Тени над «русским Чикаго»

1

Мы с Подшибякиным смотрели на Рыбака, а он тупо смотрел в пол. По-моему, он толком не понимал, чего от него хотят. Попался так попался – он же не отпирается. Отправляй дело в суд – и точка. Но полицмейстер отчего-то медлил. Задав формальные вопросы для протокола, умолк. Уставился тяжёлым взглядом на Рыбака.

В кабинете нас было четверо: мы с Подшибякиным, Рыбак и горшочек с геранью на подоконнике. В суровом полицейском кабинете растение смотрелось неожиданно и трогательно. Время от времени полицмейстер, не вставая из-за стола, протягивал длинную руку и мощной ладонью поглаживал горшочек по глиняному боку. Воистину – у каждого свои причуды. Царицынский шериф, например, любит герань!

Рыбак выглядел плохо. За ночь в камере он резко осунулся, под глазами легли тёмные круги, густая щетина зачернила бледное испитое лицо. Запах немытого тела наполнил кабинет полицмейстера, и тот, морщась, открыл форточку.

Убивец поднял руки, скованные наручниками.

– Мне бы воды, ваше благородие, – попросил сипло. – В горле пересохло, плюнуть нечем.

Усмехнувшись, Подшибякин плеснул в стакан воды из графина и подал Рыбаку.

– Ну, зачем так официально? Называй, как все, начальником… – Заметил, обращаясь ко мне: – Ещё и говорить не начинали, а уже в горле пересохло. – Взял у Мишки пустой стакан. Спросил участливо: – А что же с тобой через час будет, болезный? Через два-три?

Мишка дико взглянул на полицмейстера.

– Какой час? Какие два-три? Во всём признаюсь, чего тянуть-то?

– Так ты признавайся, признавайся, – предложил Подшибякин лениво. С такой интонацией кот мог бы разговаривать с пойманной мышью. – А мы тебя внимательно послушаем.

– Ну, это… Сидим вчера с Филькой и Афонькой – с дружками, значит, – и водку пьём. У Афоньки сидим. Филька в окошко выглянул и грит: гля, кто идёт! А за окошком человек мимо нашего дома ножками семенит, а при нём двое – вроде охрана. Это, грит Филька, тот самый. Какой тот самый, спрашиваю. Ну, который, у нас в округе дома́ скупает. На шиша, спрашиваю. А Филька мне, мол, его хозяин тут фабрику строить надумал. Приказчик дома́ поскупает, потом снесёт к едрене-фене, вот и место для фабрики освободится. Так у него, верно, деньжата с собой имеются, говорю. Цельный портфель – это мне Филька бает…

– И тут вы с Филькой с пьяных глаз решили приказчика зарезать вместе с охраной, а портфель умыкнуть, – предположил Подшибякин задумчиво.

– В точку, начальник! – согласился Мишка. Пригорюнившись, поник головой.

– А что сказал Афонька? – продолжал допытываться Подшибякин с самым серьёзным видом. – Не возражал?

– А чего ему возражать? Сам голый да босый. Дружок опять же.

– Великое дело дружба. Один за всех и все за одного, – прокомментировал Подшибякин благодушно. – Продолжай.

– Ну, ещё по стакану приняли и на улицу кинулись. Догнали этих, значит. Я с ножом, Афонька с Филькой с дубинками. Бью приказчика в спину и понять не могу – нож от спины отскакивает! А охрана от Фильки с Афонькой отбилась и вяжет уже дружков моих. И мне тоже не легче – приказчик, сука, скрутил. А тута и вы со своими легашами выскочили! – Посмотрев на Подшибякина, Мишка быстро поправился: – Извиняйте! С полицейскими… Вот и вся песня.

Наступила пауза. Казалось, Подшибякин анализирует простую, как лопата, историю несостоявшегося убийства.

– Складная песня, – оценил он наконец, подкручивая ус. – Небось, всю ночь на нарах сочинял. И поёшь с душой. Так бы и поверил! Но – не верится.

– А что не так, начальник? – встревожился Мишка.

– Да всё не так, дубовая ты башка! То есть с ножом и дубинками вы и впрямь выскочили, а вот всё остальное… – Полицмейстер вздохнул. – Ты бы хоть подумал, почему нож твой человека не убил? А не убил потому, что надел тот человек специальный полицейский жилет с пришитыми металлическими бляхами. Он твоего удара ждал. И мы ждали, пока сидели в засаде. А перед этим сами слух распустили про приказчика с портфелем денег… – Подшибякин неожиданно подмигнул убивцу. – В общем, устроили мы на тебя, Миша, облаву. Именно на тебя! И ты попался. А байку свою – сидели, мол, тихо-мирно, пили водку, да вдруг бес попутал – засунь себе в задницу.

Рыбак нервно почесал скованными руками затылок. Наморщил низкий лоб в обрамлении жидких сальных прядей. Настороженно посмотрел на серьёзное лицо полицмейстера.

– Чёй-то мудрёно баешь, начальник, – сказал, откашлявшись. – Я и половины не понял. Облава какая-то по мою душу… Да на кой ляд я тебе сдался? Маленький-то человек?

– Не скромничай, Миша, не скромничай. Знаю я доподлинно, что первейший ты на весь Царицын убийца. В «таганах» состоишь. И потрошить приказчика ты собрался не с пьяных глаз, а потому что пахан велел! – Подшибякин многозначительно поднял палец. – Кстати! Я с тобой сразу, как задержали, разговаривал. Не пахло от тебя водкой и от твоих дружков тоже. И правильно, что не пахло – кто же на дело с пьяных глаз идёт? Это уж потом пьют, чтобы душу расслабить… Ну да ладно.

Подшибякин поднялся, обошёл стол и всей своей крупной фигурой навис над оцепеневшим Рыбаком. Сунул руки в карманы. Ну, чистый шериф! Ему бы ещё кольт и широкополую шляпу!..

– Я тебя, Миша, на суд с твоей байкой не пущу, даже не мечтай, – сказал он жёстко. – Ты у меня сидеть тут будешь долго. Хоть год!

– Это почему же? – выдавил бледный, как поганка, Рыбак.

– А я за это время все «мокрые дела» по городу подберу за последние… ты когда в Царицын перебрался, года три уже как?.. ну, значит, за последние три года. Посмотрю, где людей били ножом со спины под лопатку. Ты один во всём городе так бьёшь, потому как отточил удар до полного совершенства. И пойдёшь ты под суд с целым ворохом убийств, а не с одним вшивым покушением. А это, мил человек, совсем другой приговор и совсем другая мера наказания… Сидеть! – гаркнул свирепо.

Привставший было Рыбак невольно сел и яро посмотрел на полицмейстера снизу вверх. На побледневших скулах заиграли желваки.

– Это ещё доказать надо, – произнёс наконец.

– Так ты уже сам всё доказал! – сказал вдруг Подшибякин почти весело. Вернувшись на место, достал из ящика стола продолговатый предмет, завёрнутый в тряпицу. Развернул. Предмет оказался ножом, коим Рыбак пытался убить Афонина. – Очень уж у тебя нож приметный. Вот, взгляните, Виктор Петрович.

Я присмотрелся. Действительно, нож был необычный. Да, собственно, и не совсем нож – переделка из четырёхгранного штыка, укороченного и посаженного на деревянную рукоятку.

– Ты только не рассказывай, что нож этот у Афоньки взял, когда на дело пошли, – предупредил Подшибякин. – Тут, видишь, на ручке две буквы выжжены – «М» и «Р». Михаил Рыбаков, значит. Ты с этим ножом всю липовские дворы обошёл, пока забоем свиней промышлял. А поскольку в деревне народец вороватый, решил ты клеймо своё на ноже поставить – целее будет. И в город с собой прихватил. Орудие-то ценное! Хоть свинью бей, хоть человека.

– Ну, мой нож! – окрысился Рыбак. – Пошёл водку пить, а сам думаю: возьму-ка с собой на всякий случай. В сапог засунул. Мало ли кто вечерами по улицам шляется… И чего теперь?

Подшибякин бросил на меня быстрый взгляд, из которого я понял: с прелюдией мы закончили и подошли к главному.

– Теперь, Миша, у нас с тобой одно из двух, – сказал полицмейстер неторопливо. Погладил горшочек. – И слушай меня очень внимательно, потому как скажу я тебе вещи очень важные для твоей будущей жизни. Совсем важные, понял?

Миша облизнул губы и кивнул.

– Вариант первый. Коли нож у тебя приметный, то и раны он оставляет приметные. Вот я и посмотрю «мокрые» дела за последние три года. Выберу те, где людей убивали ударом ножа со спины. Это твой почерк. Таких, думаю, десятка полтора наберётся. Договорюсь с прокуратурой, и трупы, что посвежее и разложиться не успели, эксгумируют…

– Чего? – выдавил совершенно обалдевший Рыбак.

– Ну, выкопают, – пояснил Подшибякин терпеливо. – А потом их доктора исследуют. Сверят полученные покойниками раны с контрольным следом от удара твоего ножа. Глубина поражения, конфигурация пробоя… Наука, понимаешь. Если данные совпадут, будет это главное и достаточное доказательство, что убийца – ты. И твоего признания уже не потребуется. – Выдержал паузу. – Скажу прямо: эксгумация – дело долгое и тяжкое. Но нам же с тобой торопиться некуда, верно? Зато потом, когда доктора всё докажут и напишут – тут уже пойдёт веселее.

Рыбак молча прикрыл глаза.

– За тяжкие предумышленные неоднократные убийства суд без разговоров влепит тебе, Миша, каторгу, – продолжал Подшибякин. – Пожизненную, естественно, как знатному душегубу. Первые восемь лет жить будешь в кандалах, а дальше в зависимости от поведения. Оно, конечно, и на каторге люди живут, но только безрадостно и недолго. По мне, уж лучше бы сразу повесить, чтоб не мучился…

Живописуя перипетии дальнейшей Мишкиной каторжной судьбы, Подшибякин, кажется, испытывал удовлетворение. И вряд ли из садистических мотивов. Просто он был искренне убеждён, что подобных Мишке Рыбаку надо уничтожать. Или, как минимум, навсегда убирать из общества. Каюсь – думал я точно так же. На каком свете был бы сейчас Алёша Афонин, если бы не благословенный полицейский жилет?

– Вот тебе, Миша, первый вариант, – заключил Подшибякин бодро. Помолчал. Испытыующе посмотрел на подавленного убийцу. – Но есть и второй.

Рыбак поднял голову.

– Это какой же? – спросил негромко.

– Предположим, твою байку насчёт нападения с пьяных глаз на приказчика с деньгами я проглатываю. Да ты глаза не таращи, ты слушай… Проглатываю и передаю в суд. Там тебе за покушение на смертоубийство без тяжких последствий назначат год тюрьмы. И всё[7]. По сравнению с бессрочной каторгой, считай, заново родился. Тебе какой вариант больше нравится?

Рыбак усмехнулся – криво и недоверчиво.

– Что-то уж больно складно получается, – скрежетнул он сквозь зубы. – И что ж я тебе, начальник, буду должен за этакую благодать?

– Соображаешь, – сказал Подшибякин одобрительно. – Будешь, конечно. Сейчас ты мне, Миша, кое-что расскажешь. Не для протокола, заметь. – Он демонстративно отодвинул документ на край стола. – Полторы недели назад упокоил ты двух человек. Упокоил, упокоил… А будешь возражать, я ведь насчёт второго варианта могу и передумать. Один – чисто одетый господин, другой – побирушка. Ну, побирушку мы пока трогать не будем, упокой господи его душу. А насчёт господина поговорим.

Он выложил веером на стол несколько фотографических карточек. Я их уже видел. Сфотографирован был на них труп Данилова с разных ракурсов. Привстав, Рыбак вгляделся в карточки.

– Так что надо-то? – спросил чуть слышно. Фактически это было признание.

– А надо мне, Миша, чтобы ты сказал, кто тебе поручил убрать этого человека, – произнёс Подшибякин доверительно. – Как на духу сказал. Соврёшь – пеняй на себя.

– Зачем тебе, начальник?

– А затем, чёрная твоя душа, что вляпался ты по самое некуда в страшное дело, – сказал Подшибякин, зловеще понижая голос. – Человек это был государев, старший офицер. И приехал к нам в Царицын по государственному делу. Вот, Виктор Петрович специально из столицы прибыл, чтобы в этом деле разобраться.

Я сделал мрачно-каменное лицо.

– Да мне почём знать? – закричал Мишка плачуще. – Я-то что? Сошка мелкая, подневольная! Мне сказали, я и…

Осёкся.

– А я тебя и не виню, – сказал Подшибякин, пожимая плечами. – За что тебя винить? Человек ты хороший, добрый, да… По своей воле и мухи не обидишь. Ведь так? – Убивец, не уловивший издёвки, часто и мелко закивал. – И получается, что, по сути, государева человека убил не ты, а тот, кто тебе приказал.

– В точку, начальник! – прохрипел Рыбак.

Полицмейстер задумался. Машинально приласкал горшочек.

– Кто ж тебя на душегубство толкнул? – спросил сочувственно. – Разве что со стороны кто-то денег дал и человека этого показал-заказал? А, Миша?

– Точно, со стороны, – выпалил Рыбак. Помолчал. – Подсел как-то ко мне в трактире незнакомый дядя. Немолодой, одет чисто, говорит складно. Графин выставил и закуски взял. Слово за слово, наслышан, мол, Миша, о твоём мастерстве лиходейном. Не возьмёшься ли пощекотать пером одного барыгу? Денег задолжал, а не платит…

Рыбак говорил, искательно заглядывая в глаза Подшибякину, а я с каждым словом всё сильнее ощущал фальшь. Миша плёл историю на ходу – делал в рассказе паузы, потел и на уточняющие вопросы полицмейстера отвечал невпопад.

– Врешь и не краснеешь, – подытожил тот, когда Рыбак, выдохшись, замолчал. – Чтобы такой уважаемый душегуб, как ты, взялся за нож по свистку первого встречного?! Кстати, а сколько он тебе посулил?

– Тридцать рублёв, – ответил Рыбак, помедлив.

– Ну, надо же! Полкоровы купить можно. Продешевил ты, Миша, не ценишь своё мастерство! – Хмыкнул Подшибякин. – А теперь рассказывай, как было на самом деле, кто тебя на того офицера натравил?

Но Рыбак, набычившись, молчал.

– Неужто забыл? Ну, так я тебе память освежу. – Перегнувшись через стол, Подшибякин посунулся к убийце. Спросил вкрадчиво: – Силантий, да?

Рыбак дёрнулся, как от электрического разряда.

– Не знаю никакого Силантия! – взвизгнул он.

– Ну, дела! От собственного пахана отрекаешься? – Подшибякин развёл руками. – Силантий Иванович Полушкин, Виктор Петрович, это почтенный трактирщик. Держит заведение на улице Заозёрной. Но главное – командует «таганами». В кулаке их держит. Этого тоже. – Он ткнул пальцем в Мишку.

Убивец с му́кой во взоре уставился на полицмейстера.

– Отпусти в камеру, начальник, – сказал умоляюще. – Голова болит, ничего не соображаю…

– Отпущу, отпущу. Но сначала ты мне подробно расскажешь, где, когда и при каких обстоятельствах пахан велел тебе убрать офицера. Где, когда и при каких обстоятельствах ты его убил. То же самое – в отношении побирушки!

– Да зачем тебе этот побирушка?

– А затем, Миша, что этот побирушка работал на офицера. И пахан тебе наверняка велел убить обоих! Ты мне всё это расскажешь, я всё это запишу, ты распишешься. И ступай в камеру отдыхать. А я своё слово насчёт второго варианта сдержу.

Мишка аж подскочил.

– Так ты же обещал, что разговор не для протокола! – закричал он.

– Конечно, – подтвердил Подшибякин невозмутимо. – В протокол я впишу твою сказку насчёт нападения с пьяных глаз. А эта бумага – лично для меня.

– Ты ж, небось, пойдёшь с ней Силантия за жабры брать?

– Куда я с ней пойду – не твоего ума дело. Ты за Силантия не беспокойся. Ты за себя беспокойся. Год отсидеть в тюрьме или сгнить на каторге – вот и весь твой выбор.

Рыбак воздел к потолку скованные руки.

– Да если я такую бумажку подпишу, я и до тюрьмы не доеду! – истошно заорал он. – А доеду, так в тюрьме порешат!

– Риск есть, – согласился Подшибякин, малость помедлив. – Ты, кстати, не ори. Но я Силантию скажу, чтобы он тебя не трогал. Ни сам, ни через других. Ему твоя смерть боком выйдет, уж я постараюсь. А тебе, вообще, что терять? Бессрочную каторгу?..

Смотреть на Рыбака было страшно. Побагровевшее лицо его кривилось, челюсть дрожала, руки истерически ходили ходуном.

– Начальник, дай воды, – пробормотал он. – Всё нутро горит!

Подшибякин посмотрел на часы и с явным неудовольствием налил Мишке стакан.

– Давай быстрее, – велел он. – Нам ещё писаниной заниматься.

Рыбак принял стакан скованными руками. Опрокинул залпом. Огляделся диким взглядом.

– Хоть на каторге, хоть в тюрьме – всё одно пропадать! – сказал неожиданно.

И резким жестом разбил стакан о сиденье стула.

– Не смей! – заорал Подшибякин, вскакивая.

Однако Мишка, то ли смеясь, то ли плача, уже поднёс разбитый стакан с остро торчащими осколками к горлу. Завопил предсмертно. Сильно ткнул осколками в кадык.

Поскольку Мишкино самоубийство в наши планы не входило, я в стремительном прыжке перехватил руку с остатком стакана (острое стекло, слегка чиркнув по горлу, окрасились кровью). Затем сжатыми костяшками пальцев двинул убивцу в лоб. Закатив глаза, Мишка шумно рухнул навзничь вместе со стулом.

Подшибякин носком сапога отбросил разбитый стакан и склонился над Рыбаком.

– Всё нормально, Николай Трифонович, – сказал я, переводя дыхание. – Слегка поцарапался и всё. Жить будет.

– А жаль, – буркнул тот. – Будь моя воля, своими руками таких давил бы, как клопов. Но в конкретной ситуации… – Посмотрел на меня с благодарностью. – Ну, ты ловок! Выручил, Виктор Петрович! Если на глазах у полицмейстера убийца кончает жизнь самоубийством, сразу возникает вопрос о профессиональной состоятельности полицмейстера.

Подшибякин крикнул дежурных городовых. Вбежав, два дюжих парня подняли с пола очнувшегося Рыбака.

– В камеру! – распорядился полицмейстер. – Наручники не снимать! Приглядывать, чтобы руки на себя не наложил, мерзавец!

Мишку поволокли к выходу.

– Ничего подписывать не буду! – крикнул тот с порога, обернувшись. – И никакого Силантия не знаю! И про «таганов» не слышал! Выкуси, начальник!

С этими словами вылетел из кабинета, как пробка из бутылки шампанского. Это один из городовых не стерпел наглости убивца и сильно ткнул его кулаком в спину.

Некоторое время мы с Подшибякиным без единого слова смотрели друг на друга. Закурив, полицмейстер устало опустился на стул и жестом предложил мне сделать то же самое.

– Ну-с, подведём итоги, – предложил он.

– Что ж подводить… Кажется, поздравить друг друга не с чем.

– Это, знаете ли, как посмотреть…

– То есть?

Подшибякин тихо засмеялся и погладил горшочек с геранью.

– Как вы думаете, Виктор Петрович, зачем вообще нужен был этот допрос, если, конечно, отбросить в сторону процессуальные формальности? Мы и без того практически знали, что Данилова с Парфёном убил Мишка. И что без команды пахана он этого не сделал бы. В банде, знаете ли, дисциплина железная.

– Гм… Действительно, зачем тогда время теряли?

– Очень я хотел получить от Мишки письменное показание, – признался Подшибякин, сильно затягиваясь. – А с документом в руке взять Силантия за горло. Но не вышло. Боится Мишка пахана хуже, чем огня. Его в округе все боятся. В этом смысле допрос не получился.

– Так что ж теперь делать?

Подшибякин демонстративно сжал увесистый кулак.

– Как что? Брать за горло без документа.

Я с сомнением посмотрел на полицмейстера. Конечно, с психологической точки зрения Мишка себя раскрыл полностью и, можно сказать, дал наводку на Силантия. Тут надо отдать Подшибякину должное – расколол. Но психологию к делу не пришьёшь.

– И как же мы заставим Силантия признаться, почему решил он убить Данилова? Или кто ему приказал это сделать? – подумал я вслух.

– Ну, Виктор Петрович! – Подшибякин сильно, до хруста потянулся всем телом. – Не попробуешь – не узнаешь. Не спросишь – не ответят. Вообще-то, у хорошего полицмейстера на все случаи жизни есть туз в рукаве. – Он добродушно оскалился. – А я, не сочтите за хвастовство, полицмейстер хороший!

Это я уже понял.

2

Утром, во время завтрака в полупустом буфете гостиницы, ко мне подошёл незнакомый человек. Указал на стул.

– Вы позволите?

– Прошу, – сказал я с внутренним недоумением – незанятых столов в помещении было не меньше полудюжины.

Усевшись, человек представился:

– С вашего позволения, Майер, Франц Майер. Торговый представитель фирмы «Зингер». Российская штаб-квартира компании располагается в Санкт-Петербурге, а я представляю её интересы в Саратовской и Астраханской губерниях.

Знаменитый «Дом Зингера» на Невском проспекте столицы я, конечно, знал. Ещё слышал, что фирма является крупнейшим в мире производителем швейных машин. Но я-то тут при чём?

– Я швейными машинками не интересуюсь, – предупредил в надежде сэкономить его и своё время.

Коммивояжёр всплеснул руками.

– Да помилуйте, о том ли речь? Хотя, может быть, ваша уважаемая супруга… – Скосил он глаза на моё обручальное кольцо. – Впрочем, неважно. – Кашлянул деликатно. – Надеюсь, я вас не отвлекаю от завтрака?.. Несколько дней назад за ужином в ресторане стал свидетелем вашей битвы с местным купцом Серебровым. Вы были бесподобны!

– Ну, так уж и бесподобен… – отмахнулся я с лёгким удивлением. Никак не ожидал с утра пораньше встретиться с поклонником своих скромных боевых навыков.

– Да, да! Хочу выразить своё восхищение. Вы его… как это говорят в России… знатно отметелили! Это было великолепное зрелище!

Он сам-то понял, что сказал? Надо же – зрелище! Я ему что, гладиатор?..

Я повнимательнее глянул на Майера. Лет ему было примерно тридцать пять. Одетый в солидный светло-синий костюм и свободно говоривший по-русски, был немец высок, худощав и рыжеволос. От приятного веснушчатого гладковыбритого лица (портила его лишь по-лошадиному тяжёлая челюсть) веяло бодростью и здоровьем – кровь с молоком или с чем там у немцев, с пивом?.. Добродушный вид коммивояжёра внушал безотчётную симпатию, что и неудивительно. Вряд ли знаменитая компания доверила представлять свои интересы какому-нибудь Квазимодо[8].

– Благодарю за комплимент, господин Майер, – сказал я, наклонив голову. На тарелке между тем быстро остывала баранья котлета в окружении зелёного горошка.

Немец взялся за голову.

– Что же это я? Разговорился и мешаю вам завтракать! Прошу извинить, господин… э-э…

– Рязанцев, – подсказал я. – Виктор Петрович Рязанцев. Журналист.

– Позвольте пожелать вам хорошего дня, господин Рязанцев. Мне уже пора ехать – дела, дела… Должен сказать, что в Царицыне и Сарепте у меня много клиентов. Кстати, отметеленный вами купец Серебров тоже мой клиент!

– Надеюсь, таковым и останется.

– Я тоже надеюсь… А знаете что? Я тут буду ещё несколько дней. Не поужинать ли нам как-нибудь вместе? Поговорим, выпьем?..

– Почему бы и нет, – ответил я нейтрально. Стрекотание коммивояжёра уже начало раздражать.

Немец ушёл. Клиентов у него тут много!.. А мне-то что за дело? Назойливый субъект. Между прочим, почему американская фирма «Зингер» наняла своим торговым агентом немца? Впрочем, компания торгует по всему миру – американцев не напасёшься.

Позавтракав, я поднялся наверх и постучал в номер Алёши Афонина. Боевой сотоварищ, посетивший буфет раньше меня, возился с фотокамерой. По легенде он был моим фотографом, что вполне соответствовало его страстному увлечению новым для России делом, на которое он не жалел ни денег, ни времени.

– Доброе утро, Виктор Петрович, – приветливо сказал Алёша, укладывая камеру в специальную сумку.

Сложенная тренога уже подпирала стену. Хорошая штука. И для съёмок нужна, и отбиться при случае можно – хоть от собак, хоть от людей. Мало ли куда занесёт нелёгкая фотографическая судьба.