Искатель утраченного тысячелетия
- -
- 100%
- +
– Слушаю вас, дорогая кассирша Серафима Ивановна. Слушаю, – сказал Колокольчиков, звеня над моей головой ножницами.
– Утром приходила одна гражданка. Говорит, уезжаю в Москву. Хочу, чтоб Макар Иванович сделал мне химическую завивку… Зайдет еще раз… Что ей сказать?
– В шестнадцать ноль-ноль – так и передайте: в шестнадцать ноль-ноль Макар Иванович приступит к работе над ее головой.
Ножницы звонко и неистово звякали, летели на простыню волосы…
Скучая, я протянул руку к одеколону на столе у зеркала.
– Прикажете освежить?
– Пожалуйста!
– Вы вздохнули. Знаю! Вам жаль нашего краеведа Савича. Какое-то сообщение имел. А доложить на исполкоме не успел!
– Поразительно! Вам, Макар Иванович, все известно. Поразительно!
– Что поделаешь! Шестьдесят пять лет у парикмахерского станка… Сколько лиц, сколько встреч! И всегда – близость, близость к голове человека. Мудреные и мудрствующие головы, легкомысленные, тяжелые и еще такие, где ветер сквозняки устраивает! Сколько вас прошло передо мной! Вот вы меня только тридцать минут назад узнали, а я уж два месяца как с вами знаком. Приехали вы по делу о сценарии и стали искать здесь следы француза. Впрочем, не мое беспокойство. Операция стрижки вашей головы завершена. Сейчас помоем голову. Серафима Ивановна, где вы? Таз с теплой водой. Прощу… А затем последует операция бритья. Надо положить на рабочее место кремы – предстоит массаж лица. И нужен еще бриолин и фиксатуар для прически.
И Макар Иванович отдернул бархатную штору над проемом двери:
– Серафима Ивановна! Дайте кремы!
Но возглас парикмахера повис в воздухе.
– Странно! Серафима Ивановна! Кассир! Время не ждет! Дайте кремы.
– Ой, беда! – раздался откуда-то издалека надрывный голос. – Крысы!
Из-за бархатной шторы появилась пожилая женщина с взволнованным лицом, с горестным движением рук, перебиравших кончики платка, съезжавшего с головы.
– Крысы, Макар Иванович.
– Какие крысы?
– Съели крысы все кремы!
Макap Иванович за голову схватился:
– Крысы! И откуда они только взялись? Эх, была бы у меня флейта нашего учителя-француза, увел бы я крыс!
– Что! О какой флейте вы говорите? – вскричал я с тоской.
– О флейте француза, обитавшего в нашем городе лет сто назад, – спокойно ответил Колокольчиков.
– Позвольте! Позвольте! Я слышал про флейту француза… Так скажите.
– Вы, конечно, помните, уважаемый клиент, – обратился ко мне Колокольчиков, – предание о флейтисте, который спас некий городок от крыс? Обворожил крыс своей игрой, увел и утопил в местном водоеме. Простите, но почему же вас сей музинструмент так взволновал? Повернитесь. Начнем операцию бритья.
– Макар Иванович, – взмолился я, – что вы знаете…
– Понял! – перебил Колокольчиков, взбивая кисточкой мыльную пену. – Все понятно… Мой внук приехал из Москвы со словом «хобби», что значит увлечение. Страсть. Выходит, что ваше хобби не марки, не этикетки, а флейты. В вашу коллекцию требуется новая флейта. Итак, мое чуткое сердце слышит крик вашего хобби! И даю вам адрес.
– Какой адрес?
– Точный адрес, где вы, пожалуй, купите флейту,
– Какую флейту?
– Вот уж не знаю: альтовая, басовая или пикколо. Но только это вам не простая флейта, а столетняя, то есть древность! Воспламенитесь. Ваша коллекция обогатится редкостной флейтой из Славска.
Я дернулся под простыней: «Может быть, Рамо играл на этой флейте!»
А Колокольчиков намыливал мне шею и говорил:
– Француз пропал, а чудо-флейта досталась его другу, доктору Климову Платону Сергеевичу.
– Он жив?
– Кто?
– Доктор Климов.
– Доктор Климов – это архаизм! Он скончался сто лет назад. А внук его Эдуард Кузьмич, таксист из Москвы, второе лето приезжает в Славск. Дом продает, никак не продаст. Не угодно ли вам купить у него дом, большой фруктовый сад?.. У него же и флейта деда. В наследство досталась. А прозвище его – Обойщик.
– Чье прозвище? Таксиста?
– Да нет же! Деда. Безумного Климова. Доктора… Так и звали его – «Доктор-обойщик». Он то п дело обои…
– Мне нет дела до обоев… до прозвища. А вот адрес таксиста, у которого флейта француза!
– Пушкинская, восемнадцать
НЕОЖИДАННАЯ ПОКУПКА
Вот и Пушкинская, 18.
Скрипучие, полусгнившие ступеньки крыльца. Рядом с крыльцом – две сломанные скамейки. Дверь приоткрыта в сени. Я осторожно шел по покачивающимся доскам сеней. Они были узкие, длинные. Слева – глухая стена, почерневшие бревна, справа – окна в сад, забитые фанерой. Но кое-где еще остались цветные стекла – желтые, синие, зеленые, красные.
Зелень отцветавшего сада беспомощно и одиноко льнула к этим стеклам. Вот и дверь квартиры доктора. Изодранная обивка. На ней еще уцелели четыре позеленевших медных гвоздика, па которых держалась когда-то дощечка с фамилией доктора.
Я на миг задумался.
Здесь, в этом доме, Рамо под фамилией Лорена встречался с доктором Климовым. Здесь, быть может, найду хоть крупицу из жизни Веригина. Последние слова в его дневнике были: «все вспомнил». Но перед отъездом в Россию Веригин не мог не побывать у Ги де Лорена, у Феликса Рамо. Значит, есть надежда…
Я потянул надломанную деревянную ручку звонка. Раздался долгий дребезжащий звук.
Дверь раскрылась. В проеме стоял Эдуард Кузьмич Климов, шофер московского таксомоторного парка, плотный, крепко сбитый человек лет сорока пяти; сандалии на босу ногу, замшевая куртка с длинной «молнией».
– По объявлению пришли? Дом-сад покупать? Иль яблочки нужны?
– Поговорить по совсем иному делу.
– Что ж, раз пришли – так заходите.
Через полутемную прихожую мы вошли в комнату. Она была вся уставлена ящиками с яблоками. В шкафу за стеклом были видны старые медицинские книги и старенький деревянный стетоскоп. На столе – старинный чернильный прибор.
Запах антоновских яблок смешивался здесь с острым запахом мышиного и куриного помета. И едва я сел на одинокий стул, а хозяин – на порванный кожаный диван, как в комнату спокойно вошли цыплята. Они вошли сюда с присущей им серьезностью и стали разбегаться по углам.
– Вот в Москву вместе с яблоками повезу, – пояснил хозяин и принялся их выгонять.
Я ждал.
«Почему вдруг стало скучно на душе?» – спрашивал я себя. И не находил ответа. Может, все дело в застоявшемся запахе, в этой непроветренной комнате? Может, скука пришла вместе с этими цыплятами, которых повезут в Москву на заклание?
Хозяин вернулся. Я рассказал ему, зачем я пришел.
– Не позволю! – крикнул Эдуард Кузьмич. – Что с того, что дед наш дружил с каким-то шалым французом! И сам ошалел, с ума сошел. Да! И ребята по улицам за ним гонялись, кричали: «Доктор-обойщик!» Но зачем же наш семейный позор в кино выводить? Не позволю!
И с этими словами он резко потянул снизу вверх «молнию»-змейку на своей светло-коричневой щегольской куртке. Как бы зашил себя наглухо. Минутное молчание. А затем он снова повторил, но повторил спокойно, тихо и раздельно, по слогам:
– Не поз-во-ля-ю…
И осторожно, медленно потянул змейку на куртке сверху вниз. Словно расшил себя – открыл для дальнейшего отпора.
И тщетно просил я Эдуарда Кузьмича рассказать о семейном предании Климовых – о флейте француза.
– Такой фильм про вашего деда, доктора Климова, снимет черноту этого прозвища, – доказывал я. – Фильм раскроет суть его поведения…
– Оставьте, гражданин, баюкать своими байками! – отмахивался от моих слов Эдуард Кузьмич.
– Но я поверну сюжет про вашего деда!
– Эх вы, а еще москвич!.. «Поверну, поверну»! Как ни поворачивай, а позор останется. Я думал, вы пришли дом с садом покупать, а он то да се… рассказ… сценарий… флейта француза… Да, мой дед доктор Климов с ума сошел. И бабка моя с детьми сбежала от него, как он с французом стал возиться. Из-за этого прозйища мои тетки замуж не вышли – вековушками остались. Никто с обойщиковыми породниться не захотел. Как прилипло это прозвище к нашему роду, так и не отлипнет. Тут, в Славске, считают, что и я псих по наследству, И дом этот тоже обзывают обойщиковым. Потому его здешние жители и не покупают. А вы еще: фильм… экран… А коль начнете это дело, напишу куда надо!
– Но, Эдуард Кузьмич, поймите!..
– Все понял! И знайте: потащу в суд всякого, кто слово пикнет про наш семейный позор!
Таксист мрачно вздернул «молнию»-змейку на половину куртки. Я молчал.
– Вот вы сами сказали, – заговорил он поспокойнее, – в парикмахерской, мол, вам доложили, что деду моему припаяли прозвище Обойщик. Вы думаете как, зря, что ль, народ прозвища дает? Пройдите за мной.
Таксист прошел через одну, другую комнатку и остановился в третьей:
– Видите?
Я смотрел на стены комнаток с болью в душе, с горестным удивлением: чуть ли не на каждой стене – разного рисунка обои… Куски обоев, на которых дети играют в песочек, наезжали на рисунки обоев с тюльпанами и розами. А рядом с этими флористическими узорами лепились обрывки разного цвета в крапинку, в полоску, с золотыми завитушками. На угол одной стены были наклеены газеты, которые, наверное, ждали, скоро ли к ним пристанут обои. Ждали и не дождались.
– Ну как, зря, что ли, деда прозвали Обойщиком? Рехнулся доктор, с ума сошел и стал клеить и переклеивать стены. Родители мои сомневались: может, дед под обои клад какой засунул и потому все клеит? Мать и отец все стены обшарили, обстучали. Какие-то пустые норки находили. Зачем он их делал? Так ничего и не нашли. С тем и уехали. Дом много лет пустой стоял.
И, уходя из комнаты, Эдуард Кузьмич согнутым пальцем сердито стукнул раз-другой по стенке:
– Только всего и осталась одна французова флейта от всей этой кутерьмы. Дед ее берег, будто икону.
Следуя за таксистом, я тоже стукнул согнутым пальцем по стене, и…
…И вдруг вспомнился мне стук дятла в сквозистом осеннем лесу. Рассветное прозрачное холодное небо. Предутренняя тишина. И только стук дятла – гулкий, настойчивый. Дятел стукнет и прислушивается – как ответит ему дерево. Вот он застучал много раз подряд, и звук подсказал ему: здесь короеды! Они уничтожили древесину и превратили ее в труху. Под корой – пустотки, твоя пища, дятел. Долби, стучи, питайся…
– Что вы остановились? – насторожился Эдуард Кузьмич.
Я не ответил. Думал о своем.
Когда я стукнул по стенке, она ответила мне таким же звуком, как сосна – дятлу: долби… стучи… Здесь несомненно кроется какая-то тайна. А может быть, эта тайна связана с Рамо, который называл себя Лореном? И не протянется ли от него нить к Веригину? Нет! Нельзя уезжать из этого дома.
Таксист вопросительно смотрел на меня.
– Я раздумываю, – медленно начал я, – не поселиться ли мне в Славске. Как-никак, а надо писать сценарий. И лучше не в Москве, а здесь – спокойно… Решено! Я поселюсь в вашем доме.
– Меньше чем на год не сдам.
– Согласен.
– Оформить надо соглашение и деньги внести.
– Хорошо.
– Когда переедете?
– У меня в Москве есть кое-какие дела. Ключи от квартиры надо передать родным… И еще привезти сюда кота: я не могу надолго оставлять его у других людей. Через неделю приеду.
– Ну, вам виднее.
– Что ж, Эдуард Кузьмич, прощайте. Извините за беспокойство. Значит, в фильме вашего деда доктора Климова не буду касаться. А вот на память об этой… нашей встрече уступите мне флейту.
– Как – уступить?
– Продайте.
– Что ж, это можно, – согласился Эдуард Кузьмич. – Что ж, флейту продам. Но раз на память инструмент покупаете, так очень не торгуйтесь, не скупитесь на цену. Сейчас принесу.
И таксист ушел.
Я остался в бывшей приемной доктора Климова. Как хотелось мне сразу ж начать стучать по всем стенкам этого дома! Сомнений нет: в этом забытом, запущенном доме доктор, по прозвищу Обойщик, который дружил с Рамо Лореном, спрятал… А что спрятал? И где?
В комнате по-прежнему остро пахло мышиным пометом и антоновскими яблоками. Ящики с яблоками совсем загромоздили всю комнату. Вот-вот надвинутся и вытеснят меня с табуретки прочь из дома на ветхое крыльцо… И глубокая жалость к странному доктору охватила меня.
Какие колеса жизни раздавили этого странного доктора с флейтой француза?
Скорей бы вернулся Эдуард Кузьмич с флейтой! Уйти бы отсюда побыстрей… И зачем, собственно, мне эта флейта?..
– А вот и я! – воскликнул Эдуард Кузьмич. – Чертова банка закатилась куда-то. Едва нашел.
– Какая банка?
– Жестяная. Ведь флейту доктор в банке жестяной закопал. Получайте этот предмет себе на память… Порядок!
Эдуард Кузьмич стал вытирать крышку жестяной ржавой банки, самой обыкновенной банки из-под монпансье.
– Спасибо, – сказал я и положил на стол деньги.
С тяжелым чувством вышел я из дома доктора Климова, унося с собой банку с флейтой.
Часть восьмая
РАЗГАДКА ШИФРА
ЧЕТЫРЕХДНЕВНЫЕ ПОИСКИ
День первый. Я и кот осматриваем домик
Мой кот, старый Топ, поблескивая глазами, бродит из комнаты в комнату, обходит старые матрацы, из которых торчат пружины, ломберные и угловые столики, просторные кресла. Кот ходит, нюхает, деловито присматривается… И вдруг подбегает ко мне.
«Ах, ты еще не взялся за работу…» – с настороженным вниманием он смотрит на меня снизу вверх.
Мне становится неловко перед котом.
Итак, Топ, мы начинаем! Посмотрим прежде всего, как расположены комнаты.
Иду в прихожую. Кот доволен и следует за мной по пятам.
Маленькая прихожая. На вешалке висит брезентовый плащ старинного покроя, в углу – палка с серебряным набалдашником. В прихожей две двери; одна прямо – в маленькую гостиную, здесь, видно, пациенты ждали, когда доктор их попросит к себе в кабинет, другая дверь из прихожей – в знакомую мне комнату, где был кабинет доктора. Здесь и теперь стоит диван с помятым кожаным сиденьем и потертой спинкой и шкаф. А в нем за стеклом – деревянный стетоскоп и много медицинских книг. Ящики с яблоками увезены, но запах антоновских яблок, смешанный с запахом куриного помета, еще не ушел. В маленькой гостиной мягкие плюшевые кресла, стол, покрытый бархатной скатертью, старенькое фортепьяно с двумя свечами. Из гостиной две двери, одна – в маленькую спальню, другая в столовую. Из столовой ступеньки идут в кухню. Только окна гостиной глядят на улицу, а окна всех других комнат – в сад.
Домик как домик, в обстановке ничего примечательного.
Но всюду, во всех комнатах, кроме кабинета, творится на стенах какая-то несуразица. В одних местах обои сорваны и видна штукатурка, в других местах штукатурка отвалилась и видны неправильные ромбы, образованные дранкой, по которой наносился раствор, в третьих местах выглядывает тес. А еще кое-где обнаженные бревна, между которыми торчит пакля: ею проконопачены были пазы меж бревен.
Да! Недаром хозяину дома дали прозвание Обойщик.
– Кот! Топ! Слышишь, как шумит сад? Осенний вечер давно наступил.
А сад уже ошалел, предчувствуя близость зимы: шумит и шумит и кутается в мокрый влажный туман. Нора! Пора спать. Топ!
День второй. Стук-стук!
«Ты же мне всех мышей разгонишь… Стучишь! Стушь по стенам…» – заявляет мне кот.
Он шипит, негодует, ходит из комнаты в комнату. Мои стуки сбили его с толку: зачем этот стук и шум?
Прекращаю на минуту выстукивание стены. Наливаю коту в блюдечко молоко. Он лакает, но все время укоризненно поглядывает на меня.
– Пойми, Топ, – виновато говорю я, – я жду ответа от стен: где в них – под обоями или под штукатуркой – доктор, прозванный Обойщиком, что-то прятал.
Я продолжаю. Проходит день. Я стучу… стучу… И вдруг мне приходит в голову мысль: а что, если я сорву обои и еще, пожалуй, буду отбивать штукатурку?
Может быть, что-то спрятано и под штукатуркой. Не беда – потом вновь оклею и оштукатурю.
Надо купить рулоны обоев. И еще у маляров приобрести штукатурную лопатку-«кельму», толстый нож и «сокол». С него буду сбрасывать раствор на стену.
Сказано – сделано. Пошел в магазин, разыскал маляров. Вернулся поздно. Устал.
…Тускло горит под потолком запыленная электрическая лампочка. Но я все рву обои, стучу по стенке, а потом выламываю штукатурку.
Тянется ночь. Шумит за окном сад. Надо бы договориться с садом: ведь после осени и зимы у него будет и весна и лето. И ни к чему шуметь ему, бедовать за окнами и за стеной так без конца, без передышки… А я вот, как ни крути, не нашел еще тайны француза Рамо в стенах этого домика. Стены молчат… А сад за стеной все говорит, горюет, горюет.
Вдруг кот настораживается. За окном в саду какой-то странный шорох. Прислушиваюсь. Подбегаю к окну. Слышу чьи-то удаляющиеся шаги. Резко распахиваю окно:
– Кто там?
Молчание. Тишина. Но чувствую: из глубины осеннего шумящего сада кто-то за мной подглядывает.
Этого еще недоставало!
День третий. Рву… Ломаю… Стучу…
Уже сорвал обои, взломал всю штукатурку в кабинете доктора… Ничего не нашел. Принимаюсь за срывание обоев и взлом штукатурки в той комнате, которая была когдато маленькой гостиной доктора Климова.
Рву… Ломаю… Стучу… Рву… Стучу.
Вдруг неожиданный резкий звонок.
– Хотите под шелк, хотите накатом, а двери под дуб разделаем, – не входя в дом, говорит мне молодой маляр. – Зачем вы, гражданин, маетесь? Вам до нашего малярного дела не дойти. Каждый советский гражданин должен свое дело исполнять.
– А откуда вы знаете, чем я занимаюсь?
В ответ легкий смешок:
– Может, по радио нам сообщили!
И тут мне стало весело:
– А-а-а! Так это, значит, вы, товарищ маляр, подглядываете за мной по вечерам из сада? Или вся ваша бригада? По очереди?
Гость сделал вид, что не расслышал меня.
– Не стойте же на пороге. Входите в дом.
– Так вот, хозяин. Вам тут жить, а не мне… Да! Не мне. Кто я такой и чего стою – сами видите. Приду на работу с авторитетной бригадой. Миг один – зашьем все трещины, миг другой – заделаем все выбоинки. А там за обои возьмемся… Домик для вас, гражданин, как кукла будет. Что? Согласны? По рукам?
Но я молчу… Маляр, пожав плечами, уходит.
Запираю двери и снова принимаюсь за работу.
Рву обои, выстукиваю стенку, взламываю штукатурку. Все ищу… ищу… Терзаюсь страхом: а вдруг…
В маленьком городке на меня уже подозрительно поглядывают. В домиках уже приподнимаются занавески, и ктото настороженно смотрит мне вслед.
Вот приехал чудак какой-то, поселился в доме безумного доктора. Никого к себе не пускает. И уж сам, наверное, ума лишился – так, мне кажется, читаю я на лицах людей, которых встречаю в Славске.
И все же тук… тук… стучу я в стенки дома. И прислушиваюсь… И яростно рву обои и уже неистово взламываю не только штукатурку, а и стену. И торчат сиротливо голые бревна, роняя на пол паклю из пазов.
Ax, кот! Ах, мой старый Ton! Почему ты не тот кот, из сказки Перро, – кот в сапогах…
«Ах, уж эти сказки!.. – мурлычет кот. – Не пора ли домой? В Москву?»
День четвертый. Почерк Веригина
«Опять! Опять мышей под обоями будешь искать! Ты не так их ловишь. Уймись. Не за свое дело взялся», – ворчал кот, видя, как я собираюсь орудовать в спальне доктора Климова.
Но почему обои в спальне доктора чем-то отличаются от обоев в других комнатах?
Я пристально вглядываюсь в стены, отхожу, приближаюсь. Ну конечно. Среди пестроты и хаоса полосок, венков, звездочек, крапинок и прочих узоров всевозможных оттенков выделяется один рисунок: на бледно-голубом фоне – дети, играющие в песок. Все куски обоев в спальне доктора Климова разные и по величине, и по рисунку, и по цвету, но дети, играющие в песок, повторяются на разных уровнях, в различных сочетаниях с другими обоями. Нет ли в этом какого-то смысла? Начинаю осторожно стучать по стене.
Почти стемнело, когда я кончил обследование всех детей. В полуметре в сторону, вверх и вниз от них, я обнаружил пустоты в стенах. В пустотах оказались куски ваты, парафина, клочки брезента, обрывок веревок… Видно, в этих местах доктор что-то хранил. А потом либо вынимал, либо перепрятывал в другое место. Пустой тайник заклеивал новыми обоями. А дети, играющие в песок, оставались, как указатель пути к тайнику.
Что же делать?
Короткий осенний день прошел. И сегодня я ничего не нашел. Ничего.
Совсем стемнело. Как вчера, как позавчера, как третьего дня, шумит, все шумит осенний сад.
Отчаянно разболелась голова. Совсем разбит. Больше работать не могу.
Кот прыгнул мне на колени. Ткнул влажный нос в руку, мурлычет.
Неожиданно он метнулся с колен. Я отчетливо увидел: мышь нырнула в маленькую щелку под плинтусом. Кот, затаившись, присел над отверстием.
– Погоди, Топ, я помогу тебе.
Топориком я взломал плинтус.
– Теперь сторожи! А я уйду… Лягу.
Нет! Я не ушел. Оторопь меня взяла: под плинтусом лежал какой-то пыльный маленький предмет. Я всмотрелся: брезентовый мешочек. Не поверил глазам. Не трогая находки, стал осматривать стену над плинтусом. На обоях ярко-красные маки и голубые, с поблекшей позолотой бабочки. Рядом с ними, чуть полевее, – косой кусок других обоев. Сквозь темный затек еле проступает заветный рисунок: дети, играющие в песок.
– Понимаю! Все понимаю! – воскликнул я.
Головной боли как не бывало. Отступил на полметра от детей и с силой стукнул обушком топорика по стенке.
От удара кусочек штукатурки над плинтусом отвалился, и…
Как сказать точнее?
Я онемел? Застыл? Оцепенел?
Перестал дышать на какое-то мгновение.
Брезентовый мешочек! Один… другой… третий…
Сколько их? Руки не слушались меня, когда я осторожно вынимал их из тайника. Потом долго сидел на краю стула.
Глядел, глядел на мешочки. Не прикасался к ним.
Куда девался огонь, пыл, сжигавший и терзавший меня все эти дни!
Наконец я пришел в себя.
Топ! Милый старый друг! Пусть ты и не тот, что щеголял в сапогах, в берете и в камзоле, пусть ты носишь всего-навсего простую черную шубку – ты все же сказочно помог мне. Не жалей об упущенной мыши. Сегодня же я угощу тебя куриной печенкой – чем хочешь!
Однако – к делу!
Со всей осторожностью я перенес свою находку на стол, непослушными пальцами потянул дряхлую ткань мешочка. Показался ветхий листок… один… другой…
И на стол выскользнули листки, листочки, записки, маленькие сверточки, перевязанные почти истлевшим шнурком. Время, влага, мыши изрядно поработали в этом тайнике. От одних листков осталась бумажная труха, другие рассыпались при первом моем прикосновении. Сохранилась небольшая часть. Но и она была тронута мышами. Я взял один листок. Вгляделся… и замер.
Светила лампа. А я, я не верил своим глазам…
Почерк Веригина! Я узнал бы его из сотни других.
Я так и застыл с листком в руках.
Хаос мыслей взмыл в моем мозгу. Что же это, что? Значит…
Нет! Надо привести мысли в порядок.
Я прошелся по квартире. Долго и тщательно отмывал с рук пыль от штукатурки. Закурил сигарету.
Так, значит, никакой не Рамо, а сам Веригин жил здесь! И легенда о французе с флейтой относилась к Дмитрию Веригину, который скрылся в Славске под видом учителя французского языка. Под фамилией Лорена. Он же – «мосье Пьер»!
ПРОЩАЙ, ГВИАНА!
Уважаемая редакция!
Передавая вам к опубликованию новые материалы – записи Веригина и доктора Климова, найденные в Славске, под обоями, – хочу сообщить, что во многих местах в стенах были пустые норки. Надо думать, что большую часть писем доктор Климов переправил с оказией в Москву. Оставшиеся листки, хотя хранились в брезентовых мешочках под дранкой, но порядком отсырели. Многие строчки, а иногда и целые листки выцвели. Это заставляет меня ряд мест восполнять по-своему.
Особо обращаю внимание читателей вот на какое обстоятельство. В посылаемых листках я не обнаружил ни указания, ни даже намека на то, где же, собственно, скрывался Веригин, где делал свои опыты.
Записки Веригина
Ночное празднество в джунглях на реке Морони. Удар барабана. Он разорвал тишину. Да! Это был барабан в Гвиане. Но я вздрогнул, как тогда в Севастополе, в то памятное утро, когда с моря раздался удар пушки.
А между тем индейцы медленно приближались к заветному растению, протягивая к нему руки. И вдруг…
Вспомнил Севастополь! Все забытое вспомнил!..
…В тот день на крымском небе разливалась заря. Златокудрая Эос разметала свои волосы. Вершина сосны, под которой я сидел, стала розоветь. Я глядел, как свет и тени перемещались по стволу сосны. Думал.
Где-то там, в горах Колорадо, такие же свет и тени скользят по стволу древней конической сосны. И живет она несколько тысяч лет. Природа даровала ей ни с чем не сравнимое долголетие. И все конические сосны, обитатели суровых скал, живут тысячи и тысячи лет. Сила наследственности! А один баобаб жил пять тысяч сто пятьдесят лет – так сосчитал его годы ботаник Адансон в 1794 году. Тысячи лет живет секвойя…