Гармония преображения

Что ж, а теперь очередные сны. Только на этот раз во сне, открыто и демонстративно ярко, похоже, вроде бы предупреждают о преддверье наступления безумия. По сути, в сущности, стараются как можно более глобально испугать, а потому, и сам сон, да и мысли, что по результату начинают с постоянством приставать-одолевать после такого сна, со всею очевидностью, какая в данном случае возможна превращаются в очередное испытание. При этом, в данном случае нет тайны, испугаться есть чего. Вся голова, и череп, мозг столь основательно переменились, что, вроде бы, сомнений нет, способны порождать самый реальный повод думать именно о такого образа дальнейшем. Да что уж как-либо перед самим собой юлить, в сложившейся ситуации просто голову потрогать несколько проблематично – звук получается как у созревшего и спелого арбуза. Поэтому и испугаться, что такое кончится таким, как ненормальность, возможность обнаруживается без какого-либо лишнего труда – всё очень даже просто, и вполне легко. Одно при подобном только и поныне в радость. В знакомой шкуре признаваемого медициной ненормального уж неоднократно побывал, пока готовили-растили-создавали, и, соответственно, по ходу дела, проходил все всякие такие испытания, и потому, и в самой полной мере ощутил, а каково это, быть этим самым сумасшедшим-ненормальным. Бывало даже, что боялся, двигаясь по жизни, простого красного обычнейшего цвета. И вёл себя в больнице, девять дней уподобляясь обезьяне, при этом бегая повсюду с библией в руке. Возможно, таким образом, пока готовили, с такого рода всяким экзотическим-подобным, палку даже перегнули. Но уж зато теперь, когда открыто, явно захотели испугать, испуга в общем и в помине нет. Есть понимание, что, двигаясь и дальше именно таким путём, пройтись придётся истинно по краю, именно по самой кромке от того возможного, когда за краем ожидает эта, столь пугающая каждого живого ненормальность. А также понимание, что как-либо иначе, а туда, вперёд, и дальше продвигаться не получится. При всём подобном надо верить тем, кому обязанность от Господа Творца всё правильно организовывать, и всем руководить, как и в себя, способного идти туда, вперёд, отбросив в сторону мешающий испуг. Уж если верить, то, прежде всего, реально, именно Создателю, главенствующему над любым и всяческим происходящим, которому, и это очевидно, избранник нужен как достойный, радующий результат приложенных, совсем не маленьких усилий, а не в постыдном качестве очередного из таких, сорвавшегося по пути, погибшего и ненормального. И в свете именно подобного, приложим должные старания, не будем, чем бы всё-таки по ходу дела не пугали, бояться хоть чего-либо, любого-всякого, после чего пойдём вперёд. Что же касается того, что именно ждёт где-то впереди? Что ж, как продвинемся вперёд, и поглядим. Увидим. И оценим. Если сможем. В конце концов, уже имеющийся опыт говорит, что ненормальным можно быть, ну совершенно ничегошеньки не понимая и не фиксируя из окружающего мира ничего, совсем.

Попытаемся проанализировать изменения видимости, изображения, образа перед глазами. Из первых-основным посылов, которые можно сразу зафиксировать – плыть и меняться под смотрящим хоть на что-нибудь взглядом может, вроде бы, почти что угодно. Но, уже, и достаточно давно, и не раз среди как раз подмеченного основного, связанного с чем-либо подобным, прежде всего отмечается, что, и в значительно большей части, именно такого рода неустойчивым, плывущим переменам подвергаются как раз именно человеческие лица, то есть те самые облики. При этом это касается что всякого идущего навстречу и попавшего под взгляд, что фотографии или любым другим из способов запечатлённого обличия когда-то жившего или живущего, в сторону которого как-либо, где-либо, пусть и случайно, но по ходу жизни посмотришь. Достанется даже своим собственным знакомым лицам на различных фотографиях самого разного периода – возраста. И здесь, всё такого рода видимое очень легко было бы отнести к некого особого рода зрительным, портящим взгляд и восприятие, всевозможным расстройствам, если бы только с постоянством не присутствовали веские предположения, что, если верить донимающим, разного рода сужденьям от одной из сторон, таким особым образом во многих случаях просто вредят и как-либо мешают. Имеется ввиду, когда целенаправленно смотришь на что-либо, расположенное непосредственно вроде бы, только и осталось сказать, перед носом, желая всякое такое некое и более толково-детализировано рассмотреть, чтобы, как результат, приобрести надлежащее представление о всём увиденном, то это нечто, на которое таким образом целенаправленно-прямо глядишь, словно именно целенаправленно начинает под взглядом расплываться и терять вместе с очертаниями всякую реально различимую видимость. Ладно, ещё помню случившийся разговор, в котором это описывают как целенаправленный, именно в самой сути своей созданный чтобы, раздражая, помешать получить представление о видимом, особенный вред. Но, и кроме этого, и довольно давно, и без труда подмечаются вещи, на данном поприще воистину специфические, которые просто к неприятностям с визуальным восприятием отнести трудно. А именно, уже достаточно давно было подмечено, что если под взглядом таким раздражающим образом страдают и продолжают страдать лики непосредственно видимые в обыденной жизни, лики некоторых из живых, лики на каких-нибудь фотографиях, то, прямо и непосредственно в этот самый момент видимые на видеоизображениях, образы очень известных и когда-либо снятых людей таким, расплывающимся и размывающимся изменениям как-то не видно, чтобы вдруг оказались подвержены. То есть, вообще никаких таких специфических перемен. Старые кинофильмы, не то, чтобы очень, но достаточно однообразны-устойчивы, старые телевизионные изображения очень устойчивы. Первая мысль, которая возникает при подобных экзотических проступающих странных нюансах – устойчивые и видимые, образом остались в том самом прошлом, и теперь вне возможности как и доступности, способных вызвать или же элементарно случиться, такого рода, экзотических, разнообразных и специфических изменений. Кстати, такое, может, только лишь к лучшему, а то, по-прежнему, главная мысль, которая беспокоит, когда оцениваешь внешний облик, попадающих под взгляд, встречных людей, это донимающее-озабочивающее – почему же все такими недостаточно приятными на вид под взором оказавшись и вдруг получаются?

Что ж, если взяться как-либо оценивать первичные последствия уже довольно длительного и почти что непрерывного хождения сплошь босиком, а также, если только удаётся и насколько только удаётся голым, да ещё и омываясь полностью и уж не меньше, чем три раза в день, то есть, если связать между собой все эти странные нюансы, что здесь имеем? Во-первых, сразу следует отметить, что полностью голым жить и без особого труда по ходу протекания процесса быстро привыкаешь, и, даже более того, с некоторых пор начинает донимать довольно твёрдая уверенность, что именно подобным образом, похоже, вроде бы куда удобней, чем хоть в какой бы ни было одежде. Хотя, всё-таки, при всём подобном и нельзя не зафиксировать. В организации всего происходящего присутствуют достаточно специфические, экзотические, разные нюансы – например, избыточное ощущение присутствия желания придерживаться некой чрезмерной, а может даже в чём-то запредельной обязательной и непременной чистоты. Правда, одновременно наблюдается эффекты несколько обратного характера и своеобразно-неожиданного свойства, когда, благодаря, имеющему место, регулярному и полному, осуществляемому с постоянством омовению, в целом при жизни устанавливается твёрдая уверенность, что именно, вне всякого сомнений чист, и потому, за что бы пальцами по ходу дела и на теле своём не схватился, о хоть какой-либо возможности как-то испачкать, что те пальцы, что то место, за которое схватишься, даже и речи хоть какой-нибудь заводить смысла нет. В самом существовании голым начинают проступать своего рода странности, когда что-либо начинает донимать ощущением, словно в неких трусах, и несуществующая в принципе резинка по поясу жмёт, или что штаны на тромбофлебитом исковерканную ногу вдруг, мешая расширяться надавили, после чего приходится себя даже одёргивать, напоминая, что одежды нет, нету совсем, и донимать-давить теперь попросту нечему. И вместе с тем, тело от такого бытия явно, вне всякого сомнения, испытывает исключительно и только радующую, помогающую пользу. Мало того, что загар самым решительным образом абсолютно всюду взял, вполне реально-видимо, и проступил. Поверхность тела, здесь сомнений нет, претерпевает некие, пусть не без странностей особенного рода, заметные, происходящие перемены. То, что сама поверхность кожи, постепенно и по ходу дела стала заметно более приятной и на ощупь словно бы немного шелковистой, это одно. Какой-то белый и как будто бы порошковидного характера странный налёт, особенно заметный на серьёзно перед всем таким подзагоревшей коже, в начале выглядел словно некое кожное заболевание, но, как выяснилось, совершенно правильно не обращал на всё замеченное хоть какого-нибудь, и тем более тревогой полного внимания, потому как, времени прошло не столь уж много, и всё закончилось – весь неестественный налёт по большей части, а потом почти что полностью взял и пропал. Ранки, гнойники на теле, самого разного характера, избыточно, в начале, может быть, и донимают, но с заживлением всего подобного потом, похоже, не существует никаких изводящих и донимающих сознание проблем. Тяжёлые глубокие растрескивания кожи на подошвах ног может и затягивают с должного такого рода исцелением, но то, что процесс заживления идёт, сомнений нету никаких. Кстати, подошва на ногах определённо пребывает в непрерывном обязательном росте, прибавлении первоначальных габаритов. То, что ступня сама добавила в размерах можно ощутить не только благодаря обуви, которая, хоть, несомненно, большего размера, чем носилась раньше, а всё равно на ногу без усилий не налезает. То, что организовалось по краям, своего рода некие подушки для формирования надлежащего порядка хождения босиком, теперь можно отметить даже элементарно посмотрев когда просто стоишь. Подушки эти на подошве, кстати, вполне реально ощутимо-зрительно фиксируются, потому как действительно размерами прибавили. Что же касается подъема на ногах, то без труда и сразу отмечается, что, вне сомнения, большой, подрос. Но, в принципе, важней не это, а то, что, с некоторых пор, ходить по улице стало далеко не столь накладно-трудоёмко и малоприятно, как и болезненно, как оное всё получалось поначалу. Не скажешь, что всё полностью улучшилось и безболезненно совсем, но то, что с некоторых пор что-либо, и с избытком донимающее, теперь воспринимается как неприятность, в сущности, случающаяся, такая, что от случая, и к случаю, а не как нечто, чем сопровождается каждый очередной сделанный шаг, такое точно трудно не отметить. Следы потёртостей, как надо понимать, вызванных соприкосновением с землёй, на ногах есть, и всё-таки избыточными все такого рода проявления уж точно не назвать. Сомнений никаких, нога создана таким особым образом, чтобы уметь ходить по миру и без хоть какой-то обуви. Но здесь опять не самый радующий обязательным нюанс – таким хождением ногами именно босыми и по миру можно одаривать себя, когда на улице погода должного порядка и со всей определённостью тепло. Но если, наконец, похолодает, и поверхность, по которой ходишь, мокрая, от ощущения промозглой и малоприятной зябкости, как не старайся, всё же не уйти. А потому, как, наконец, польёт по полной с неба и похолодает, от хоть какой одежды и от обуви уж никуда не денешься. Приходится подобным прикрываться, пусть даже есть желание продолжить и в дальнейшем пребывание среди живых как можно более раздетым.

Ну, что ж, очередное поврежденье тела, сопровождающееся достаточно обильными каплями крови. Пришлось достаточно заметно и потом, когда кровотеченье хоть немножечко, но удалось притормозить, походить с тряпкой, оттирая с пола, где прошёл, разбрызганные капли. При всём подобном трудно не отметить, что такого рода дело с остановкой этого кровотечения в сложившихся условиях, но всё же относительно заметно затянулось, и это всё, когда с постоянством давит на сознание мысль, что тело, пусть среди частично повреждённых только палец, уж лучше было бы совсем ничем не пачкать. А между тем, при удалении пятен с пола сразу стала донимать ещё одна довольно странная и беспокоящая мысль, что как-то уж с избытком быстро капнувшая на пол кровь как будто разложилась на заметные и отличающиеся друг от друга составляющие. На первый взгляд основа вроде бы прозрачно-желтоватая, и жиденькая, а в чём-то именно таком словно какой-то красный порошок потом рассыпали. Говоря прямо, раньше что-то не упомню в прошлом несколько нелепого такого зрелища. То, что теряемая раной кровь по факту может отличаться ярко алым цветом, ну, или же бардовой темнотой, то есть, артериальная, венозная, с таким по жизни приходилось сталкиваться точно. А почему на этот раз по результату, и не то, чтобы уж очень быстро, но и не очень долго затянув, кровь столь необъяснимо-странно разложилась как-то не упомню. Ещё возникли мысли, попытавшиеся донимать сознание, что всё это, кровотеченье, рана, след на коже от зелёнки и от йода, при приключившихся и странных переменах, происходящих где-то непосредственно внутри, способно обернуться для таких довольно странных, уж по меньшей мере экзотичных перемен, чем-то избыточно и радикально нежелательным и скверным. Но, исходя из ситуации, что до того и из пораненной ноги кровь вытекала, видимо марая пол в магазине, и всё тогда закончилось, пусть и не без некоей экзотики, но и без проявления серьёзного и явного вреда в вопросах некого происходящего прогресса, то и на этот раз все разного такого рода опасения в вопросах ожиданья ухудшенья ситуации остались только лишь сторонними возникшими о чем-либо подобном мыслями. И, в общем то, не более того. Тем более, что все такого рода устрашения по меньшей мере странно смотрятся на фоне мыслей, что по меньшей мере было бы нелепо ожидать, что можно жить всё время, всюду и всегда избегая хоть каких-то, пусть и самых скромных и ничтожных ран.

Очередная новая концепция – те перемены в разуме идут. По сути, просто дело это не такое быстрое, как думалось, и потому, раз перемены всё-таки присутствуют, то здесь самое главное, это не то, чем можешь тешить собственное самомнение и самолюбие, а именно такой, по-настоящему достойный интереса результат, к последующему освоению которого всё это таким образом и движется. Кстати, если достаточно сознательно, задумавшись о сути, подойти к рассмотрению подобного вопроса, то здесь на первый план, пусть и не сразу, проступает мысль, что самым важным при подобном всё-таки действительно является не то, насколько всё в дальнейшем примутся хвалить и прославлять, а как раз то, что увенчает постепенно и не очень торопясь происходящее. Искомый результат, к освоению которого всё, если взяться и судить по проступившим признакам, пусть неспеша, но непреклонно направляется, сомнений никаких, является тем самым, чему, собственно, и следует главенствовать над всем происходящим. Те промежуточные и по ходу дела проступившие самые разные проявления, относящиеся, никаких сомнений нет, к чему-то необычному, всего лишь нечто именно такое, промежуточное. Ведь для того, чтобы хоть как-нибудь претендовать на право относиться к этому самому слову – результат, то, что получится, должно продвинуться в вопросах понимания и освоения возможности воздействия на всё происходящее заметно дальше просто приключающихся, пусть даже и довольно экзотичных проявлений, какими бы более странными с общеизвестной точки зрения обычного живущего по ходу дела не казались. Что же касается сделанных выводов, то здесь на первый план выходит понимание того, что самым важным остаётся именно жизнь, обычнейшая жизнь в условиях подобных проявляющихся и различных изменений. Первостепенность, важность качественности такого проявления самых различных, проступающих по ходу дела перемен, конечно, всё подобное предельно важно. Но трезвый взгляд и в некоторой степени благоразумие достаточно явно подсказывают, что, в организовавшихся условиях, когда такого рода странности и изменения, реальных объяснений, то есть, именно толковых объяснений не имея, скорее просто удивляют и не более – пытаться удивлять других такого рода поучениями и рассказами, пожалуй, будет несколько неумно. То, что столь далеко продвинулся в вопросах понимания, и в том числе того, что всё это творится с миром, что вокруг, не просто лишь сплошного удивления ради, само по себе уже необычайно здорово. Но если всё-таки учитывать, как много, и каких, с обычной точки зрения любого из среднестатистических людей, по меньшей мере необычнейших усилий такое продвижение в вопросах приключившегося понимания потребовало, то, уж по меньшей мере, странно было бы наивно тешить себя некими надеждами, что, повествуя о подобном и одновременно находясь всего только на промежуточной какой-то стадии начала освоения происходящего, удастся хоть кого-то и хоть в чём-то определённо непривычно – необычном убедить. Да, для того, чтобы стать по определению таким, кому доступно проявить себя в виде объекта, уже воистину достойного внимания и подражания, действительно, надо заметно более серьёзно, не шутя, продвинуться в вопросах освоения происходящих перемен. Надо стать именно таким, кто станет, вне сомнения, достойным самого пристального, неусыпного внимания, и к сказанному, и к происходящему. А для такого надо ознаменовать происходящее развитие заметно более существенным прогрессом. И это, судя по всем признакам, является тем основным, чем следует по ходу жизни отличиться. То есть, судя по сделанным, и по результату рассуждений, выводам, самое главное и важное пока живёшь именно жить. По сути, просто жить. При этом, пусть, реально знаменуя результатом перемены, что по ходу дела приключились, уже присутствует возможность обратить внимание на то, что нельзя не отмечать определённую необычайность проявлений в этой жизни в свете всякого происходящего, и потому, во всяком случае, до появления и проявления куда более значительных и необычных перемен, разумнее всего всех прочих живущих рассужденьями и поученьями какого-то особенного рода попросту не донимать, во всяком случае пока сам в чём-либо подобном не поднимешься повыше. И здесь полезно понимать, что то, к чему, как результат, всё непосредственно такого рода озабочивающие беспокойства, при недозревшем варианте, и скорей всего способны привести, это сплошь к отрицанию всего, кому-то, поучая, сказанного, и несомненному возникновению конфликта. Что, в свою очередь, скорей всего, уж если и способно хоть к чему-то подтолкнуть, то точно не к какому-никакому ускорению прогресса в хоть каком-нибудь развитии, а к проявлению как-либо, но, вне всякого сомнения, мешающих нормально жить, то есть, мешающих развитию помех. И, разумеется, обычному нормальному живущему, если случилось бы по ходу некого осуществления духовного развития столкнуться с чем-либо, с чем с некоторых просто придётся быть в контакте при процессе достижения определённого уровня совершенства духа, было бы вроде бы вполне обычно и желательно, в качестве своего рода компенсации проблем, с которыми в процессе роста и развития духовного постоянно находишься в некоей форме постоянного противоборства, получить повод от души наполниться венчающим сознание желанием ознаменовать своё существование чем-то особенным и заставляющим самим собой гордиться. Да только здесь, и вне сомнения на первый план, и выдвигается как раз эта, явно не нового характера на фоне прежних рассуждений мысль, что прежде всего самое неимоверно важное именно жить, в обычном обществе человеческом как раз попросту жить, и, по ходу жизни, качественно улучшаясь, изменяться. Что же касается какого-либо рассуждения о всяческом таком, чтобы обременить себя задачей стать предельно знаменитым, значимым, заметным да хоть для кого-либо, например, в вопросах хоть каких-то поучений, то в этом направлении прежде всего неплохо бы и самому продвинуться в вопросах понимания и освоения творящегося и необычайного заметно дальше ныне отмечаемого, когда обратить внимание на некие решительные странности, касающиеся самого разнообразного происходящего, пусть даже с явным постоянством удаётся, а в отношении того же понимания, что это, почему, с чего, зачем, ну хоть какого освоения реальности, или осознанного личного воздействия даже на самые заметно отмечаемые странности, как не было до этого, и ныне нет как нет. Да, для того, чтобы хоть что-то и кому-то о подобном рассказать, надеясь встретить хоть намёк на интерес, а не на больше чем естественный конфликт, необходимо именно, что до того, что и в дальнейшем жить, жить совершенствуясь, и ожидая в результате понимания до этого непонятого более решительных, заметных и серьёзных перемен. Ну, а чем это увенчается? Что ж, именно по ходу дела, как такой прогресс проявится, тогда по результату, как всё станет явным и заметным, и посмотрим.

Из новых, несколько нелепых, странных перемен уже несколько раз получилось зафиксировать словно бы точечное шевеление в двух разных местах поверхности черепа. По ощущениям если судить, шевеления такого рода происходят прямо на поверхности столь склонной к изменениям черепной коробки, при этом непосредственно под кожей, что под волосами, и если и имеют место, то, то в одной точке, то в другой. При этом эти точки справа и слева, и до определённой степени довольно симметрично расположены относительно центра черепа. Касаясь уточнений. Ощущения такого рода возникали уж, по меньшей мере, несколько раз, обращая этим на себя внимание, но утверждать о хоть каком-то смысле этих странностей пока не получается. Единственное, что пока возникло в качестве предположений, что где-то есть источник для такого рода чувств, где перемены в костной базовой структуре черепа по ходу дела претерпели перемены даже большие, чем те, что приключились с головою до того. То есть, было бы странно не отметить, что голова, если, и с осторожностью, рукой потрогать, приобрела даже избыточно заметные, и откровенные, и странные особенности, то есть именно то, что перемены с очевидностью имеют место, с подобным спорить попросту нельзя. Но эти ощущения точечного, непосредственно под кожей, шевеления, довольно странные и по меньшей мере толком уж не очень-то и ясные, и потому пока способны только новизной своею удивлять. (При перечитывании, да ещё когда всё столь заметно изменилось, возникло веское желание приписать добавление. Действительно, как было сказано, когда всё начиналось, таким образом всё и произошло. Во время, когда было зафиксировано то, что выше здесь написано, голова, череп, словно бы разбухли, потеряли должную прочность, целостность, претерпевая, никаких сомнений, некие разительные перемены. Однако теперь, при этом даже трудно констатировать, когда именно, с каких таких времен, голова, череп, снова радуют заметной прочностью и твёрдостью, при этом, даже более того, когда свершаешь омовение теперь, под рукой ощущаешь прочное объемистое твёрдое и правильной формы костное образование, то есть, это точно даже близко не похоже на то, что ощущалось при процессе переделывания головы и черепа в процессе всей свершившейся и должной трансформации.)

Все эти перемены, с чем-либо подобным всё действительно довольно специфично. Не признавать, что все такого рода изменения имеют место быть теперь и попросту не получается. Одновременно и возможности найти достойные слова, которыми удача улыбнётся объяснить простому человеку нечто фиксируемое в плане видимого зрением, когда подобный хоть чему-либо такому точно уж не подвергается, похоже, в сущности своей не существует. Да даже рассуждать, находясь в сложившейся ситуации, в которой в результате оказался, то есть, имея явную возможность именно увидеть всякое происходящее и строить выводы на почве непосредственно такого, визуально видимого и фиксируемого, по меньшей мере очень нелегко. И очень хорошо, что, при таком образовавшемся раскладе, нет никакой необходимости с настырностью бороться с убеждением, что всё это суть порождение какого-то расстройства расшалившегося разума. Да, трудно спорить, тужась, не имея доказательств, и поди-ка объясни невразумительную истину, однако и не признавать фиксируемое ну никак нельзя, уж как-никак на этом фронте всё-таки значительно и основательно вооружён, во всяком случае серьёзней нежели любой другой среди обычнейших живущих. И всё-таки пока если хоть что-то удаётся, то именно замечая ускользающее от других, приобретать, если удача улыбнётся, понимание, что же именно такого в всяческом и разном до того увиденном неправильном неподходящего. А потому сейчас, ходя туда-обратно чтобы хоть немножечко размяться, обратил внимание, что, а действительно! Если под взглядом нечто и подвержено намёкам на какую-никакую неустойчивость увиденного образа, то это, прежде всего, сами люди, потом дома и нечто что-либо иное, и, если серьёзно взяться о таком судить, как раз такое, как те самые дома, когда-то было создано людьми. А вместе с тем те же деревья, суть творенья Божьи, стоят себе, под ветром шелестят листвой, но чтобы твёрдость-истинность устойчивости образа у хоть чего-то выросшего начала, теряя чёткость, размываться-расплываться, такого уж не то, что именно сейчас не вижу, даже не упомню, чтобы раньше видел. Однако, между тем, здесь спорить трудно, в магазине, специально подержал в руках шуруп. И ощущение такое получалось, что словно бы у этого простейшего предмета, уж явно не отдельно человеком сделанного, а каким-то механизмом, отсутствует прямая линия от кончика до шляпки, и ещё, у шляпки, словно некий бугорок стремится появиться. И это происходит с каждым прочим, какой только из кучи не возьми! Однако более другого, ежели такое видишь, донимают всё-таки как раз не эти, несколько необъяснимые и странного порядка искривления, а то, как твердо и полномасштабно всё подобное с уверенностью вписывается во всю иную всякую реальность, в эти мгновения вполне спокойно видимую. Последствием чего, приходится признать, если всё такое суть порождение целенаправленного восприятия окружающего, то что-либо подобное, действительно, довольно трудно описать если своей фиксацией происходящего такому не свидетель. А между тем, как можно было бы судить, исходя из видимого, столь основательно кривясь и словно прогибаясь, меняется не столько сам шуруп, сколько, и в целом, этот видимый реальный мир вокруг, меняющегося и словно бы бугрящегося, странного шурупа! А это ещё надо наловчиться толком, то есть, именно как изменения всего и вся воспринимать!