Операция «Дракула»

– А вдруг стихи, – предположил Попеску, с удивлением наблюдавший за нашими манипуляциями. – Война войной, а для души надо что-то мирное.

– Может, и стихи. А может, служебные донесения.

С этими словами я сел на средневековый стул.

– Веселина и Олег свободны, – сказал я. – Владимир Евгеньевич, занимайтесь обрывками. А мы с вами, домнуле Попеску, останемся. Вы вчера удивлялись, почему это я, мол, ничего не расспрашиваю насчёт Дракулы. Вот сейчас и расспрошу. И не только о нём…

После ужина и вечернего построения ко мне зашёл Ермаков. Приняв обстоятельный отчёт о поездке на рынок и остаток выданных леев, я усадил старшину рядом с собой. Было у меня для него задание, – прямо сказать, необычное. Совсем необычное. Очень. Я даже не знал, как начать разговор. Ермаков терпеливо ждал, покуривая душистую махорку.

– Ты ведь, Семёныч, у нас потомственный лесник? – спросил я для затравки.

– Я, товарищ капитан, потомственный леший, – уточнил Ермаков вполне серьёзно.

– В каком смысле?

– Лесник – это тот, кто в лесу просто работает. Платят ему деньги, вот он и работает. А леший лесом живёт. Чует его, понимает, к любой травинке с уважением относится. Знает, как собственный организм. Улавливаете разницу?

Я кивнул, отметив в голосе старшины нотку благоговения. Так говорят о дорогом и сокровенном.

– В общем, у меня дед с отцом, хоть и люди, а в этом смысле самые что ни на есть лешие, – продолжал Ермаков, скручивая новую папироску. – Ну, и я, стало быть. До войны у нас на Брянщине работал в лесном хозяйстве.

– Очень хорошо. А что ты скажешь про лес, который вокруг замка?

Сдвинув пилотку на морщинистый лоб, старшина почесал в затылке. Худое лицо с проступившей к концу дня тёмной щетиной выразило размышление.

– Да ведь я в нём ещё и не был вовсе, – сказал наконец. – Ну, так, по видимости, лес серьёзный – густой, смешанный. В смысле, лиственно-хвойный. Должно быть, зверья тут немерено, корма для него опять же много. Значит, охотиться хорошо… А что интересует, командир?

И я ему объяснил, что меня интересует.

Некоторое время Ермаков пытался осмыслить мои слова, потом честно признался:

– Что-то я не понял. Ещё раз, командир, только помедленнее.

Я терпеливо повторил ещё раз – внятно, неторопливо, очень подробно.

– То есть надо тебе, Семёныч, образно говоря, найти в лесу дерево без особых примет, – подытожил я. – И не факт, что оно там есть… Хотя я думаю, что есть.

– Делов-то, – откликнулся старшина задумчиво. – Нам, лешим, в лесу дерево без особых примет сыскать – раз плюнуть.

Однако невооружённым взглядом было видно его замешательство. Озадачил я бывалого старшину своим поручением по самое некуда.

– Вот завтра с утра и приступай, – сказал я, кладя руку на крепкое плечо. – Оставь за себя, скажем, Филиппова, и приступай.

Ермаков заволновался.

– Ещё чего, Филиппова, – произнёс недовольно. – Он мне тут всю дисциплину в момент развалит. Лучше уж Гончаренко. На бабах повёрнутый, это да, а так боец надёжный.

– Не возражаю, – сказал я, поднимаясь. – Да, и возьми в помощь Кодряну. Парень смышлёный, глазастый, к тому же в нарядах не задействован. А с другими о задании не распространяйся. Ищи день, два, три, словом, сколько понадобится.

Проводив Ермакова, я открыл окно, так как накурили мы изрядно. Облокотившись на подоконник, меланхолически уставился на темнеющий за стеной замка лес.

Точнее сказать, темнел он не за стеной, а за рвом. Ещё точнее, – метрах в ста от него. Пространство между рвом и линией леса очистили от камней и диких растений, а взамен разбили газон. Попеску благоговейно пояснил, что таково было пожелание Марии Эдинбургской, до войны изредка посещавшей свою резиденцию. Теперь Бран был опоясан кольцом изумрудно-зелёной, тщательно подстриженной травы. И надо признать, что с газоном замок выглядел почти уютно и даже мило, хотя при этом часть мрачного средневекового колорита, конечно, утратил.

Ну, да бог с ним, с газоном. Задание старшина получил, теперь оставалось ждать результатов, а тему пока следовало выбросить из головы. Ей-богу, в этом замке было о чём подумать и без неё…

Сегодняшний разговор с Попеску один на один дал немного. Но всё же кое-что дал.

Двухдневное общение со смотрителем вызвало чёткое ощущение – человек о чём-то умалчивает. Чего-то не договаривает. Охотно распространяется об отсутствии ассигнований от министерства культуры, о драматических страницах истории замка и князя Цепеша, даже поделился планом создать музей пыточного дела – на кой чёрт мне это знать, спрашивается? Но о том, что меня действительно интересовало, говорил крайне скупо и в самых общих словах. Стало быть, пора брать за шиворот… или что там у Колобка есть.

– Вот вы, домнуле Попеску, столько лет заведуете Браном, да и живёте в нём. Неужели действительно ни разу не видели тень Дракулы, привидений каких-нибудь? Ну, словом, чего-нибудь необычного? – спросил я шутливо для затравки разговора.

Попеску виновато улыбнулся.

– И рад бы рассказать вам что-нибудь в этом роде, домнуле капитан, да нечего. То есть, конечно, могу что-нибудь придумать. Посетителям вот рассказываю, как по ночам из подземелья доносятся зловещие звуки. Стоны душераздирающие, звон цепей… В коридорах иногда мелькают чьи-то тени… на верхнем этаже главной башни в полночь загорается таинственный кроваво-красный огонь. Дескать, проснувшийся Дракула справляет с окрестной нечистью свой шабаш…

– А что, действительно справляет? – спросил я на всякий случай.

– Нет, конечно, – сказал Попеску терпеливо. – Это я уж так, для туристов. – Запнулся. Посмотрел виновато. – Хотя как-то раз что-то похожее наблюдал. Потому, собственно, и придумал. Огоньки всякие в окнах светились. Зайти в башню и проверить, что к чему, правда, остерёгся. Да что там, – побоялся. Видите ли…

Замолчал, колеблясь.

– Продолжайте, продолжайте.

– За долгие годы я наслушался такого и столько, что, наверное, стал в Румынии главным специалистом по Дракуле, – продолжал Попеску негромко. – А ведь в основе любого фольклора всегда лежит нечто реальное – это я вам говорю как историк с университетским образованием. И вот я уже много лет подспудно думаю: а вдруг Дракула реально существует… ну, по крайней мере, существовал?

– О как! Откуда же он взялся?

– Ниоткуда не взялся. Легенды не врут. Влад Третий Цепеш действительно переродился в упыря.

Я подозрительно посмотрел на смотрителя, – смеётся он, что ли? Но лицо смотрителя было серьёзным, даже непривычно суровым. Встав с единственного в комнате стула, я подошёл к Попеску, присевшему на край кровати под балдахином, и устроился рядом.

– А как вы себе представляете механизм такого перерождения? – спросил осторожно.

– Никак. Я же не биолог, не анатом, – угрюмо откликнулся Колобок, не отрывая взгляд от портрета князя Цепеша. – Хотя в общем виде кое-что нафантазировал. Так сказать, в порядке бреда.

Да-а, с бредом в этом замке всё хорошо. Особенно учитывая предсмертные откровения эсэсовца Вернера.

– Ну, ну?

– Представьте человека, который десятилетия напролёт творит невероятные зверства, – заговорил смотритель. – Можно сказать, упивается собственной лютостью. Его душа больна жестокостью, словно проказой. В нравственном смысле эта проказа уже сожрала в нём всё человеческое. – Оторвав глаза от портрета, Попеску остро взглянул на меня. – И вот однажды князь перестаёт быть человеком и физически. Меняется на клеточном уровне. В человеческой оболочке рождается нелюдская сущность.

– Гипотеза, конечно, смелая, – начал я, слегка обалдев, но смотритель прервал меня нетерпеливым жестом.

– Я же предупредил – в порядке бреда… Биологи и медики считают, что человек не использует и тысячной доли возможностей, заложенных в организме. Для их развития и проявления требуются особые, чрезвычайные обстоятельства. Противоестественная жестокость князя и стала в конце концов таким обстоятельством. Она же определила характер изменений.

– То есть?

– Метаморфозы тела и ума дали ему невероятную мощь и сверхъестественное умение влиять на людей, животных, предметы. При этом лютость утроилась, да это и не удивительно, – теперь он мог творить любимое зло с новой силой. В общем, князь Цепеш превратился в упыря Дракулу.

– Вот прямо так взял и превратился?

– Не сразу, нет. Как-то раз, повинуясь неясному желанию, он отведал кровь очередной жертвы и нашёл её вкус прекрасным. В другой раз заметил, что стал плохо переносить солнечный свет и, напротив, лучше всего чувствует себя в полумраке или полной темноте… Свою новую сущность он осознавал постепенно, шаг за шагом.

– Вам бы романы писать, домнуле Попеску, – сказал я, хмурясь.

Колобок тихонько засмеялся.

– Бог таланта не дал, – признался он. – Ну, чтобы закончить с темой… Окончательно князь всё про себя понял, когда в битве с турками в декабре 1476 года его пронзили копьями и официально объявили погибшим. Но смертельные раны уже к ночи затянулись, и он восстал из горы тел павших воинов, как из пепла… Пронзили копьями, кстати, свои же гайдуки, настолько он внушал ужас и был ненавидим даже ближайшими людьми. На этом жизнь князя Влада Цепеша закончилась, и началась жизнь графа Дракулы. – После паузы добавил со вздохом: – А уж когда и где упокоился граф… и упокоился ли вообще… этого я представить не могу. Фантазия иссякла.

Попеску замолчал, уставившись в пол. Я потрепал его по плечу.

– Вот и хорошо, что иссякла, – успокоил. – А то вы бы дофантазировались до того, что Дракула уцелел до наших дней и поступил на службу к Гитлеру. Да вот, кстати… – Я наклонился к смотрителю и доверительно понизил голос: – А немецкому коменданту Шульцу вы эту мрачную новеллу тоже рассказывали?

Переход был настолько неожиданным, что Попеску чуть не подпрыгнул на кровати.

– А при чём тут Шульц?

– Ну, как же… Эсэсовцы прожили в Бране два года. И вы хотите сказать, что всё это время вы с Шульцем не общались? Или общались только на хозяйственно-бытовые темы? Не верю! – Я с трудом подавил желание щёлкнуть Колобка по лысой голове, да покрепче. – Он, что, никогда не расспрашивал об истории замка? О князе Цепеше? О Дракуле, наконец?

– Что-то такое было, но мимолётно, эпизодически, – пробормотал Попеску, отодвигаясь, словно уловил моё желание приложиться к его лысине. – А как иначе? Он был хозяин, тут всё от него зависело, а я что? Я для него фактически был пустым местом.

– Да хоть бы и так… Глаза и уши всё это время были при вас, разве нет? И вы ничего не видели, не слышали? Не врите мне, Попеску, не надо. – Я почувствовал, что начинаю злиться. – Меня интересует всё, что касается пребывания немецкого гарнизона в замке. С какой целью они тут стояли? Чем два года занимались, чёрт возьми? Одной караульной службой, что ли? Рассказывайте! Если чего-то не знаете, можете излагать свои догадки.

Однако Попеску словно заклинило. Он опять завёл вчерашнюю шарманку насчёт того, что немцы тут хозяйничали, как хотели, а он боялся им лишний раз на глаза попадаться. «Мы почти и не общались, домнуле капитан. Шульц меня, можно сказать, не замечал. Был у него помощник по тылу унтерштурмфюрер Вебер, вот с ним мы иногда разговаривали». Всё это смотритель излагал унылым тоном, избегая смотреть в глаза.

– Однако, по вашим же словам, дурачка Фридриха вам прислали после просьбы выделить людей для хозяйственных работ, а с просьбой этой вы пришли к самому Шульцу, – заметил я.

Слегка побледнев, Попеску замолчал.

– Это вышло случайно, – сказал наконец. – Столкнулись во внутреннем дворе, я набрался смелости и обратился с просьбой. Вот и всё.

– Ну, допустим… А как насчёт кабинета князя Цепеша, в котором, опять же по вашим словам, Шульц часто работал? – Я обвёл рукой комнату. – Кто его сюда привёл? Иляна с Флорей, что ли? Кто пояснял, что здесь к чему?

Попеску насупился.

– Не помню уже, – сказал упрямо. – Дело давнее…

Ну, то, что он врал, было очевидно. Однако я не мог взять в толк, почему он так упорно отрицает факт общения с начальником эсэсовского гарнизона. Каким образом этот факт его компрометировал? В конце концов, он жил с немцами на одной территории и не общаться с ними просто не мог, да в их делах и не замешан…

Или всё-таки замешан? Тогда каким боком и в каких делах? Чем же таким эсэсовцы занимались в замке, что даже теперь, когда их и след простыл, смотритель боится признать совершенно естественные контакты с Шульцем?

Я попробовал зайти с другой стороны.

– Ну, хорошо, предположим, что Шульца вы боялись и обходили десятой дорогой, – сказал я, закинув руки за голову и сцепив на затылке. – Но кого-то из немцев, кроме унтерштурмфюрера Вебера, за два года вы узнали? Или всё это время вы прятались от них то в собственном кабинете, то в подземелье?

– Нет, конечно, до этого не дошло, – возразил Колобок с бледной улыбкой.

– Я тоже так думаю. Стало быть, какое-то общение с немцами было. Ефрейтора Вернера знали?

– Нет! – выпалил Попеску. Выкрикнул, практически. Не раздумывая и не колеблясь. Такая, что ли, безусловная реакция на прозвучавшую фамилию.

Но, задавая вопрос, я очень внимательно следил за смотрителем и готов поклясться – в маленьких глазах мелькнул страх. С чего бы это, спрашивается?

Разговор зашёл в тупик. Я тяжело смотрел на Попеску. Врал он, врал, как сивый мерин, да ведь не докажешь. Мелькнула дурацкая мысль вполне в духе замка Бран – спустить его в подземную камеру и допросить с пристрастием. Может, после этого потянет на откровенность. А заодно и расхочется создавать музей пыточного дела… Но желания мучить человека у меня не было. И бить тоже – я же не эсэсовец. Хотя своей неискренностью и уклончивостью Колобок на оплеуху прямо-таки нарывался.

Поднявшись, я от греха подальше убрал руки за спину и сказал с усмешкой:

– Странный вы человек, домнуле Попеску. Скучно с вами. Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете… И вы хотите, чтобы я вам поверил?

– Ничем не могу помочь, – прошуршал смотритель, вытирая лоб мятым платком. – Прошу меня извинить.

– Бог простит… Придётся побеседовать с вашими старушками, Иляной и Флорей. Женщины – народ наблюдательный. Авось расскажут больше, чем вы.

Колобок пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону.

Разговор прервал негромкий стук в дверь.

– Войдите! – сказал я нетерпеливо.

На пороге возник дурачок Фридрих с ведром и тряпками. На небритом лице блуждала бессмысленная улыбка, а сам он слегка подпрыгивал на месте, словно от нетерпения.

– Уборку пришёл делать, – пояснил смотритель. – Он тут чистоту поддерживает.

– Полы мыть, – сказал Фридрих важно. – Пыль протирать.

И, не дожидаясь моей реакции, приступил к работе, – первым делом погасил свечи, горевшие у портрета князя Влада.

– Зачем свечи, – приговаривал при этом. – День на дворе. Солнце светит. И так светло.

– Он может прийти попозже, – сказал Попеску виновато. – Или, если угодно, пойдёмте ко мне.

– На сегодня разговор окончен, – решил я. – А к вам, домнуле Попеску, попозже зайдёт мой заместитель старший лейтенант Орлов. Передадите ему по описи ключи от всех помещений. А также подробный план замка.

– Не имею права, – окрысился вдруг Попеску. – Здесь, в конце концов, королевская резиденция, а я лицо ответственное, чиновник, я уполномочен министерством…

– Забудьте, – отрезал я. Признаться, смотритель мне уже надоел. – Я здесь представляю советскую армию и назначен комендантом замка. Так что выполняйте мои распоряжения, как министерские, только быстрее. Надеюсь, у вас хватит ума не перечить?

И выразительно посмотрел на бледного смотрителя, который, похоже, уже не рад был собственному демаршу.

– Не ссориться, – сказал Фридрих торопливо. – Идти отсюда. Не мешать уборку делать.

С этими словами дурачок принялся аккуратно протирать портрет князя Цепеша.

Я уже снимал гимнастёрку, с вожделением косясь на разложенную кровать и собираясь задуть свечи на столике у изголовья, когда в дверь негромко постучали.

– Кто там? – спросил недовольно. А хотелось гаркнуть: «Кого там принесло на ночь глядя»?

Дверь немного приоткрылась.

– Боец Чебан, товарищ капитан. Разрешите войти? – услышал я тихий грудной голос.

Веселина! Вот так сюрприз на сон грядущий! Впрочем, сон мигом испарился.

– Входите, – разрешил я, вновь натягивая гимнастёрку.

Не знаю, как со стороны смотрелся я, а Веселина выглядела усталой. Что, впрочем, не мешало ей оставаться красивой до умопомрачения. Одни глаза чего стоили! Их сапфировая синева, заметная даже в полутьме комнате, чаровала до головокружения… Поймав себя на этой мысли, я внутренне ругнулся и застегнул гимнастёрку на все пуговицы.

– Садитесь, – пригласил я, указывая на стул. – Слушаю вас внимательно.

– Я с просьбой, товарищ капитан, – сказала девушка, словно колеблясь. Присела. Опустила взгляд и разгладила юбку на коленях.

– Что за просьба, Веселина?

Действительно, а что за просьба заставила её прийти после отбоя? Личный состав я принимаю до.

– Прошу отпустить меня в Брашов в распоряжение полковника Звягина, – выговорила наконец Веселина.

Удивила…

– Вы хотите покинуть команду и вернуться в штаб армии? – уточнил я.

– Так точно, товарищ капитан.

– Можно не так официально, – сказал я. – Чем вызвана ваша просьба? Что случилось?

– Я здесь бесполезна, – ответила Веселина со вздохом.

– Вы имеете в виду исчезновение ваших телепатических способностей?

– Ай, да что же ещё? Не знаю, как это получилось и что виной, только делать мне теперь тут нечего. Зря только паёк получаю. А у полковника Звягина я продолжу работать с пленными и перебежчиками.

Да, Звягин… Сегодня я попросил Богдана настроить рацию, потом выставил его из комнаты, чтобы не наслушался лишнего, и коротко переговорил с полковником – доложил о ситуации с Веселиной. Звягин ощутимо встревожился и потребовал разобраться в причинах. «Пусть Нестеров головой раскинет, учёный, в конце концов. А как там Веселина? Убивается, небось?» – «Озабочена, само собой, но держится молодцом». – «В принципе, раз такое дело, она теперь тебе не нужна. Отправь её ко мне обратно». – «Я бы с отправкой не спешил, Пётр Кузьмич. Замок велик, а людей мало. Останется – пригодится». – «Да? Ну, тогда на твоё усмотрение…»

– Насчёт вас я сегодня со Звягиным разговаривал, – сообщил я Веселине. – Полковник считает, что с учётом ситуации вы можете вернуться в штаб. Но окончательное решение он оставил за мной.

– Так что, отпустите?

– А вы действительно хотите покинуть замок?

Простой вроде бы вопрос вызвал затруднение. Девушка долго молчала.

– Не знаю, что сказать, командир… Не привыкла я даром хлеб есть, это уж само собой. Но не только это. – Веселина вскинула на меня глаза, и моё не знавшее сбоев двадцатисемилетнее сердце неожиданно замерло, пропустив такт. – Не по себе мне здесь, понимаете? Давит на меня этот замок. Плохое место. Сама не разберу, отчего, но плохое. Предчувствие у меня, а у цыган предчувствия верные. Беда где-то рядом ходит. Всем бы нам отсюда уехать, да ведь приказ…

Стараясь собраться с мыслями, я машинально пригладил волосы. Ох, не зря считается, что цыгане – народ суеверный. Наслушалась про Дракулу, насмотрелась на средневековый замок, утратила дар телепатии, – и вот вам дурное предчувствие.

– Вы вот что, Веселина… Я ваши эмоции понимаю и настроение тоже. Всю жизнь читать человеческие мысли, – и вдруг в одночасье таланта своего удивительного лишиться. Путь даже только в пределах замка, но ведь лишиться! Тут любой захандрит… Но вы не переживайте. Для вас в команде и без телепатии дело найдётся. Это я обещаю.

Цыганка неожиданно улыбнулась.

– Значит, не отпускаете? – спросила непонятным тоном.

– Нет, – сказал я решительно, страдая оттого, что отказываю этой удивительной девушке. Но страдай не страдай – всё равно никуда не отпущу.

Молчание. Задумчивый взгляд. Потрескивание догорающих свечей.

– Ну, значит, так тому и быть, – произнесла тихо, закрывая глаза. То ли мне сказала, то ли себе самой.

Гибко поднявшись, она сняла ремень, бросила на пол и принялась медленно расстёгивать гимнастёрку.

– Вы что? – спросил я пересохшим ртом, как последний идиот.

Быстро встав, отступил на шаг.

– Но ты же хочешь увидеть мою грудь без лифчика? – спросила спокойно, спуская с плеч бретельки. Гимнастёрка и бюстгальтер упали на пол вслед за ремнём.

Хотел ли я? Ещё как…

– Так вы всё-таки по-прежнему читаете мысли? – спросил я с ужасом.

Она засмеялась.

– Твои – читаю. Они у тебя на лице написаны крупными буквами.

Сброшены остатки одежды и сапоги… Неслышно ступая босыми ногами, Веселина подошла ко мне. Прижалась нагим телом. Посмотрела снизу вверх.

– Если не хочешь отпускать, значит, мила я тебе, – шепнула хрипло. – И ты мне на сердце лёг, раклэ́[5]. Сразу же, как увидела. Ты сильный, добрый. И красивый очень.

– Я?..

– Ну конечно. – Ласково провела рукой по моей голове. – Волосы светлые, а брови тёмные. Плечи широкие, лицо мужественное. В глазах огонь, особенно когда на меня смотришь. Тогда зачем нам ждать? И чего?..

– Но мы же только три дня знакомы, нельзя так сразу… – бормотал я в смятении, пока руки сами рвали непослушные пуговицы гимнастёрки. Кто их столько придумал…

– Почему нельзя? – удивлённо спросила девушка.

И, не дожидаясь ответа, закрыла мне рот поцелуем.

…Свечи догорели, а я и не заметил, укрытый водопадом шелковистых чёрных волос.