Люба, Яночка… и другие

Ривка вышла замуж с присущей только молодости легкостью. И ни разу не пожалела. Они прожили долгую и счастливую жизнь. Родила ему четверых детей: двоих сыновей и двух дочерей.

Несколько лет назад Альбин умер, и Ривка осталась одна. Первое время дети приезжали к ней каждую неделю, а затем все реже и реже. Теперь она радовалась, когда кто-нибудь из них посещал ее раз в месяц.

Люба знала об этом и старалась чаще говорить с Ривкой. Неважно было о чем. Главное, чтобы пожилая женщина не чувствовала себя такой одинокой.

Ривка предложила Любе помощь в изучении иврита, и они часами могли говорить на различные темы.

Как-то раз в назначенное время Ривка не вышла на совместную прогулку. Люба сразу поняла, случилось что-то нехорошее. Попросила других мам проследить за Яной, а сама поднялась на третий этаж и позвонила.

Ривка открыла дверь не сразу. Доносились шаркающие шаги. Кто-то подходил и отходил от двери. Сухой кашель перемешивался с тихими вздохами, похожими на стоны.

– Это Вы, Любочка? А я вот приболела немного. Боюсь Вас заразить.

– Что Вы такое говорите, Рива? Почему не позвонили раньше?

– Не стоит беспокоиться, Любочка. У Вас ребенок маленький, своих забот хватает.

– Не говорите так. Что с Вами?

– Простудилась немного, да и сердце побаливает.

Люба вошла в комнату, уложила Ривку в постель, поставила градусник. Температура оказалась высокой.

– Что будем делать? – растерянно спросила она.

– Я уже вызвала врача. Скоро должна прийти.

– Вы вызвали скорую помощь? Это же так дорого, – воскликнула Люба.

– Не беспокойтесь. Я подписана на специальную программу. Врач приходит ко мне домой. Это стоит не дорого. Плачу за услугу 80 шекелей в месяц.

– Здорово. А я не знала, что так можно. Когда болела Яночка, я боялась вызывать скорую помощь, так как не было у меня денег.

– Я Вам потом объясню, как это можно сделать.

После ухода врача Люба сходила вместе с Яной в аптеку, купила лекарство. Затем продукты для Ривки. Немного убрала в ее квартире и ушла домой. «Домой» – как это глупо звучит. Маленькую комнату с крошечным окном трудно было назвать «домом»…

6

В конце августа случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Свой день рождения Люба решила отметить вдвоем с Олегом. Родители уехали на дачу и собирались вернуться через несколько дней. Она весь день готовила какие-то салаты и свой любимый пирог. Олега пригласила на шесть вечера, но стол накрыла к пяти. Долго одевалась, подбирая платье с особой придирчивостью. Полчаса смотрела на себя в зеркало, расчесывая свое богатство. Люба понимала, сегодня должно произойти то, что изменит ее жизнь. Она хотела и не хотела изменений. Необходимо было выбирать между любимым человеком и мечтой. С мечтой она жила уже несколько лет, а с любовью – не более месяца. Да и что она могла знать о настоящем чувстве, посетившем ее впервые в жизни? Ей нравились мальчики и раньше. Нравились, и не более того. А с Олегом произошло что-то особенное. Она не могла без него жить, и как ей казалось, дышать. В начале себя успокаивала: «Уеду, и все станет на свои прежние места». Но с каждым последующим днем убеждалась в обратном. Мысль о разлуке приводила ее в отчаяние. Люба загнала себя в угол и не представляла, как можно выбраться на свободу.

Олег пришел точно в шесть. Его три коротких и один длинный звонки в дверь она хорошо знала. Поправив у зеркала еще раз прическу и платье, открыла дверь. Олег стоял, улыбаясь, впервые в костюме и галстуке. Таким она его еще не видела. В руках «плясали» букет цветов и бутылка шампанского. Люба знала, когда он теребит что-либо в руках бессознательно – значит нервничает.

– Проходи, – тихо прошептала она. – Располагайся, как тебе будет удобно. Может, снимешь пиджак?

Олег прошел в прихожую, вручил Любе цветы и шампанское.

– С днем рождения, любимая! – тихо произнес и поцеловал в губы.

Они целовались долго, позабыв о накрытом столе, салатах и шампанском. Вдруг Олег отстранил от себя взволнованную девушку, отошел на шаг назад и сбивчиво произнес:

– Люба, Любочка, любовь моя, выходи за меня замуж, – достал из внутреннего кармана пиджака красную бархатную коробочку, открыл, достал маленькое колечко с бриллиантом, трепетно взял руку девушки и надел колечко ей на палец.

Люба почувствовала, как глаза стали влажными.

Олег увидел маленькую слезинку на ее ресницах и поцеловал любимую.

– Не отвечай сразу, прошу тебя, – прошептал он…

Весь вечер они шутили, пили шампанское и говорили, говорили. О любви, о будущей учебе, о родителях, об Израиле и Украине, о разных национальностях. Олег был украинцем, а Люба еврейкой. Они не хотели думать об этом. Разве может такая чепуха помешать настоящей любви?! Для них не существовало препятствий. Во всяком случае, в этот замечательный вечер. На улице стемнело, но свет не включали. Зажгли свечи. Тени отбросились на стены, передразнивая движения людей. Люба и Олег смотрели друг на друга, не замечая баловство теней. Он обнял девушку, поцеловал. Она охватила его шею руками и не хотела отпускать никогда. Так почувствовала в данную минуту и, казалось, приняла окончательное решение. Олег поднял ее на руки и осторожно понес в другую комнату. «Прощай, Израиль! Прощай мечта!» – последнее, что с облегчением пронеслось в ее голове…

7

Люба каждый день заходила к Ривке. Помогала ей по дому, ходила в магазин. Вскоре женщина поправилась и могла самостоятельно обслуживать себя. Но Люба по-прежнему приходила и помогала ей. Ривка с удовольствием играла с Яной. Чувствовалось, как не хватает ей общения с детьми и внуками. Читала ребенку сказки, покупала ей конфеты и пирожные, выходила с ней гулять во двор. Яна постепенно привыкла к Ривке, обнимала и целовала ее, приносила тапочки, гладила руку. А когда она впервые назвала пожилую женщину не по имени, а бабушкой, Ривка прослезилась.

Люба много времени проводила с новой подругой. Постепенно рассказала ей о своей прошлой жизни и о том, как она попала в Израиль одна с маленьким ребенком. Это был первый человек, с которым позволила себе расслабиться и откровенничать.

Через месяц Ривка предложила Любе переехать к ней. Она жила в большой трехкомнатной квартире. Огромный салон казался Любе футбольным полем, а спальня, которую давала ей Ривка, – настоящей царской опочивальней. Люба смутилась и отказалась. Такие условия она не могла оплачивать. «Не по Сеньке шапка», – отшучивалась Люба.

– Что тебя смущает? Деньги? Оставь. Я предлагаю тебе жилье бесплатно, – наседала Ривка. – Не хочешь бесплатно? Хорошо. Сделаем маленькую сделку. Вернее – сотрудничество. Мне нужна женщина для уборки квартиры. Да и присматривать за мной. Не молодая уже. Дети далеко. Помогать не могут. А ты всегда рядом. Уберешь раз в неделю, сходим вместе в магазин, в аптеку, к врачу, погуляем втроем. Ты за это не берешь

деньги, а я не беру деньги за квартиру. Договорились? Только работу и учебу в ульпане ты не бросаешь. Это мое неоспоримое требование.

Люба не знала, что делать. Понимала, что Ривка хитрит: хочет помочь и не желает обидеть. Они нуждались друг в друге, и это было настоящим спасением.

Проявлять характер не было смысла, и Люба согласилась. Только не знала, как сказать Инне. Понимала, что подводит ее.

Но все обошлось как нельзя лучше. Когда Люба сообщила соседке о предложении Ривки, Инна обрадовалась:

– Это же здорово! У вас наконец-то будут человеческие условия.

– А как же ты? – спросила Люба.

– Не беспокойся за меня. Мы с Тамиром давно уже решили жить вместе. Только боялись тебе об этом сказать.

Сборы забрали час времени. Люба с двумя чемоданами в руках, Инна с двумя сумками и Яна с маленьким рюкзачком на спине и большим медведем в руках вступили на новое пространство израильской жизни.

Ривка встретила их с улыбкой, торопливо хватая то чемодан, то сумку, то рюкзачок из рук гостей. Она волновалась не меньше вошедших. Сразу забрала Яночку к себе, чтобы девочка не мешала Любе распаковывать чемоданы.

Ривка освободила им огромный шкаф, в котором все вещи затерялись. Оставалось много места. Это радовало и одновременно угнетало – еще раз напоминало о неустроенности и бедности матери и ребенка. Но радости было намного больше. Она вселяла надежду на добрые перемены. И они стали потихоньку происходить.

Люба успешно закончила ульпан и нашла новую работу в магазине одежды. Она работала шесть часов в утренние часы. Покупателям нравилась новая продавщица. Это устраивало хозяев, и они всегда шли ей навстречу, если возникала такая необходимость.

Ривка отводила и забирала Яну из садика. В течение дня она несколько раз проверяла, как девочка ведет себя в садике. И с каждым днем ребенок все больше привыкал к новым условиям жизни. Появились друзья и подруги: Дана, Соня, Рами и Офир. Яна была похожа на маму. Маленькое личико обрело детскую ангельскую красоту. Вместо некогда бушевавшего хохолка волос головку обвили чудные светленькие кудри. Люба купила ей новое платье и Яна гордо показывала всем свою обновку, повторяя: «Смотри, какая я красивая». Рами и Офир беспрекословно слушались модницу, которая не давала им прикоснуться к предмету ее гордости. Они ходили за подружкой и молча, кивали головой. Дана и Соня открыто завидовали Яне и старались настроить против нее остальных детей. Но так продолжалось недолго. Яна и ее друзья быстро забыли о платье раздора и отправились в песочницу, где с успехом «обновили» его песком и водой.

После работы Люба с трудом узнала новое платье, но по лицу дочери поняла, что свою порцию счастья ребенок уже получил. Это многого стоило. «Пусть хоть чем-то Яночка будет довольна», – промелькнуло в голове матери. С этими мыслями она бросила обновку в стиральную машину, схватила ничего не понимающую Яну на руки и закружила над собой. Они искренне смеялись. Ривка наблюдала за ними и тоже улыбалась. Как давно они все не переживали подобного ощущения…

8

К свадьбе готовились быстро. Отец Любы никак не мог смириться с тем, что дочь упустила возможность вырваться в другой мир и рано выходит замуж. Мать втайне ликовала. Но и она не одобряла раннее замужество дочери. Тем не менее, они сняли все свои сбережения и включились в подготовку свадьбы. Единственная дочь не должна чувствовать, что ее день бракосочетания может быть хуже, чем у других.

Родители Олега тоже не были в восторге от скоропалительной женитьбы единственного сына, но выразили готовность организовать свадьбу на высшем уровне.

Две семьи на общем совете распределили обязанности, и каждый день докладывали друг другу о проделанной работе. Дети наблюдали за ними и тихо посмеивались. Было приятно ощущать, что родители уважают их чувства и желания.

Все началось в день свадьбы. Маме Олега показалось, что Любина мать в тот момент, когда жених забирал невесту из дому, плохо посмотрела на бабушку Олега. Чуть не произошел скандал, но папы быстро погасили вспыхнувшие женские эмоции. На свадьбе мамы уже не общались. Дети ничего не замечали. Родители договорились не говорить им об этом. Но не тут-то было. Через несколько дней мать Олега рассказала ему, как обидели бабушку в день свадьбы. Олег рассердился и вечером все высказал Любе. Она впервые видела его таким. Глаза, всегда добрые и веселые, стали выбрасывать отблески холодного железа в солнечный морозный зимний день. Лицо покраснело. Голос перешел с приятного тенора на жуткий фальцет.

– Твоя мать посмела обидеть мою бабушку и маму. Это подло в день свадьбы так себя вести. Я ей никогда этого не прощу.

Он говорил и говорил в том же духе, все более распаляясь. Люба смотрела на него и не могла понять, что с ним произошло. «Откуда в нем столько злости и жесткости? Неужели он может быть таким неприятным?» – мелькало в голове.

– Хватит истерик, – тихо сказала она и так посмотрела на Олега, что он моментально замолчал.

На следующий день вечером Люба спросила у матери, что произошло между ней и бабушкой. Мать не понимала, на что могли обидеться новые родственники. Когда вошли жених и его родные в квартиру, чтобы забрать невесту, она была без очков и плохо различала вошедших. Может поэтому и не проявила особого внимания? Люба понимала, что мать не собиралась никого обидеть, но переубедить Олега и его семью ей так и не удалось. Свекровь с язвительной улыбкой сказала невестке:

– Надеюсь, что ты не будешь такой заносчивой, как твоя мама.

Люба ничего не ответила. Развернулась и ушла.

Молодые жили на съемной квартире. Они ожидали окончание строительства дома, начатого родителями Олега еще в прошлом году. Олег не хотел даже временно жить с Любиными родителями, а она с его отцом и матерью. Но встречаться приходилось. Общались строго официально, без особого проявления родственных чувств. Люба не очень расстраивалась по этому поводу и полностью отдалась учебе.

Утром вместе с Олегом они уходили на занятия. После учебы Олег уезжал проведать родителей, а Люба – к себе домой. Там занималась и отдыхала. Мать старалась приготовить молодым обед и собирала дочери сумки с едой на вечер и на следующее утро. Нести было недалеко, так как квартиру снимали в том же дворе у маминой подруги.

Олег все чаще приходил домой расстроенным. Старался улыбаться, но Люба чувствовала, какое усилие он делает над собой. Они по-прежнему гуляли вечерами, ходили на концерты, дискотеки, к друзьям в гости. Но когда заходил разговор о родителях, у обоих портилось настроение.

Через месяц совместной жизни, Люба поняла, что беременна. Она сказала об этом Олегу. Думала, что молодой муж обрадуется. Но этого не произошло. Он сник, занервничал и выдавил:

– А не рано ли?

Люба ужаснулась его реакции, но сдержано произнесла:

– Для меня нет. А ты решай сам, – резко отвернулась, взяла книгу и начала читать.

Буквы слились в одно сплошное серое пятно. Оно стояло перед глазами, растворяясь по краям еле заметными слезинками, выдавленными чувством обиды.

– Ты не обижайся. Разве мы готовы к уходу за детьми? Подумай. Мы же учимся. Вновь будем «напрягать» родителей. Моя мама работает и не сможет сидеть с ребенком, а твоя – только испортит его.

Люба не стала продолжать разговор.

В этот вечер они никуда не пошли. Каждый занимался своим делом. Затем, молча, смотрели телевизор и рано легли спать.

Люба долго не могла уснуть. Думала о муже, о будущем ребенке, о далеком Израиле, о Тель-Авивском университете. Что-то сжималось в ее груди. Она не могла понять, что с ней происходит. Какое чувство ее одолевает? Разочарование? Сожаление? Обида? Уже засыпая, поняла: и то, и другое, и третье.

«А в Израиле сейчас жарко…» – последним штришком пронеслось в голове.

9

Ривка не оставляла Любу в покое:

– Ты должна продолжать учебу. На университет пока нет денег, но ульпан «бэт» и «гимл» ты можешь закончить.

– У меня нет времени. Я почти не вижу Яночку. С ребенком надо гулять, в конце концов.

– У нашего ребенка есть Ривка, – твердо сказала женщина.

Люба подумала и согласилась.

На следующий день подала документы в ульпан «бэт», но после проверки ее записали в «гимл».

Занятия проходили два раза в неделю в первую и вторую смены. С четырех до семи вечера было самым подходящим временем.

Возвращаясь из ульпана, Люба купила торт с красивым названием «Мимоза». Вечером они отметили ее успехи в изучении иврита. Больше всех была довольна Ривка. Она обретала дополнительную заботу, еще один глоток полноценной жизни.

Учеба в ульпане пробегала быстро, соревнуясь со временем в стремительности и незаметности исчезновения. Но было интересно. Люба ловила себя на том, что начала думать на иврите. Это радовало, но особых изменений в жизни не приносило. День был расписан по минутам и ничем не отличался от предыдущего. А в грядущем не было места для особых изменений. Поэтому он становился в ряд со скучными «близнецами-братьями», пополняя эту бесконечную череду старо-новой серостью. Бег по кругу утомлял, решая по ходу обыденные проблемы. Вставала Люба рано. Готовила завтрак и кое-что на обед, поднимала с хитростями и уговорами Яночку, заставляла покушать и отводила в садик. Дочка уже привыкла к детям, воспитателям, и одна проблема ушла в прошлое.

К восьми часам Люба приходила на работу, убирала помещение, вывешивала новый товар и в девять открывала магазин. Хозяева приходили к десяти, а иногда и к одиннадцати часам. Молодая продавщица справлялась со своими обязанностями хорошо, и они могли подольше оставаться дома.

После работы Люба возвращалась домой и занималась стиркой, уборкой и другими делами по дому. Ривка забирала Яну в половину второго, кормила ее и уводила в городской парк гулять. После домашних дел Люба садилась заниматься ивритом. Вечером все вместе ходили в парк, смотрели телевизор. В девять вечера Ривка и Яночка ложились спать, а Люба вновь садилась заниматься. И так повторялось изо дня в день. Два дня в неделю приносили некоторое разнообразие: учеба в ульпане, встреча с друзьями, общение и новые знания. Люба почти свободно читала газеты, понимала дикторский текст по радио и телевидению.

В ульпане познакомилась и сдружилась с молодой супружеской парой из Днепропетровска. Вика и Саша Левины год назад приехали в страну. Оба окончили Днепропетровский университет и работали программистами на одном из предприятий города. Оба высокие и стройные. Длинные ноги Вики и ее красивое славянское лицо заставляли оборачиваться прохожих мужского пола. А спортивное телосложение Саши сразу отрезвляло всех, кто желал познакомиться с длинноногой «русской». Вика еще не работала, а Саша подрабатывал вечерами охранником в ночном клубе. Они последний месяц получали пособие, как репатрианты с высшим образованием. Сыну Алешке шел шестой годик, когда семья репатриировалась в Израиль. Мальчик быстро освоился в садике и перешел в обязательную группу, где детей готовили к школе. Саша и Вика жили на другом краю города, и поэтому Люба виделась с ними только в ульпане. Иногда встречались в парке, но это случалось очень редко.

Саша и Вика искали работу по специальности, но им пока не удавалось найти что-нибудь подходящее. Были различные предложения. На пути возникало непреодолимое препятствие – отсутствие израильского опыта. Это не давало возможности требовать достойные условия, а соглашаться на заниженные – не хотели. Они действительно были хорошими программистами. Особенно Саша.

Вика не раз говорила:

– У Сашки еврейская голова, но он невезучий. С хозяевами разговаривать не умеет. Или не хочет. Ждет, что его оценят «по-настоящему». В нем нет гибкости. Я уже устала с ним бороться. Сидит часами за компьютером, творит, что-то придумывает, вокруг ничего не видит.

А Любе она при каждой встрече твердила одно и то же:

– Любаня, ты же красивая баба. Найди себе спонсора и закончи университет. Неужели всю жизнь будешь выносить за кем-то помои, и получать это ничтожное пособие?! Посмотри на себя и запомни: красота и молодость – «девки» настолько продажные и быстротечные, покинут тебя и глазом не успеешь моргнуть. Кому ты тогда нужна?

– Ты так говоришь, как будто сама уже прошла этот путь, – не сдавалась Люба. – Где же твой спонсор?

– Подожди, закончу ульпан, а затем уж развернусь по-настоящему,– прошептала Вика на ухо подруге, чтобы не услышал муж.

– Ты с ума сошла. Сашка тебе голову свернет, – невольно громко воскликнула Люба.

– Кому это я должен свернуть голову? – заинтересовался Саша.

Он сидел за передним столом на занятиях в ульпане с товарищем Борей – молодым врачом, приехавшим из Запорожья вместе с семьей Левиных. Саша обернулся к Вике и Любе.

– Много будешь знать, еще быстрее состаришься. Уже лысеешь не по дням, а по часам, – оборвала его Вика.

– Викуля, ты злишься? Значит, – не права. Я выгляжу намного моложе своей супруги. Так говорит весь женский мир, окружающий нас, – съязвил Саша и хитро улыбаясь, посмотрел на жену.

– Успокойтесь, мужчина. Вы как всегда не очень оригинальны, – хмуро произнесла Вика и отвернулась от мужа.

Люба вздохнула и углубилась в чтение нового текста, который им задали прочитать и пересказать. Но мысли бродили вокруг, да около и мешали сосредоточиться. Она знала, что у Левиных есть проблемы во взаимоотношениях, но не могла представить, что все настолько серьезно. Вика говорила ей: «Я давно уже не люблю мужа. Он меня раздражает своей неприспособленностью к новым условиям жизни». Еще в Днепре она решила бросить Сашу. Даже завела роман с одним женатым бизнесменом. Но тот не собирался бросать семью, что полностью разрушило Викины планы. Экономическое положение ухудшалось с каждым днем. Предприятие, на котором работали Левины, осталось без

заказов. Не было работы, не было денег. И бизнесмен перестал помогать, оборвав все взаимоотношения. Тогда-то Вика и решила выехать вместе с мужем в Израиль и там искать своё счастье. Саша ничего о планах жены не знал и воспринимал их отъезд из Днепра как экономическое бегство в землю обетованную. Он не испытывал особых национальных пристрастий и к сионистским идеям относился с прохладцей. Семья Саши была далека от национальных традиций. На идиш разговаривала только бабушка. Но она умерла, когда ему было шесть лет. Отец и мать никогда не отмечали еврейские праздники. Порой Саше казалось, что родители боялись дружить с евреями. Поэтому в доме всегда были Иваны Степановичи и Галины Васильевны. И сын дружил с русскими и украинскими ребятами, хотя в классе и в их доме были еврейские мальчишки и девчонки. Поэтому Саша и женился на русской красавице Викуле, которая в последнее время все чаще напоминала ему о его происхождении.

Левин сам рассказывал Любе о своей семье и об их отношении к еврейству. Ее это не удивляло. Казалось странным другое. Как такой умный мужик не мог увидеть истинное лицо своей избранницы?! Подобные мысли возвращали Любу к своему недалекому прошлому, о котором она пыталась не думать, но ничего не получалось…

10

В январе началась первая сессия в их студенческой жизни. Олег очень переживал, пытался в последний момент наверстать упущенное. Четыре экзамена и пять зачетов висели над его головой дамокловым мечем. Он понимал, что половину из них ему не сдать.

Люба была готова к сессии, но беспокоилась за Олега. А он все чаще говорил о том, что стоит бросить ему учебу, которая ничего хорошего не даст в будущем. Лучше заниматься бизнесом. У отца была небольшая частная фирма. Он торговал автозапчастями и дисками колес, которые брал по себестоимости на автомобильном и колесном заводах. Это было прибыльным делом и давало возможность родителям неплохо жить и помогать Олегу. У отца не было высшего образования, а деньги он зарабатывал хорошие. Это вдохновляло Олега и усиливало желание бросить университет и заняться бизнесом в фирме отца. Любе эти планы не нравились. Она была воспитана в духе культа знаний. С раннего детства отец и мать приучали ее к мысли о необходимости высшего образования для культурного и грамотного человека. Отец и мать закончили институты, работали по специальности. Были всегда государственными людьми в рамках установленных зарплат и не мечтали о большем. После перестройки не смогли найти место в новой жизни. Отец продолжал работать на заводе, а мать вынуждена была сидеть дома. Ничего другого, кроме конструирования вагонов они не могли. А это оказалось никому не нужным. Завод почти не работал. Выполнялись заказы для Китая по бартеру. Отец продолжал ходить на работу, не получая зарплаты. Но его убежденность в необходимости приобретения высшего образования дочерью только укреплялась. Поэтому стремление зятя оставить учебу ради бизнеса вызывало осуждение всей ее семьи. Но это мало волновало Олега. Он почти не общался с родителями Любы и только язвительно замечал:

– Кто бы уж говорил, но только не твои родители-неудачники. Что им дало образование? Нищету? Тоже мне советчики. Скоро сядут на автобусной остановке семечками торговать.

Люба обижалась, но возразить не могла. Понимала, что Олег прав и не прав. Мать и отец были образованными людьми. Много читали и, естественно, многое знали. Отец представлял собой ходячую энциклопедию. На любой вопрос у него был ответ. Если чего-то не знал, а это бывало крайне редко, говорил об этом прямо. Закусывал ушко от очков, гладил огромную лысину маленькой рукой, что-то бормотал про себя и исчезал. Но через час появлялся и давал исчерпывающий ответ. Отец всегда знал, где его можно найти. Он катался по комнате из угла в угол, словно надутый шарик, поглаживал огромный живот

короткими ручками и увлеченно рассказывал о том, что еще до недавнего времени сам не знал. Наблюдать за ним было интересно, а слушать еще интересней. Знакомые и сослуживцы всегда с большим уважением относились к нему. Они с гордость говорили: «У нашего Лазаря Семеновича не голова, а Дом советов!» Еще одна черта отца восхищала Любу. Он всю жизнь был Лазарем Семеновичем Гольдштейном. Никогда не пытался изменить или русифицировать свое имя. Любил свой народ, знал его историю и традиции. Очень хотел поехать в Израиль, но жена и больная теща не давали осуществиться этой мечте. С раннего детства он передавал это чувство своей единственной дочери. И добился своего. При первой же возможности Люба стала посещать еврейскую общину, играть в еврейском самодеятельном театре. Это ей очень нравилось. Когда появились в городе представители еврейского агентства Сохнут и сообщили о возможности продолжить учебу в университетах Израиля, Люба была одной из первых желающих. Отец радовался ее выбору и втайне надеялся, что за единственной дочерью поедет и его жена Рита Марковна Гольдштейн. Люба знала, что эта маленькая хрупкая женщина сама была не прочь уехать от бедности и дикого разгула демократии, но больная мать не позволяла ей об этом даже думать. Во всяком случае, в ближайшее время. Она понимала, что Люба лишилась возможности изменить свою жизнь к лучшему. И в этом во многом повинна она, ее слепая любовь к дочери. Рита Марковна видела, к чему привело Любу замужество. Переживала и пыталась помогать всем, чем могла. Передавала обеды. Приходила утром к ним домой, когда молодые были на занятиях в университете, и убирала, стирала, делала покупки и заполняла холодильник. Это не нравилось Олегу, и он принципиально не ел ее обеды. Рита Марковна вначале обижалась, а затем вовсе перестала обращать на это внимание. Главное было в другом – дочь могла спокойно заниматься, зная, что в доме есть обед и ужин. Это раздражало зятя еще больше, но делать было нечего.