеком, который не может предать. Или самое гнусное, человеком, который может предать, а может и не предать.
Животные устроены проще: они никогда не предают того, кого любят. Люди ‒ фигуры сложнее. Они могут предать любя, по дружбе или ненавидя. Один не устоит перед конфеткой, другой ‒ перед миллионом, третий предает от испуга, четвертый ‒ от отчаяния или зависти, пятый ‒ за дом на берегу моря. У каждого человека свой предел души для предательства. У каждого своя планка и своя мера. Бывают и такие, которые ценят свою честь выше конфетки, страха и дома на берегу моря. Человечища!
Разные рождаются люди…
…А я так и не стал таким мудрым, как наш старшина, и таким умным, как Серега Колобков.
2. На террасе
Я поехал в пригород посмотреть вездеход на колесах, который собрали знакомые ребята, и вспомнил, что в этом поселке у моего школьного друга дача. На обратном пути решил его навестить.
Мы с ним не то, чтобы друзья, ничего нас близко не связывает, кроме далеких школьных шалостей, но детскую дружбу поддерживаем, встречаемся изредка. Однокашники всё же.
Друг встретил меня радостно.
‒ Очень правильно сделал, что заехал. Один сижу. Скучаю. Жена в командировке. Дети своими делами заняты, ‒ объяснил он. ‒ Ты же у меня ни разу не был? Посмотришь, как я живу.
Смотрины ‒ самое ненавистное, что выпадает мне, когда я приезжаю к знакомым на дачу. Вроде бы инспектировать прибыл. Остается достать ведомость и приступить к описи имущества.
«Сейчас начнет хвастаться», ‒ подумал я. Странные люди попадают мне на жизненном пути: одни пытаются выставить напоказ то, чего у них нет, другие, наоборот, прячут и скрывают то, что у них есть.
Но главное, догадался я, что попал вовремя. Приятно угадывать моменты, когда тебе рады. А то иной раз сидишь в гостях и не понимаешь, почему хозяин пританцовывает и стоя, и сидя. И пока поймешь, что у него живот прихватило, он возьмет да и рассердится.
Поначалу мы обошли все дворовые постройки и посадки, где мне продемонстрировали хозяйскую хватку владельцев участка, потом ‒ короткая экскурсия по дому и, наконец, заметив, что я рассеяно созерцаю стены, окна и потолки, предложение:
‒ Давай посидим на террасе, отдохнем, поговорим. На ней уютно. И вечер сегодня замечательный.
Так бы и сразу! Прямо скажу: не интересно мне, сколько и каких яблонь растет у него в саду, сколько яблок и груш он съел в урожайном сезоне, какой высоты у него дом и сколько в нем комнат, дверей и окон. И как в нем прекрасно жить ‒ я тоже не смогу оценить. Ты в нем живешь, ты и радуйся. Зачем обязательно нужно порождать зависть у гостей? Мне интересней, какой высоты ты сам. От этого зависит разговор. Если он нудный, лицемерный и тоскливый, то мне плевать, сколько цветов на клумбе под окнами этого дома.
К друзьям детства заезжаешь прикоснуться к теплоте прошлых лет, посмотреть на облысевшего дядю, застрявшего в памяти мальчишкой, учеником 10 класса, и ощутить необъяснимую тоску по прошлому, которая щекочет где-то внутри и терзает душу: неужели и я таким стал? Ради этого и встречаемся с однокашниками, а не для того, чтобы курятники с яблонями рассматривать.
Мы прошли из гостиной на террасу. Она, действительно, оказалась светлой, уютной: отделана под дерево с резьбой, на стенах светильники как канделябры Х1Х века, стол в старинном стиле, рубленый, тяжеловесный, а вокруг ажурные плетеные кресла.
‒ Сейчас я тебя вином угощу, ‒ говорит мой друг. ‒ У меня вина с предикатом.
‒ С чем? ‒ вздрогнул я.
‒ То есть качественные, ‒ пояснил он.
‒ А-а! Это ладно. А то я бог весть чего подумал.
‒ Не бойся. Не отравлю. Посиди минуту. Я схожу в закрома.
Ушел ненадолго и вернулся с двумя корзинами, в каждой бутылок по 10 вина.
Я догадался, что он прикупил винного зелья на всю оставшуюся жизнь. Это возвышает его в собственных глазах настолько, что хочется, чтоб и в других глазах возвышало на таком же уровне. У меня был похожий знакомый. Он влез в долги, купил дорогой, престижный автомобиль, хотя сам за рулем ездить не умел. Придет раз в месяц в гараж, приобретенный ради этой машины, посмотрит на авто с гордостью и чувствует себя увереннее в жизни: у других нет, а у меня есть.
«Решил или споить меня, или показать на какую широкую ногу тут живут», ‒ пришла мысль.
‒ Ого! Если мы каждую попробуем, я лишусь здоровья минимум на год, ‒ воскликнул я.
‒ Мы будем дегустировать! ‒ улыбнулся друг, принимая мое замечание, как восторг.
Нашел дегустатора! Я в винах разбираюсь, как белый медведь в ананасах. У нас в Сибири нет виноградников. У нас есть опилки. И много. В них я разбираюсь. В знании опилок я любого винодела за пояс заткну.
Мне казалось раньше, что и он такой же. В молодости, помню, портвейн «три семерки» за милую душу употреблял и не кривился. Без всякого предиката. И о вкусе ничего не говорил. Вкус вина в молодости мы и вовсе старались не замечать. Так было приятнее. Когда он успел коллекционные вина полюбить?
В корзинах оказался еще и сыр ‒ разный: с плесенью, с дырочками и без них, коричневатый, желтый и совсем белый. Тоже много. Неужели мне еще сыр придется дегустировать?
‒ Будем пить с сыром, ‒ объявил мой друг, ставя тяжелые корзины на стол. ‒ Хотя некоторые вина из тех, что я принес, с сыром не сочетаются. Я вообще думаю, что с вином ничего не сочетается. Вино нужно пить, не закусывая. Иначе букет вина не понять.
Если рассуждать логично, то закуска с любым спиртным не сочетается. Зачем мы закусываем? Чтобы не пьянеть? Тогда зачем мы пьем?
Я после первой никогда не закусывал, а вторую никогда не пил, если мне не связывали руки и не вливали насильно.
Он еще что-то говорил о сыре и вине, произносил какие-то загадочные слова: бикавер, мерло, пино нуар, кьянти и т.п., а я, удобно устроившись в плетеном кресле, залюбовался тихим остывающим днем, переходящим в вечер.
За кудрявыми яблонями, спускаясь по пологому склону, ослепительно зеленел подстриженный покосом луг, упираясь в небольшую каменистую речушку. А за ней, блестя белыми стволами, начиналась березовая роща. Прямые деревья стояли просторно и величаво, выдавая светлую вековую русскую печаль. И всё это оттенял бирюзовый свод небосклона. И было тихо… Так тихо, что дух захватывало и щемило в груди. Белизна берез усиливала боль. Даже цветастый петух в комфортабельном курятнике молчал, смущенный природным великолепием.
Я словно провалился в облако очаровательной дремы и сквозь нее доносились до меня сухие, будто вывернутые наизнанку, слова друга: аппеласьон, декантация, ассамбляж, фраппирование…
Видимо, после школы он времени даром не терял: столько интересных слов выучил, чтоб выглядеть состоятельным мужиком. Пустое на олигархов равняться! Чем ему сравниться с количеством их денежных знаков? Разве что количеством вирусов, если повезет заразиться гриппом.
‒ Оцени купаж, ‒ приговаривал мой друг, наливая на дно бокала вино. ‒ И не пей глотками, словно у тебя обезвоживание. Вино нужно жевать.
‒ Жевать я его буду, когда оно затвердеет, ‒ отшутился я.
‒ Твердым вино не бывает, ‒ серьезно отреагировал на мою шутку друг и с педантичной рассудительностью продолжал:
‒ Вино бывает жесткое, закрытое, затхлое, зеленое, редуктивное, сложное, тельное, толстое, усталое, с самыми различными ароматами… Вам, темным, не понять.
Где уж нам! Стоит человеку узнать что-нибудь, чего другие не знают, и он сразу же из темного человечка превращается в светлую личность. Задирает нос и думает, что он самый-самый… Кому легче, что он много о винах знает? Никому, кроме него. На меня, например, его знания тоску наводят, будто я сижу на нудной лекции.
‒ Если пить вино глотками, ‒ продолжал мой друг, ‒ ты не поймешь ни вкуса, ни аромата, ни сладости, не полноту вина, не послевкусия…
‒ Я всё понял, господин сомелье! Но не запомнил с первого раза. Ты не мог бы повторить еще раз на диктофон?
‒ Могу, ‒ с готовностью, по-деловому ответил друг.
Я подумал: и вправду же повторит…
Я всегда удивляюсь педантичности людей в тех вопросах, где она становится смешной и мешает нам жить. И необязательности в других.
Помнится, раньше он Агдам от вермута не отличал. Пил и самогон, но предпочитал простую водку. Не любил коньяк и виски, от которых в желудке отрыжка и в кошельке пустота. Насколько я знаю, мой друг впервые увидел, как растет виноград, в зрелом возрасте на Кавказе или в Крыму. Лет в 40 побывал в Болгарии. Тоже мог видеть. Потом разглядывал виноградники в Италии уже лет в 50. Разглядел, видимо, очень пристально. И быстро стал ценителем. Ох, меняются люди! И не поймешь иногда: в какую сторону. Не изменился бы ‒ принес корочку хлеба вместо сыра с плесенью и вспотевшую бутылку водки вместо корзинок с вином. И не пузырился бы бесполезной эрудицией.
‒ Ты стал докой в винных делах! ‒ похвалил я, чтобы разрядить обстановку.
‒ Энолог.
‒ Что?
‒ Так называется специалист виноделия.
‒ О-о!
‒ Попробуй: белое бургундское из Шардоне.
Признаться, полоща рот вином, я не чувствовал такого же восторга, как мой друг. И почему-то было обидно, что он этого не видит.
Всё внимание его сосредоточилось на бутылках. Не замечая моей кислой физиономии, он плескал мне в бокал по одному глотку, горя глазами от вида жидкости, и требовал попробовать. Затем отодвигал бутылку на другой конец стола и доставал очередную из корзины. На столе уже стояло бутылок 10. А во рту у меня стоял такой запах виноградного разнообразия, что начало подташнивать.
‒ А теперь попробуй Олорасо из южной Испании. Чувствуешь, какое терпкое, звонкое? Чувствуешь ореховый привкус?
Какой там привкус! Мои вкусовые анализаторы во рту забили тревогу. Язык покрылся толстым слоем белого налета, как при отравлении. Сознание помутнело, будто я хватанул лишнего. К тому же, я начал ощущать себя дураком. В обществе, где лицемерно, с подчеркнутым превосходством говорят на непонятном тебе языке, чувствуешь себя дремучим болваном: не ясно, где смеяться, где грустить, а где отвечать на оскорбления. Мне всегда становится тяжело на душе, когда из меня насильно достают впечатления. Тебе нравится ‒ ты и пей, и восхищайся! Нет, надо же обязательно породить мою зависть перед своей сказочной коллекцией.
Наверное, он мало плещет мне в бокал?
Я спросил его об этом.
‒ Что ты! ‒ вскричал мой друг. ‒ Вино надо пробовать кончиком языка. А ты говоришь: мало в бокал наливаю. Ты же всю жизнь был трезвенником.
Да, я редко пью водку, виски, коньяк, вино. Не потому ли передо мной так расщедрились?
‒ Издеваешься, ‒ вздохнул я. ‒ Дай нормальный глоток сделать. Я уже кончик языка не ощущаю ‒ онемело всё во рту. От такого извращения у меня скоро начнет болеть голова. Мой организм приучен глотать, что я кладу в рот. Пить кончиком языка то же, что есть одним пальцем.
‒ Как был ты валенком, так и остался! ‒ вырвалось у моего друга.
Беда не в том, что в нашей жизни встречаются валенки. Валенки еще никому не помешали жить, особенно в Сибири. Беда, когда некоторые валенки выдают себя за изящные туфли…