- -
- 100%
- +
Зная родителей, Люба не могла терпеть обиды в их адрес. Что являлось одной из многих причин их споров с Олегом.
– Ты не смеешь так говорить о моих родителях, – возмущалась Люба. – Они всю жизнь честно работали. Не их вина, что этому государству не нужны умные люди и высококвалифицированные специалисты. Не их вина, что сегодня государством правят недоучки и мошенники. А воры и хапуги в огромном почете. Процветают и считают себя хозяевами жизни.
– Это мои родители «недоучки и мошенники, воры и хапуги»? – переходил на крик Олег. – Не много ли ты на себя берешь?
– Я не думала, что в тебе так крепко сидит Эдипов комплекс.
– Да, я люблю маму! Я единственный сын своих родителей. Что в этом плохого? И я не позволю их оскорблять никому. И тебе в первую очередь.
– А ты можешь оскорблять моих родителей? – не сдавалась Люба.
– Они сами виноваты. Строят из себя всезнаек, а других людей унижают.
– Чем они унизили тебя?
– Не хватало, чтобы они еще и меня унижали, – поправляя растрепавшуюся прическу, самовлюбленно заявил Олег.
– Ты самый настоящий «нарцисс». Любишь только себя, а на других тебе наплевать.
– А ты… А ты…, – задыхаясь от возмущения выпалил он и забегал по комнате.
Подобные споры ничем не заканчивались. Каждый из спорщиков оставался при своем мнении и уходил в свой угол. Люба бралась за книгу, а Олег, побегав по комнате, отправлялся к родителям или друзьям. Возвращался поздно, а иногда и вовсе не приходил ночевать. Люба уже не обращала на поведение мужа никакого внимания. Ложилась спать и старалась думать о будущем ребенке. Почему-то она не видела во снах рядом с ним Олега. Это не пугало ее, а даже радовало. «Девочка или мальчик будут только моими», – твердила она засыпая…
11
– Мама, почитай сказку, – пробормотала полусонная Яночка.
– Ты уже большая и сама можешь читать, – прошептала Люба, боясь растормошить засыпающую дочь.
– Я большая, но не очень грамотная, – рассуждала девочка. – Так говорит бабушка Рива.
– Она права. Ты должна не только рассматривать картинки, но и читать книжечки. У тебя их много. Уже нет для них места, – заметила Люба.
– Хорошо, я завтра начну. А сейчас расскажи мне про снежную королеву, – еле шевеля языком, произнесла Яна.
– Однажды дети играли…, – только начала Люба и замолчала.
Яночка заснула на полуслове. Она так часто делала. Уставала за день, а вечером падала, как скошенный снопик. Волосики рассыпались по подушке. Закрытые веки глаз обрамляли пушистые реснички, которые слегка подрагивая, выдавали присутствие сновидений. Еле уловимая улыбка пыталась зацепиться за пухленькие губки, но что-то ей мешало там оставаться.
Люба смотрела на спящую дочь и вдруг почувствовала, что глаза покрыла набежавшая неожиданно слеза. «С чего бы это? – промелькнуло в голове. Ей давно не было так спокойно и тепло, как в эту минуту.
– Спи, моя крошка, – прошептала она дочери. – Пусть приснятся тебе только добрые и спокойные сны!
Люба лежала с открытыми глазами и не могла заснуть. Сегодня было предпоследнее занятие в ульпане. На следующей неделе выпускной экзамен. Что делать дальше она не совсем отчетливо представляла. Хорошо Вике, она знает, чего хочет. Нет, Люба не одобряла подругу. Более того, Викины желания и действия вызывали у неё чувство брезгливости. Все, что делала «подруга», раздражало и возмущало. Она не скрывала, что нашла себе спонсора и, по всей видимости, скоро уйдет от мужа.
– Зачем ты так с ним поступаешь? – вздыхала Люба.
– С мужиками только так и нужно поступать. Уже забыла, как тебя наказал твой урод? – почти шипела Вика.
– Но Саша не такой. Что плохого он тебе сделал? Тебя любит. Сына любит. Умный и образованный мужик, – не сдавалась Люба.
– А тебе его жалко? Слушай, подруга, забирай Сашку себе, – смеялась Вика. – По-моему, он уже к тебе не ровно дышит. Уверена, что у вас все получится.
Саша ничего не знал, но понимал, что их брак с Викой доживает последние деньки. Он не думал, что она уже его предала. Но такую возможность в недалеком будущем не отметал.
Он делился с Любой своими предчувствиями, а она ощущала себя мерзкой сообщницей, так как знала все о планах подруги. «Прости меня, дружок, за невольное предательство, – корила себя Люба. Она задавала себе вопросы и тут же пыталась на них ответить: «Неужели Саша будет страдать от потери такого «сокровища», как Вика? Не думаю. Скорее наоборот. Но что будет с Алешкой? Вот проблема. И в первую очередь для Саши». Как-то раз он сказал Любе: «Понимаешь, у меня такое чувство, что мы вдвоем вздохнем с облегчением, когда это произойдет. Но сын окажется крайним в этой родительской драчке. Отобрать у неё сына я не смогу».
Люба смотрела на этого большого, красивого и, несомненно, умного молодого мужчину и не понимала, чего Вике не хватает. Еще немного и он займет достойное место в израильской кутерьме, называемой жизнью. Люба верила в это, как и в то, что и ей удастся чего-то добиться. Ривка каждый день напоминала об этом. То газетку подсунет с объявлением о потребности в специальности, которую изучала Люба. То передаст разговор со своими знакомыми, утверждавшими то же самое. Ривка не могла смириться с тем, что молодая, умная и образованная женщина должна не жить, а существовать на жалкое пособие матери-одиночки. Люба тоже этого не хотела, но изменить ситуацию было не просто. В который раз она взвешивала различные варианты, но ничего толкового из этого не выходило. Люба знала, что у неё есть возможность бесплатно учиться три года в университете. Но тогда она не будет получать пособие по уходу за ребенком. Глупые законы возмущали ее. Она не понимала, почему государство не может дать возможность всем желающим матерям-одинчкам получить высшее образование и специальность, которая позволит достойно содержать свою семью без всяких пособий? Еще больше возмущалась Ривка: «Я всегда знала, что нашей страной управляют глупые люди. Но всякой глупости должен быть предел. Думать разучились! Согласна. Но считать?! Они перестали быть евреями! Сколько классов необходимо закончить, чтобы понять, – три года меньше, чем 21?! Помогите человеку в течение трех лет учебы, и он вам возвратит своим квалифицированным трудом в сто раз больше. И не нужно платить пособие женщине до совершеннолетия ребенка. Она сама заработает на семью и заплатит налоги государству. Но им этого не понять. У многих депутатов кнессета нет высшего образования. Так как же они могут допустить, чтобы у несчастных одиноких женщин оно появилось?!»
Люба узнавала в университете, как можно доздать необходимые предметы. Она показывала бумаги с перечнем предметов, которые проходила на Украине, но оказалось, что ей легче начать учебу сначала, чем что-либо доздавать. И вновь все упиралось в деньги на жизнь, которые где-то надо было брать. Если бы она была одна, то, несомненно, смогла бы справиться. Училась бы и подрабатывала. «Если бы да кабы…», – передразнила себя Люба, повернулась на бок и заснула.
12
Очередной скандал разгорелся совсем неожиданно. Люба ходила на репетиции еврейского театра при городской общине. В новом спектакле ей дали одну из главных ролей. Пьесу написал руководитель театра. Она посвящалась расстрелянным в городе евреям во время немецкой оккупации. До революции город считался еврейским. Более половины жителей были евреи. Это «объевреило», как говорил Гольдштейн старший, городскую жизнь и взаимоотношения между людьми. К началу войны в нем оставалось еще достаточно евреев, но многие из них перед приходом немцев эвакуировались вместе с заводами в Сибирь и Среднюю Азию. Почти все мужское население призывного возраста воевало на фронтах. Но были и такие, что не верили в жестокость немцев. Особенно старшее поколение. Помнили, как вели себя немцы в Первую мировую войну. Некоторые говорили: «Ай, бросьте нас пугать немцами. Это культурная нация. Вспомните, как они вели себя с гражданским населением в 1918 году». Не желая покидать свои дома и веря в эту сказку, в городе осталось более 15000 евреев – стариков и детей, которых в первые дни оккупации расстреляли. О судьбах этих обреченных рассказывала пьеса.
Любу трогала эта тема и потому, что знала – среди убиенных была почти вся семья отца. Она играла шестнадцатилетнюю школьницу, приехавшую на каникулы к дедушке и бабушке из Москвы, и не сумевшую вовремя эвакуироваться из города. В спектакле было занято много людей. В основном – члены общины. Участвовали и украинцы, и русские. Они с огромным удовольствием играли свои роли, искренне переживая за судьбу спектакля. Не хватало нескольких молодых ребят на роли полицаев, которые должны были арестовывать и расстреливать евреев. Люба решила попросить Олега сыграть одного из них. Он выслушал ее спокойно и тихо произнес: «Я не готов играть. Я готов это сделать сегодня!» Сказал, не объясняя, что он «готов сделать сегодня», и ушел на встречу с товарищами. Но Люба поняла, скорее, почувствовала то, чего боялась с самого начала отношений с Олегом – его ненависть к евреям.
Она заплакала. Не хватало воздуха. Вдруг вспомнился момент, которому тогда не придала особого значения, подумала, что ей послышалось. Когда Олег впервые привел Любу к себе домой и вышел на кухню приготовить кофе, она услышала еле уловимый разговор в другой комнате между его мамой и бабушкой: «А наша жидовочка красивая. Только не пара она нашему Олежке,– шептала бабушка. – Люди засмеют». Что ответила мать Олега, Люба не слышала. Она так волновалась, что подумала: «Да нет, не может быть. Мне просто показалось». Теперь она понимала, откуда растут корни заявления Олега.
И еще она вспомнила разговор с Олегом по поводу двух религий: христианства и иудаизма. Олег считал себя верующим человеком. Носил золотой крестик, подаренный при рождении бабушкой. Он иногда выборочно читал Библию и зачитывал целые абзацы Любе. Олег доказывал ей, что только христианство является истинной верой, а иудаизм – это «извращение человеческой низости».
– Евреи душили христиан с начала появления христианства, – с видом знатока говорил он. – Им нет за это прощения.
– А кем был Иисус Христос? – задавала вопрос Люба и хитро улыбнулась.
– Что значит кем? – искренне не понимал Олег.
– Он ведь тоже был евреем. И первые тысячи христиан были евреями, – улыбаясь, говорила она.
– Это вымысел. Ваши еврейские штучки. Он не мог быть евреем, – утверждал Олег.
Люба его не переубеждала. Эта затея казалась ей абсолютно бесполезной. Так сказала Олегу бабушка. Он ей безоговорочно верил и не желал слушать «глупости» молодой жены.
Иногда Олег заводил разговор о том, чтобы Люба приняла христианство. Тогда они смогут венчаться в церкви, как нормальные люди. Так хотела вся его семья. Но Люба даже слушать не желала. Не говорила и родителям о подобных разговорах. Прекрасно знала, какой была бы их реакция.
Её категоричные отказы раздражали Олега все больше и больше. Но он не оставлял надежду переубедить ее во благо общего счастливого будущего.
Люба ругала себя за то, что предложила Олегу участвовать в спектакле. Знала, – откажет. Но что он «хлестнет» ее так, не ожидала. Воздух перестал быть воздухом. Горячая масса ударила в лицо, застряла в горле. Стала душить, не давая вздохнуть. Мысли сгорали как мотыльки над огнем одна за другой. Плавились, заполняя голову стошиповой болью.
Она почувствовала эту боль во всем теле. Её трясло. Голова кружилась. Но сверлящая боль в животе испугала по-настоящему. Позвонила матери. Через десять минут они уже вызвали скорую помощь. А еще через час Любу забрали в больницу…
Её положили на сохранение. Если бы сразу не вызвали скорую помощь, был бы выкидыш.
Олег пришел только утром. Он был растерян, не понимая, что произошло. Она же не хотела его видеть. Олег смотрел на жену, то поднимая, то опуская глаза. Наконец выдавил: «Лучше бы у тебя был выкидыш».
Люба бросила молнию-взгляд на мужа и поняла, что все кончено с этим жалким человеком. Резко отвернулась и ушла в палату.
Заплакала только на кровати. Хорошо, что вокруг никого не было. Женщины отправились на обед.
В больнице Люба пробыла две недели. Ее лечил друг отца Яков Михайлович Берман, замечательный человек и лучший специалист в городе. Он был невероятно разговорчив и всегда шутил. Приходил в палату к Любе по несколько раз в день, осматривал ее, давал указания медсестрам, а затем присаживался к ней на кровать и расспрашивал о том, что делается в еврейской общине:
– Скажите, Любаша, в общине действительно интересно?
– Думаю, что каждый находит там то, что ищет. А почему Вы не приходите?
– Понимаешь, деточка, я так долго старался быть «русским», что сейчас стать мне, еврею, «евреем» не так просто.
Он мотнул головой, обвитой седыми густыми волосами и такой же бородой, напоминающими знакомый портрет Карла Маркса.
– А хочется? – хитро спросила Люба.
– Приходит время, когда каждый из нас возвращается к истокам. Это выше наших желаний, – ответил Яков Михайлович, подняв указательный палец восклицательным знаком, и вышел из палаты.
Родители приходили к ней утром и вечером. Подолгу сидели. Отец приносил новые книги, а мать готовила каждый день что-нибудь вкусненькое. Она смотрела на Любу и украдкой вытирала слезы. Понимала, к чему привела слепая любовь к дочери. Проклинала себя, но ничего изменить не могла.
Один раз приходила мать Олега, принесла несколько яблок, посидела минут пятнадцать, извинилась и ушла. Олег приходил дважды, но Люба к нему не выходила. Он написал записку: «Мне не в чем себя винить. Я ухожу к родителям. Живи, как знаешь, если не хочешь меня видеть. Прощай». И приписал маленькими буквами: « Если одумаешься, позвони».
Она не позвонила. И не одумалась. Вернувшись домой, собрала вещи и перенесла к родителям. На этом ее замужество закончилось, и начались месяцы ожидания появления новой жизни.
Занималась в университете, много гуляла с отцом и матерью на свежем воздухе, читала новые для себя книги по уходу за новорожденными.
При общине открылся благотворительный фонд. Он помогал бедным старикам и старушкам, больным людям. Молодежь попросили оказать посильную помощь. Люба сразу согласилась. Ей нравилось ухаживать за пожилыми людьми. Она ощущала в себе новые оттенки чувств, которые все больше и больше сглаживали острые выступы ее характера, делая молодую женщину покладистой и доброй. Люба понимала, что этим людям, прежде всего, нужна доброта, искренность и терпение окружающего мира. В нем они оказались незащищенными и отчасти раздавленными возрастом, недугами и безразличием государства к их судьбам. Защитить их она не могла, но отдать частичку своего тепла старалась при каждой встрече.
Отец водил Любу на берег Днепра каждый вечер. Набережная всегда была многолюдной, на каждом шагу встречались знакомые, что делало прогулки еще интереснее и насыщенней.
– Здравствуйте, Лазарь Семенович! Как поживает Рита Марковна? Передавайте ей привет.
– Лазарь, зайди ко мне завтра в 9 утра. Есть дело.
– Лазарь Семенович, у Вас такая красивая дочь. Ах, какая коса-краса! Вы случайно не знаете, заплатят нам зарплату в этом месяце или нет?
– Лазарь, друг мой, какого черта ты сидишь в этой Богом проклятой стране? Почему не едешь в Землю обетованную?
– Не понимаю я тебя, Гольдштейн. Умный вроде бы мужик, а тянешь наравне со мной, простым работягой, эту экономическую бодягу в «самостийной Украине»!
– Лазарь Семенович, Вы читали…
Любе нравилось наблюдать за этими людьми и слушать их нехитрые разговоры «на ходу». Если отец задерживался более, чем на пять минут, она теребила его за рукав и он, извинившись, уходил, увлекаемый дочерью.
Они любовались потемневшими водами реки, в которых отражался многочисленными огоньками вечерний город. Отец рассказывал о том, что прочитал за день. И этого хватало на два-три часа прогулки. Особый интерес у Любы вызывала новая информация из Сохнута.
– Представь себе, палестинцы взорвали автобус в Иерусалиме. Есть жертвы…
13
Люба успешно сдала экзамены в ульпане. Вечером все собрались в маленьком «русском» ресторанчике отметить окончание учебы. Ривка с удовольствием отправила Любу на эту вечеринку. Яна тоже не возражала. У неё появилась игра, которую ей купила бабушка Рива, и девочка с головой ушла в новые впечатления.
– Ты не возражаешь, если я сяду рядом с тобой, – улыбаясь, спросил Саша.
– Садись. А где Вика? Почему ее нет? – удивилась Люба.
– Все, Вика была и вся вышла. Собрала свои вещички, забрала сына и ушла к своему израильтянину. Последний акт иронической комедии сыгран. Артисты устали и разбежались по своим гримеркам, – наиграно весело произнес Саша.
Люба опустила голову. Она не могла смотреть ему в глаза и чувствовала, что это не Вика совершила подлость по отношению к этому человеку, а она, Люба. Саша молчал, а затем тихо спросил:
– Ты знала?
Люба не могла отвечать. Ей хотелось встать и убежать. Она чувствовала, как краснеют щеки, сердце сжимается, не хватает воздуха.
– Знала… Да ты не вини себя, Любаша. В чем ты виновата? Это я виноват, что не смог сразу рассмотреть и распознать «прекрасное создание» под кодовым названием «Вика». Все, с этой минуты ни слова о длинных ногах, выросших из коварства и пустой головы.
Саша много пил, шутил, рассказывал анекдоты. Весь вечер ухаживал за Любой, не давая никому с ней танцевать. А она и не хотела. Непонятное чувство преследовало Любу: то ли вины, то ли облегчения. Она больше не хотела думать о Вике, а на Сашу смотрела с искренним сочувствием и жалостью. «С жалостью, – отметила в голове. – И только?» На этот вопрос у неё не было ответа.
В одиннадцать вечера она собралась домой, сославшись на то, что Яночка может не спать, пока не придет мама. Саша собрался ее провожать, но Люба отказалась.
– Я возьму такси и быстро доберусь домой, – сказала она Саше.
Он проводил ее к стоянке, посадил в машину, незаметно для Любы вручил водителю пятьдесят шекелей и, попрощавшись, вернулся в ресторан.
Люба удивилась, что водитель такси не хочет брать у неё деньги. «Все оплачено», – улыбаясь, произнес он. Только тогда она поняла, в чем дело.
Яночка крепко спала в их комнате, а Ривка сидела в салоне и читала книгу.
– Почему так рано? – удивилась она. – Было неинтересно?
– Да нет. Все нормально. Я устала от шума и людей. Дома спокойней.
Ривка посмотрела на Любу и с удовольствием отметила про себя: «Дома лучше… Дома!».
– Иди спать, девочка, – нежно произнесла женщина и опустила глаза, делая вид, что продолжает читать.
Люба лежала и думала об удивительном сплетении человеческих судеб, которые смешиваются в этом жизненном коктейле, теряя и обретая, слабея и в стократ становясь сильнее. «Чего добилась Вика? Счастья? Так это еще бабка надвое сказала, – задавала себе вопросы Люба. – Принесла радость сыну? Вот это уж точно нет. О Саше и говорить не приходится. Она его никогда не любила. Учились вместе. Ей льстило, что за ней ухаживает самый умный парень на курсе. Вика привыкла обладать всем «самым-самым». Чувство собственницы привело ее к замужеству с Сашей. И после университета, он занял место ведущего специалиста на предприятии. Это устраивало Вику. А вот когда Украина стала «самостийной» и предприятие перестало почти существовать, Саша не смог удержаться на высоте своего положения. Тогда-то он и перестал быть интересен супруге. Но разводиться она не спешила. Искала подходящий вариант замены. Был один бизнесмен, да весь вышел. Наверное, понял, с кем имеет дело. А затем использовала мужа, как средство передвижения из одной действительности в другую. И передвинулась в новые объятия. Стерва, ничего не скажешь. Но как Саша не видел всего этого?! Уверена, что видел. Но почему так долго терпел? Из-за ребенка? Любил? А может он как мужчина совсем никакой? Так не только в этом счастье… А в чем?»
Не найдя ответ на этот вопрос, Люба уснула.
На следующий день Саша зашел к ней на работу в магазин.
– Как вчера добралась? – спросил улыбаясь. – Яна тебя ждала?
– Нет, уже спала. А ты почему гуляешь в рабочее время?
– Ходил на интервью в одну фирму. Им нужен программист со стажем. С израильским стажем. А где его взять, когда никто на работу не берет?
– Да – это очередная израильская заковырка. И обойти ее не так просто. Но и «мы на своем веку успеем отпраздновать не одну победу». Так всегда мне говорил отец.
– Ты веришь?
– Должна верить. У меня есть выбор?
– Сильная ты, Любаша. Мне бы твою веру. Правда, сказали мне, что завтра дадут ответ.
– Я чувствую, что тебе повезет. Раз уж начало везти, то и дальше будет все хорошо.
– Что ты называешь везением?
– Поживешь, узнаешь.
Они говорили обо всем, кроме семейных дел. В магазине не было покупателей, и никто им не мешал. Саша увлеченно рассказывал о своей последней программе, которую специально разработал для углубленного изучения языка иврит буквально на днях. Предложил ее в ульпане, но там никого она не обрадовала. Учителя привыкли работать по старинке, и никто не желал переучиваться. Да и нормальных компьютеров в ульпане не хватало. О специалистах не приходилось даже говорить. Саша предложил свои услуги, но денег на это тоже не оказалось. Он понимал – не в этом дело. Просто никто не хотел заниматься «сомнительными нововведениями прыткого русского». Слышал, как характеризовало его предложение руководство ульпана.
Директриса Мирьям, – невысокая дама, украшенная пышными формами, килограммами макияжа, бессчетным количеством колец, колечек и другой бижутерии, более двадцати лет сидела на этом месте, не имея университетского образования. Когда-то ее муж был депутатом городского совета и устроил жену на работу в городской отдел образования муниципалитета. Она возглавила ульпан для новых репатриантов в середине 80-х годов, когда о компьютерах только читали в специальной литературе. В середине 90-х в ульпане появились первые компьютеры, но Мирьям по-прежнему могла только смахивать с них пыль. Это не угнетало ее. Она твердо сидела на своем месте, имея за спиной постоянство, которое давало ей гарантию спокойной жизни до пенсии.
Саша рассказывал о ней весело, без обиды и раздражения.
– Она – хозяйка жизни! А кто мы? – улыбаясь, спросил он, не ожидая ответ.
– Я так не думаю, – возразила Люба. – В конце концов, все зависит от самого человека. «Хочешь быть рабом – будешь! Не хочешь – будешь бороться!». Цитата из моего дорогого папочки. Правда, ему самому не всегда удавалось следовать этому принципу.
– А у тебя, получается? – тихо спросил Саша.
– Я пробую. А у тебя?
– У меня что-то не очень…
14
Люба родила в середине мая. Ей хотели делать кесарево сечение, так как думали, что не сможет родить сама. Поэтому положили в больницу на два дня раньше установленного срока. Но она через день родила сама без особых осложнений. Отец и мать бродили под окнами роддома пока им не сообщили о рождении внучки. Затем отправились покупать все необходимое. Мать принципиально не разрешала до родов покупать пеленки, распашонки, коляску и прочие принадлежности для новорожденного. В этом вопросе она была очень суеверна.
Дочь родилась не большой и не маленькой. Весила 3 килограмма 200 грамм при росте 50 сантиметров. Когда девочку впервые принесли на кормление, Люба расплакалась. Красный пятачок личика украшал огромный хохолок светлых волос. Пятачок морщился, гримасничал и успокоился только тогда, когда припал игрушечными губками к груди матери. «Вот и я – мать», – пробралось в сознание свежим ветерком, поднимая доселе неведомые чувства.
Любу держали в роддоме больше недели. Приходили поздравить подруги, друзья по университету, родственники и друзья родителей. Однажды пришел Олег. Он был возмущен тем, что родители Любы не сообщили ему о рождении дочери.
– Как они могли скрыть от меня такое событие? – возмущался он. – Мои родители купили коляску, и после роддома я забираю тебя с ребенком к нам домой. Кем же нужно быть, чтобы не сообщить отцу о рождении дочери.
– Настоящему отцу ничего не нужно сообщать. Он сам отвозит свою супругу в роддом и под окнами ждет рождения ребенка, – сказала с усмешкой Люба, развернулась и ушла.
Больше она его не видела, как и купленную семьей Волковых коляску.
Конечно, ей было обидно и больно, когда к женщинам приходили мужья и радовались появлению на свет новых ростков их семейной жизни. А она была лишена этого. Готовила себя к подобному сценарию, но все оказалось намного сложнее и неприятнее.
На восьмой день молодую маму и дочь выписали из больницы и доставили на машине друзей семьи домой.
В квартире все сверкало. А в комнате Любы стояла новенькая детская кроватка. Лишние вещи мама вынесла, чтобы ребенок мог дышать свежим воздухом. Тумбочка с книгами и учебниками перекочевала в салон, а на ее месте стояла новая тумбочка для детского белья. В небольшом коридоре ютилась новенькая коляска, увешенная погремушками. А в ванной стояла пластмассовая ванночка для купания ребенка. «Все продумали и предусмотрели», – промелькнуло в Любиной голове. – Прорвемся».