Искатель утраченного тысячелетия

НЕЛЕПОЕ ВИДЕНИЕ ЦАРСКОГО СЫЩИКА ЗИМОВЕЙКИНА

Письмо, полученное редакцией журнала от ученицы 8-го класса «Б»

Гали Ласточкиной

«Уважаемая редакция! Так жить нельзя! Вот был в прошлом веке Кибальчич. Он был молодой изобретатель. И его казнили. А если бы его не казнили, то ракеты начали бы строить уже давным-давно. И теперь люди уже были бы на других планетах.

В вашем журнале я прочитала описание жизни Веригина Дмитрия Дмитриевича, который взялся сделать жизнь человека длиной в тысячу лет. Он задумал великое дело и вдруг – утонул! Так что же это такое? Так нельзя! Постарайтесь понять меня.

Когда я была в пятом классе и читала былины про Илью Муромца, я не хотела верить, что он погиб. Смотрела я два года назад фильм «Чапаев». Видела, как он утонул, но поверить в это тоже не хотела. И я уже пятый раз хожу в кинотеатр Повторного фильма, все смотрю «Чапаева» и жду: вдруг окажется, что Чапаев не утонул, а добрался до берега и вновь скачет, ведя в бой свои отряды. А год назад я смотрела фильм «Кто вы, доктор Зорге?». Вышла я из кинотеатра и думаю: не может быть, чтоб Зорге погиб! Мне дали книжку, из которой я узнала, как Зорге, сто раз в день рискуя жизнью, помогал Советскому Союзу. Ведь знаю – Зорге был казнен. И все же я еще два раза ходила на этот фильм. И оба раза, когда фильм приближался к концу, мне хотелось подбежать к экрану ц шепнуть: «Тебя, Зорге, выследили! Скрывайся! Возвращайся в Советский Союз!»

Но и Чапаев погиб! И Зорге погиб! А вот теперь в журнале вы рассказываете, что и Веригин утонул… Не знаю, бы ли на самом деле Веригин. Возможно, что автор списал его образ с другого человека, который бросил сто дет назад вызов смерти.

Но я не хочу согласиться с тем, что Веригин утонул. Вот почему я прошу редакцию – все равно, был ли Веригин на свете или не был, – но прошу (только, пожалуйста, не смейтесь), придумайте и получше расскажите про то, как Веригин хотя и утонул, но не утонул. А остался в живых и продолжал свое дело. А то жить так нельзя, когда хорошие, нужные люди погибают.

Неужели нет каких-либо следов или материалов о Веригине?

И этот вопрос я буду задавать редакции еще много раз. Придумайте что-нибудь…

Ласточкина Галина, улица Решетникова, дом 10, кв. 7".

Мой ответ на письмо Гали Ласточкиной

«Дорогая Галя!

Редакция журнала переслала мне Ваше письмо. Мне понятен Ваш порыв. Назло трагическому концу Чапаева и Зорге Вам хочется увидеть продолжение жизни этих замечательных героев. Но что поделаешь!

Такова жизнь.

Вы просите: «Придумайте и получше расскажите про то, как Веригин хотя и утонул, но не утонул». Рад бы придумать, но сделать это не позволяет мне старая газета «Московские ведомости» от 21 и 28 декабря 1863 года.

Понимаю. Научный поиск Веригина, его смелая попытка удлинить человеческое бытие на земле и сделать людей вечно юными заслуживает самого сердечного Вашего внимания…

Но ничего здесь, Галя, не придумаешь. Ничего не поделаешь! Веригин погиб. Но борьба за долгую жизнь человека продолжается и в наши дни. Многие ученые у нас и за рубежом хотят ограничить власть смерти над человеком.

Тут я вспоминаю Бунина:

«Жизнь, может быть, дается единственно для состязания со смертью, человек даже из-за гроба борется с ней».

И в Вашем, Галя, воображении, и в памяти, в сознании миллионов людей продолжает жить и Чапаев, хоть он и утонул, и Зорге, хотя он и казнен.

Вы спрашиваете, нет ли еще каких-либо сведений о Веригине. Есть, весьма отдаленные, и не столько о нем, сколько о доносчике Зимовейкине, в свое время выследившем Веригина на Рождественском бульваре. Этот материал таков, что может только вызвать смех. Прочтите это нелепое признание царской ищейки Зимовейкина, и Вы убедитесь, что публиковать такой «материал» не стоит. Знаю, что разочарую Вас, но вынужден это сделать, чтобы избавить Ваше воображение от чрезмерной пылкости.

Неопубликованное прошение 3имовейкина

«Ваше Превосходительство!

А прибегаю сейчас я к вниманию Вашего Превосходительства, потому как теперь только что такое приключилось, что чище сказки про Бову Королевича.

Снизойдите в последний раз до моего откровения. Уж получил я одно внушение от Вас, когда все на ворота глядел порошинского дома, а преступник в то время за благо для себя посчитал пойти под лед посредством утопления.

А теперь прибегаю к Вам с нижайшей просьбой. Разрешите мне, грешному, на время прервать свое усердие престолу и монархии и уйти на моление в Киево-Печерскую лавру.

Особая оказия заставила меня помыслить о душе, презрев мирские дела. Не в порядке у меня с головой, видно.

Приключилось со мною вот что.

Как всегда, достал я ключик из-под двери и вошел тайно в кабинет профессора Порошина. Просмотрел книгу с двойным дном. Ничего не нашел, поставил оную на место. Потушил свечу. А в окошко луна светит. И вижу: передо мной, скрестив руки, стоит утопленник Дмитрий Веригин. Я перекрестился – сгинь, нечистая сила! И на цыпочках устремился прочь. Пришел к себе, еле отдышался. Затеплил лампаду перед иконой святой богородицы и собрался принять сон. Вдруг стук в окошко. «Кто там?» – спрашиваю. «Эй, впусти, хозяин, согреться надо». – «Ступай себе с богом», – ответил я. И тогда в дверь пошел стук. Л зажег лампу, взял кочергу. А стук все пуще, прямо ломится в дверь. И решил я кочергой проучить бродягу, чтоб не смущал сон честных людей. Приоткрыл двери. Занес кочергу. И увидел самоутопленника! Стоит, руки скрестил на груди. «Я за твоей душой пришел», – говорит… Упала моя кочерга. Лампа из рук выскользнула. А самоутопленник, он растаял в темноте.

Как я жив остался, не пойму.

Ваше Превосходительство! Сам понимаю, что все это причудилось. А все же о душе своей подумать надобно. Л посему прошу меня уволить на время. В лавру пойду, грехи замолить. А потом опять за дело с чистой душой возьмусь. И до всякой точки дойду. Лишь бы утопленник мне сам больше не показался.

До гроба Вашего Превосходительства верный слуга

Терентий Зимовейкин».

Итак, дорогая Галя, надеюсь, что мой ответ удовлетворит Вас. До свиданья, Галя. Желаю кончить школу на «отлично» и поступить в вуз».

(Подпись)

ВСТРЕЧА С ИЛЬМЕНЕВЫМ

С крыши Большого театра летит во всю мочь четверик лошадей, запряженных в легкую колесницу. Где-то там высоко, в темно-синем небе над театром, слышится ее легкий звон. И отдается топот конских копыт. Юный Фаэтон крепко и спокойно стоит в колеснице. Он уверенно правит лошадьми.

Я поспешно сошел с автобуса.

В руках у меня пропуск на три лица. В Большом новая постановка балетного спектакля.

Ярко-желтое солнце медленно шло на запад. Туннель на площади Свердлова не длинный. Я спустился в этот неглубокий туннель. А выйдя из него, снова получил в дар великолепное закатное солнце, и колесницу с Фаэтоном.

– Нет ли лишнего билета? – послышалось совсем рядом со иною.

– Нет ли лишнего билета? – спрашивали меня разные голоса.

Легким движением головы я отвечал: «Нет… нет…» А сам пытался вспомнить, где читал или когда и от кого слышал, что в какой-то стране в древности отрицательное движение головы означало согласие. А в Болгарии и сейчас…

Но тут я стал присматриваться к Фаэтону. Конечно, ваятель его изобразил в тот самый миг, когда кони рванули с места. Отец Фаэтона, Гелиос, разрешил ему покататься по небу в солнечной колеснице, но приказал не слишком приближаться к Земле.

Как уверенно и крепко стоял Фаэтон в колеснице!

А потом… Потом кони мчались все быстрей и быстрей. Колесница слишком низко пронеслась над Землей, и все па ней запылало: леса, поля, реки. Фаэтон не удержал коней. Растерялся. Выронил вожжи. А Зевс, спасая Землю, в гневе поразил Фаэтона молнией.

– Нет ли лишнего билета?

– К сожалению, нет!

Солнце заходит.

Иду мимо театрального подъезда с его могучей колоннадой. До начала спектакля еще минут пятнадцать… Случайные реплики, возгласы. Голоса звучат то с улыбкой, то с легким возбуждением. Время идет. Все нетерпеливей взгляды тех, кто ожидает запоздалых друзей и знакомых.

У подъезда тревожно шагали девушки и юноши – непременные посетители всех премьер, смелые театральные «правонарушители» – гроза билетных контролеров. Они самые требовательные и горячие ценители искусства. Тут свои разговоры.

Но слушать некогда, время истекает.

Я поднялся по ступенькам театра.

– Нет ли лишнего билета? – кинулся ко мне молодой человек в белых брюках и пестрой рубашке. Маленькая бородка, блестящие глаза, стремительные движения.

Я поколебался: хотелось иметь спокойных соседей. А этот?!

– Я приехал в командировку, – начал незнакомец, – уезжаю завтра на Колыму. – Он смотрел на меня жалостливыми глазами.

Я сунул руку в карман за пропуском.

Юноша увидел мой жест. Смутился.

– Простите! Я, кажется, напутал… Я аспирант. Моя фамилия Савушкин. Живу в Москве, в общежитии педагогического института. Я, собственно, не о себе, хочу провести на спектакль своего руководителя темы – вот он внизу под деревом ждет меня, видите?

А вокруг нас уже образовался целый кружок жаждущих попасть на спектакль.

Савушкин просительно прижал руку к сердцу. Я смягчился.

– У меня пропуск на три лица, – сказал я Савушкину, – так что и вы, если хотите… Пожалуйста!

– Спасибо, конечно! Сергей Тимофеевич! – Савушкнн сделал пригласительный жест и скромно отошел в сторону.

Неторопливой легкой походкой подошел к нам невысокий худощавый человек. Седые виски, пестрая тюбетейка, просторная бархатная куртка, какие носили художники в конце XIX века. Загорелую шею обрамлял ослепительно белый отложной воротничок.

– С кем имею честь? – поклонился подошедший.

Я назвал себя.

– Ильменев Сергей Тимофеевич. Премного благодарен за любезность.

Я взглянул на часы. Еще рано. Достал сигареты. Предложил Ильменеву.

– Благодарствую. Не курю. Мои живые экспонаты не позволяют. А спички при себе держу. Всегда.

С этими словами Ильменев быстро вынул коробочку и зажег спичку.

– Вот это коробочка! – восхитился я, различив на ней рисунок и надпись: «Наш ответ Чемберлену» – спичечная коробка двадцатых годов! И подумал с душевным волнением: «Какие исторические вихри веяли над тобой, когда держал тебя в руках художник, сын своего века… А минуты горести или радости, когда твой владелец зажигал спичку… Какие руки держали тебя, какие ветры тушили огонек твоей спички?..»

– Я биолог, а по страсти – собиратель-коллекционер, – сказал Ильменев. – Вот вы пригласили меня в театр, а я приглашаю вас к себе в Ухтомск, в свой подвал. Подвал чаяний и великих недоразумений.

– Как вы сказали?

– Повторяю – я собиратель. Там у меня вы столкнетесь не только со спичечными коробочками. Станете свидетелем горестных недоразумений великих умов, их столкновений с обществом, с эпохой, с природой. Вот, например, что вы скажете о Марате?

– Как «что»? Деятель Французской революции.

– Вы еще многого не знаете.

С этими словами Ильменев вытащил из кармана своей бархатной куртки пачку библиотечных карточек, порылся в ней и протянул мне одну:

– Вот, читайте.

На карточке стоял № 38. И я прочел: «Марат, великий деятель Французской революции, знаменитый «Друг народа», был врачом и физиком. Написал в свое время работу (она получила премию Руанской академии): «Определить степень и условия, при которых можно рассчитывать на электричество при лечении болезней».

Итак, Марат предвидел, что в будущем появится новое направление в медицине – «электромедицина».

– Любопытно, спору нет, – сказал я. – Приеду непременно.

Ильменев протянул мне карточку с адресом:

– Известите. Я вас встречу.

Раздался звонок, и мы вошли в театр. Отыскали три места в шестом ряду, сели. Партер постепенно заполнялся зрителями.

– Повезло мне! – услышал я оживленный голос. – Понимаешь, друг, ведь всего на три дня в Москву приехал, а мне билеты достали! Быть в Москве – и попасть в такой театр! А в котором часу спектакль кончается? Мне еще на Центральный телеграф поспеть, разговор у меня заказан на двадцать три. Поспею?

Меня словно что-то толкнуло: а не сегодня ли у меня междугородний разговор? Опустил руку в карман. Вот она, квитанция заказа. Так и есть! Сегодня в двадцать тридцать. Забыл! Вызвал к телефону Вильнюс и забыл! Скорей домой.

Торопливо простившись с Ильменевым и Савушкиным, я помчался к выходу.

«Вот незадача! – упрекал я себя. – Не посмотрю спектакль…»

Я кинулся к Малому театру: такси… такси…

Но какая очередь на такси!

ПОДВАЛ ЧАЯНИЙ И ВЕЛИКИХ НЕДОРАЗУМЕНИЙ

Было почти темно, когда пригородный поезд остановился на минуту у тихой платформы. Ильменев сердечно пожал мне руку.

– Теперь перейдем через железнодорожное полотно, – сказал он.

Через пять минут мы остановились перед небольшим пмпнрным особнячком – четыре традиционные колонны и дорический портик с причудливым гербом.

Мльменев постучал в маленькое оконце подвала.

– Это, как бы сказать, рабочее помещение «музея». Из подвала лестничка ведет в дом, – пояснил он.

Оконце приоткрылось. Мы увидели женскую фигуру со свечой в руке:

– Пожалуйста, входите, Сергей Тимофеевич.

Спустились в подвал.

– Удивляетесь свече? – спросил Ильменев с легкой усмешкой. – Некоторые мои живые экспонаты очень консервативны и не признают изобретения Яблочкова – Эдисона. Похоже на чудачество? Что поделаешь: ведь люди привыкли приклеивать каждому коллекционеру ярлык чудака. Л на деле он сам приклеивает ярлыки к своим неживым экспонатам и… к тем из живых, кто заслужил. – И он взял из рук женщины свечу. – Мою кунсткамеру можно рассматривать и днем и ночью, – сказал Ильменев. – В этот вечерний час дневные звери, птицы и цветы засыпают, а ночные – просыпаются. Не угодно ли взглянуть?

– Время позднее, Сергей Тимофеевич. Мне хотелось бы поскорей посмотреть на пресловутую картотеку.

– Согласен.

Держа свечу в руке, Ильменев вел меня по длинному подвальному коридору.

– А теперь, пожалуйста, наверх… Осторожно, здесь ступеньки, – предупредил он. – По ним – к цели вашего приезда: в «алхимический» кабинет.

– Позвольте… – остановил я Ильменева. – Тут на двух дверях странные надписи: «Кабина недоразумений» и «Кабина самоучек». Самоучек?

– Вот именно. Не должно забывать людей великих чаяний – самоучек, – мягко сказал Ильменев. – Мой аспирант Савушкин тут как-то выразился: «Самоучки… без высшего образования… вроде недомерков», – передразнил Ильменев тонким голосом Савушкина. – Ну я ему «пояснил». Вот вы, Савушкин, приехали ко мне сюда по железной дороге. А кто изобрел железную дорогу? Самоучки – Черепанов и Стефенсон. Вы ночью зажигаете электрическую лампочку. Так извольте не забывать, что был на свете самоучка Эдисон. А когда вы берете в руки яблоко, не забывайте самоучку Мичурина. Отправляя телеграмму, вспомните самоучку Морзе. Вы изволите проходить курс науки в вузе – ваше счастье! – так не предавайте же забвению Кулибина, Ползунова, Шаляпина, Горького – все они, не кончая вузов и не защищая ученых степеней, создавали новую науку и новое искусство. Помните удивительнейшего Владимира Дурова, создателя зоопсихологии. Самоучки! Шапки долой! И благословите Октябрьскую революцию, которая всем открыла двери в университеты и другие вузы… Самоучки создавали великие творения. – Теперь Ильменев обращался уже ко мне: – Это так же верно, как то, что подчас и великие ученые совершали ошибки, над которыми стоит подумать.

С этими словами он приоткрыл дверь, ведущую в «Кабину недоразумений». Со стен ее на меня глянули портреты Лапласа, Гельмгольца, Араго, Рафаэля, Толстого, Гете и многих других столь же замечательных ученых, писателей и художников.

– Здесь я работаю. Стараюсь вникуть в ход мысли и суждений гениальных людей, которые можно квалифицировать как научные ошибки… Почему? Как могло случиться, что замечательный французский физик, знаменитый Араго, создатель многотомных биографий великих деятелей науки, отрицает Стефенсона? Как могло случиться, что физиолог Гельмгольц отвергает Роберта Майера, открывшего и доказавшего закон сохранения энергии? Как могло случиться, что создатель «Небесной механики» и «Системы мира» Лаплас сбрасывает со счетов науки и техники Фультона? Почему и как величайший из медиков Листер осмеял Пастора? Почему Лев Толстой не признавал ни Шекспира, ни Достоевского? Вот здесь, в этой кабинке, я и собираю эти любопытные случаи, исследую их. Впрочем, довольно, – прервал себя Ильменев и привычно легко стал подниматься по крутым ступеням.

Я следовал за ним, стараясь не отставать.

Через минуту мы были в маленькой комнате, которая называлась астрологическим и алхимическим кабинетом.

Я разглядывал разные диковинные орудия, приборы, глобусы, реторты, склянки, светящиеся в темноте камни.

– Вот картотека. Она к вашим услугам, – сказал мне Ильменев. – В ней найдете много занимательного, но предупреждаю: за достоверность сведений не ручаюсь. Пришла картотека из брошенного имения, и не понять, то ли составитель верил в нее, то ли забавлялся, то ли черпал из журналов, то ли сам придумывал.

Ильменев ушел.