Мастер

— На рассвете постучу, — добавила она. — Раньше нам все равно не успеть.

У двери я задержался. Седые волосы Хорвана прилипли к виску. Я пригладил их мокрой ладонью и вышел во двор.

Я отвел Сметку под открытый навес. С упряжью пришлось провозиться: часть пряжек сразу расстегнул, возле других крутился, пока не сообразил, что куда продето. Иногда с первой попытки находил нужный ремешок, даже посмотреть не успевал. С остальными такого не получалось. Марфин работник вернулся за жердями и показал, как снять тяжелый хомут, видимо заметил, мои мытарства.

Лошадь опустила голову мне на плечо. Я погладил ее по шее, поставил на место и принес воды. Пока корм размокал, выбирал засохшую грязь из шерсти, протирал ремни. Сметка медленно ела, подолгу перекатывая корм во рту. Иногда роняла обратно в бадью и снова тянулась за ним. Я подвинул бадью, дождался, пока она немного поест.

Возле общего колодца нашлось мыло в тряпице. Я вымыл руки и шею, попробовал отстирать рубаху на груди. Вода в тазу порозовела. Надевать мокрое было неприятно, но другой одежды я не нашел.

У ворот стукнуло дерево о дерево. Работник, который помогал мне с Хорваном, пытался закрыть тяжелую створку. Она протащилась по земле и уперлась углом в соседнюю. Мужик подхватил ее, приподнял и толкнул плечом.

— Погоди, — сказал я. — Руку уберешь, она опять сядет.

— Знаю. С утра так мучаемся.

Я подошел и покачал створку за край. Верхняя петля отходила от столба вместе с гвоздями. Сам столб стоял крепко, только возле крепления дерево раскрошилось. Хоть вдвоем поднимай, через минуту опять просядет.

На крыльцо вышла Марфа с охапкой грязного белья.

— Ярко, ты там надолго не застревай, — позвала она. — Суп скоро сниму.

— Я ворота поправить могу. Инструмент дадите?

Хозяйка поставила корзину на ступеньку и подошла к нам.

— Хорван научил?

— Такие ворота я делал.

— Если до темноты управишься, ужин с меня. И шесть медных за работу, утром рассчитаюсь.

Я еще раз осмотрел петлю, попросил брусок подпереть створку, молоток, клещи и гвозди подлиннее. Марфа передала работнику, тот пошел к сараю. Шесть медных — много это или мало, я пока не понимал. Но заработать ужин - уже хорошо.

Створку подперли снизу, чтобы перестала тянуть петлю. Я вынул расшатанные гвозди, расчистил крепление. Железную полосу удалось немного сместить и закрепить на целом дереве. Старые отверстия забил деревянными пробками, срезанными с сухой жерди.

Работник подавал инструмент и все норовил подхватить створку рукой, хотя она уже стояла на бруске.

— Держится, отпускай, — сказал я. — Лучше с той стороны посмотри, ровно ли идет.

Он отошел, прищурился вдоль края и подсказал, насколько еще поднять нижний угол. Я поправил створку и взялся крепить петлю. Молоток оказался с неудобной гладкой рукоятью, перехватил его пониже, почти у самого конца. Кисть легко справлялась. Гвоздь спокойно уходил в дерево, а у основания большого пальца совсем не болело.

На последнем я чуть поторопился. Пригляделся, куда выйдет острие: еще удар — расколол бы край. Пришлось вынуть гвоздь и забить наискось.

Когда убрали подпорку, створка осталась на месте. Я несколько раз открыл ее до упора и закрыл. Нижний угол свободно проходил над землей, засов попадал в скобу. Работник попробовал следом и довольно хмыкнул. Марфа тоже подошла, взялась за ручку, потянула на себя и от себя.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А то нас уже двое тут ходили, ломались, цену набивали.

Я собрал щепки и вытащенные гвозди, острые обломки бросил в пустую жестянку у сарая. Марфа все еще стояла рядом.

— Дам тебе сухую рубаху. Эту на кухне высушим до утра.

— Верну, как свою приведу в порядок.

— Вернешь, — отмахнулась она. — Ты молоток держишь, как отец мой держал. Всю жизнь плотничал.

Я передал инструмент работнику.

— Удобная рукоять много значит. У этого бы с боков немного снять.

Мужик заинтересованно повертел молоток в руке. Я переоделся в Марфину рубаху и пошел ужинать.

Мне отвели место на конце длинного стола, поставили миску густой похлебки, хлеб и кружку. До первой ложки я даже не понимал, насколько голоден. Горячее щипало разбитую губу, пришлось есть осторожно, чтобы не бередить ранку.

У входа кто-то поздоровался:

— Доброго имени, хозяйка!

— И тебе доброго, — отозвалась Марфа с кухни. — Садись, сейчас принесу.

Доброго имени. Второй раз слышу. Я машинально повторил про себя, чтобы запомнить, и снова взялся за ложку.

Марфа принесла мне добавки и задержалась у стола, опираясь на спинку соседней лавки.

— В укрытии фонарь горел? — спросила она.

— Почти погас. Я трубку поправил, снова разгорелся.

— Хорошо, что сумел. Вчера возчики жаловались, смотритель все собирался сходить.

Я отложил ложку.

— А звери к нему совсем не подходят?

— Пока цел и назван как надо. Хорван разве не рассказывал?

— Я понять хочу, как это получается.

Марфа пожала плечами.

— Создателей спроси. Семь лет назад и я бы сказала, что лампой зверя не удержишь. А теперь вона, живешь.

Она забрала пустую миску с соседнего места и ушла на кухню. Я доел, вытер хлебом дно. Про семь лет расспросить бы, да и про создателей тоже. Только голова сейчас плохо соображала, а Марфа то к печи бежала, то к кому-нибудь из постояльцев. Отложил до утра.

На крыльце я задержался. За спиной звенела посуда, кто-то смеялся, просил еще хлеба. По привычке сунул руку в карман за телефоном и нащупал обломок карандаша. О, цивилизация, однако. Карандаши тут есть. Я поймал себя на мысли, что вечером должен был позвонить сын. Он обычно спрашивал, куда я ходил, что ел, нужно ли привезти продукты. Я отвечал, что все есть, а он все равно приезжал с пакетом. Внучка присылала фотографии из общежития. В последний раз показывала полку, которую они с подругой повесили. Я еще собирался объяснить, что такие дюбели в рыхлой стене долго не продержатся.

Теперь им позвонят с завода. Я сел на ступеньке, сжимая карандаш в кармане. Начальник участка знает сына, номер найдет. Только бы тот парень, которого вытащили, тоже с ним поговорил, рассказал, как все было. Сын наверняка станет спрашивать, зачем меня туда вообще позвали.

На крыльцо вышла Марфа, и я поднялся, уступая дорогу.

— Чего сидишь? Ложись, — сказала она. — Утром рано вставать. Я тебе постелю, недорого возьму.

— Спасибо большое, я в фургоне как-нибудь.

Женщина фыркнула, пожала плечами и ушла.

Я еще раз проверил Сметку, долил воды. Она потыкалась носом в бадью, поискала остатки корма и принялась жевать размоченное сено. На меня не оглядывалась. Фургон стоял в углу двора. Я забрался внутрь, запер наружную дверь и сел на скамью, где недавно лежал Хорван.

Снаружи кто-то прошел к конюшне, звякнул ведром. Сквозь щель возле двери тянуло дымом из кухни. Я наклонился и выглянул: виднелись край Марфиного крыльца, лампа под козырьком и работник с двумя пустыми ведрами.

Я достал футляр, вынул ключ, а бумаги разложил на коленях. На верхнем листе снова прочел имя Ярко. Под ним оказались дорожные бумаги Хорвана, лист с адресом Матвея и несколько расписок.

Ключ был длинный, с потертым круглым ушком. Наружный замок им я уже открыл, теперь надо разобраться с тем, который спрятан за ящиком.

Убрав бумаги, я потянул ящик на себя. Тяжелый, зараза. Внутри перекатилось что-то металлическое. Пришлось сдвинуть его вбок, потом развернуть. За ним нашлась узкая вертикальная планка, почти незаметная на стенке. Внизу пальцы нащупали углубление. Я нажал, потянул вверх, и под планкой открылась замочная скважина. Кажется, это тело уже не раз такое делало, мышечная память сказывалась.

Ключ вошел свободно, но поворачивать пришлось двумя руками. За стенкой щелкнуло, по краю появилась щель. Я потянул на себя, и скрытая дверь открылась.

За стенкой оказалась просторная передняя. Из нее в глубину уходил коридор, а через открытую дверь справа виднелись стол и край печи. На стене висела верхняя одежда. Под ней стояла скамья, у ножки — сапожная щетка.

Я подался вперед, стукнулся затылком о косяк и выругался. Потер голову, снова заглянул внутрь. Передняя никуда не делась. Над ней был потолок, достаточно высокий, чтобы я стоял в полный рост. Коридор заканчивался дверью, до которой было шагов восемь.

Я оглянулся на наружную дверь фургона. Между ней и ящиком едва хватало места вытянуть ноги. От переднего колеса до задней стенки всей телеги было шага четыре, я возле нее сегодня уже находился. А тут восемь до одной только двери, еще и комнаты по сторонам.

Некоторое время я просто стоял, придерживая открытую створку. Во чудеса-а-а...

Потом я вынул ключ и спрятал его в карман. Потрогал петли. Железные, теплые. С внутренней стороны нашлись ручка и деревянный засов. Хорошо хоть понятно, за что браться, если понадобится выйти.

Порог был невысокий, вытертый посередине. Я перешагнул через него и остановился. Под ногами лежал узкий половик. Пахло остывшей печью и чуть-чуть стружкой — как в доме человека, который работает тут же, где живет. Приятный такой запах.

Через открытый проем за спиной были видны скамья, мешки и сдвинутый ящик. Как-то все аскетично выглядело. Я прошел обратно, потрогал крышку ящика, потом снова вошел в переднюю. Закрыл за собой дверь, опустил засов, поднял. Створка открылась легко, ключ изнутри был не нужен.

Проверив еще раз, я оставил дверь открытой и подошел к правой комнате.

Это была кухня. У стены стояла печь, напротив — стол на четверых. На спинке стула висело полотенце, у мойки лежала перевернутая кружка. Все обычное, обжитое. Я провел ладонью по столу, у края была зарубка, виднелась мелкая светлая пыль.

Свет падал из широкого окна.

Я приблизился к нему и замер. За стеклом было Марфино крыльцо. Та же лампа под козырьком, та же ступенька, на которой я недавно сидел. Работник прошел мимо с двумя ведрами, поставил их у конюшни и выпрямился, придерживая поясницу.

Я подошел к самому стеклу. Отсюда двор был виден так, будто я смотрел из нормального большого окна. Только снаружи на этом месте никакого большого окна не было. Я ведь обходил фургон, когда снимал упряжь.

Вернулся в тесный отсек у наружной двери и приник к щели. Работник стоял там же, у ведер. До крыльца — то же расстояние. У лампы был виден тот же сколотый угол козырька.

На кухне все повторилось: двор, крыльцо, человек у конюшни. Я подождал, пока он нагнется за ведром, и еще раз сбегал к щели. Теперь мужик нес его к колодцу.

Похоже, в кухонное окно я смотрел туда же, куда через щель фургона. Только из кухни можно было разглядеть весь двор, стоя прямо, без необходимости прижиматься щекой к стенке.

Я вернулся к столу и оперся на него обеими руками. После сегодняшнего мне полагалось уже привыкнуть к невозможному. Однако от надписи перед глазами еще можно было отмахнуться: ударился, померещилось, отлежусь — разберусь. Здесь был стол. За ним спокойно уселись бы четверо, и еще осталось бы место пройти к печи.

Я отодвинул стул, сел, потом снова поднялся. Все боялся нащупать коленом наружную стенку фургона. До нее, по моим прикидкам, я уже давно должен был дойти.

У мойки торчала рукоять небольшого ручного насоса. Я взялся за нее, несколько раз качнул. Внутри забулькало, из изогнутой трубки сперва плюнуло воздухом, потом побежала вода.

Я подставил ладони, умылся, ополоснул рот. Холодная, до ломоты в зубах, с легким привкусом железа. Вода уходила через отверстие в мойке. Я стоял с мокрым лицом и чуть не смеялся. Здесь еще и вода была. Можно встать утром, умыться, поставить чайник. К колодцу через чужой двор идти не надо.

Лицо я вытер рукавом Марфиной рубахи и огляделся еще раз. На столе оставил кожаный футляр, но ключ держал при себе. Больше всего сейчас хотелось проверить остальные комнаты.

Из кухни я вышел в коридор. Слева была еще одна дверь, притворенная. Потянул за ручку и сразу узнал запах: масло, железо, стружка, аж ностальгия пробрала.

В мастерской стояли два верстака. Ближний, столярный, был весь в следах резца, у края темнели круглые пятна от горячего. Я положил ладони на крышку. Высота подходящая, строгать будет удобно.

Вдоль стены висели пилы, ниже лежали рубанки, от маленького, который помещался в ладони, до длинного и тяжелого. Для стамесок сделали подставку с прорезями. В ряду пустовали два места. Надо бы потом поискать, куда их дели.

Слесарный верстак стоял под вторым окном. Отсюда я видел сарай Соснового двора и край навеса, под которым оставил Сметку. Она повернула голову, за стеклом шевельнулось ее ухо. Я невольно подошел ближе, проверил, дотягивается ли она до воды. Дотягивалась.

Слева от верстака стояли подписанные от руки ящики с крепежом. В ближайшем оказались гвозди, перебранные по длине, кривые лежали отдельно. В следующем хранились шайбы, еще в одном — мелкие латунные детали, назначение которых я не смог с ходу определить.

Я задвинул ящик и взялся за рукоять тисков. Пошла туго. Повернув ее на четверть оборота, вернул обратно, сегодня разбирать уже не буду, и так за день хватило.

У дальней стены были сложены заготовки. Длинные — отдельно, короткие обрезки — по ящикам. Даже совсем небольшие куски сохранили. Я поднял один, покрутил в пальцах, положил обратно. Хорошее дерево, для рукояти или пробки вполне сгодится.

На соседней стойке висели клещи и молотки. Один я снял, взвесил в руке. Рукоять потемнела от работы, была гладкой, с утолщением под ладонь. Вот таким хоть весь день работай, пальцы не сведет.

Вернув молоток, я заметил пустое место посреди мастерской. В полу были оставлены четыре отверстия для креплений, сбоку лежала свернутая промасленная ткань. Под станок приготовлено. Какой именно, я не мог определить.

Я присел, осмотрел крепления, потом обошел пустое место. От стены далеко, подступиться можно с любой стороны. Света из окна хватало, длинную заготовку тоже было где развернуть. Я встал туда, где работал бы за станком, вытянул руки. Локтями ни за что не цепляюсь, до тисков четыре шага.

На заводе мне не раз приходилось расставлять оборудование. В тесноте выгадывал проходы, двигал шкафы, потом ругался, когда туда опять совали ящик с браком. Дома под инструмент был шкафчик на балконе. Чтобы зажать что-нибудь в маленьких тисках, сперва приходилось снимать с окна цветочный горшок и отодвигать сушилку.

Здесь хватило бы места на два станка. Заготовки можно держать сухими, инструмент — под рукой. И вечером ничего убирать не надо: оставишь работу на верстаке, утром продолжишь. Кухня рядом, спать, должно быть, тоже есть где.

Я посмотрел на ладони. После фонаря на подушечках пальцев надулись небольшие волдыри, костяшки были ободраны, под ногтями темнело масло. Сжал кулаки, разжал. Уже прикидывал, куда поставлю точило, как разложу инструмент, что надо смазать первым делом. Потянулся к тискам, которые недавно оставил в покое, и тут вспомнил Хорвана.

У выхода висел его фартук с прожженным карманом. Под ним на табурете стояла чашка с засохшим темным ободком. Я переставил ее на полку, подальше от края.

Остальные комнаты решил пока оставить. Сначала надо кое-что проверить снаружи.

Через переднюю я вернулся в тесный отсек фургона, закрыл скрытую дверь, опустил планку над замком. Подвинул ящик на прежнее место и только потом открыл наружную дверцу. За спиной была обычная обшивка, даже щель, за которую я тянул, отыскалась не сразу.

На Сосновом дворе потемнело. Над крыльцом горела лампа, у конюшни работник опрокидывал пустые ведра. Я спустился с подножки и обошел фургон, считая шаги.

Ни широкого кухонного окна, ни окна мастерской снаружи не было. В стенках нашлись только узкие просветы. Через один я раньше смотрел на крыльцо. Если не приглядываться, их легко было принять за обычные щели старого фургона.

Я заглянул под днище. Колеса, оси, между креплениями застряла хвоя. До земли — меньше моего локтя. Помещение под фургоном тоже никак не могло уместиться.

Медная мерная лента расправилась с тихим скрежетом. Я еще не разобрался с единицами, поэтому приложил ее к боковой стенке и отметил длину ногтем. Потом измерил ширину. Внутри я только от кухонного стола до верстака прошел больше.

— Потекло, что ли? — окликнул работник от конюшни.

Я поднял голову.

— Да вот, смотрю после дороги. Сильно трясло.

Он что-то согласно пробурчал и вернулся к ведрам. Я убрал ленту, но все-таки прошел вдоль второго борта. Старые заплаты, железная полоса на углу, засохшая дорожная грязь. Провел пальцами по стенке напротив того места, где должна была стоять печь.

Холодная.

Я вспомнил, с какой силой Хорван держал меня за руку, когда требовал никого не впускать. До сих пор думал, что он спрятал в фургоне что-то ценное. Теперь я еще раз оглянулся на работника и поспешил внутрь.

Наружную дверь запер, прислушался. Мужик уже ушел к дому. Я сдвинул ящик, поднял планку. На этот раз ключ легче провернулся.

В передней все осталось как было. Из кухни падал слабый вечерний свет, в коридоре темнели закрытые двери. Я вошел и на этот раз притворил за собой.

У стены стояли две пары домашней обуви. Большие кожаные туфли, растянутые у косточки, со штопкой на правом носке, аккуратно задвинули под скамью. Маленькие бросили как попало, одна лежала поперек прохода, задник примят. Раньше я даже не обратил на них внимания.

Я поднял маленькую туфлю, посмотрел на подошву. Стерта с наружного края, точно так же, как у сапога на моей ноге. Поставил рядом со второй, выпрямил задник.

Хорвановы оставил под скамьей.

Потом сел и стянул сапоги. Подошвы облепило грязью, я уже успел наследить и в кухне, и в мастерской. Надо будет вытереть. Потер пятку, пошевелил пальцами. Ни распухших суставов, ни следов от тугих носков. Маленькие туфли пришлись впору.

Я встал, прошел на кухню и остановился у окна. На Марфином крыльце погасла лампа. Работника во дворе больше не было, только у конюшни стояли два перевернутых ведра.

Снаружи мой фургон оставался тесной старой повозкой. Здесь до печи надо было пройти мимо стола, за стеной ждала мастерская, а в передней сохли мои грязные сапоги.

Я потянулся к кружке у мойки. Хотелось напиться и завалиться спать. Утром надо похоронить Хорвана, забрать у Марфы заработанное, накормить Сметку. Потом вернусь сюда.

Я еще раз посмотрел в окно и убрал ключ в карман.

Все же мозг выдал вердикт - это другой мир, странный.

Глава 2

На следующий день Марфа постучала, когда я сидел на скамье возле наружной двери и натягивал сапоги. Ночью долго не мог заснуть: вставал проверить замки, прислушивался к звукам за окном. Под утро все-таки провалился, а проснулся с затекшей рукой под щекой и несколько секунд не понимал, почему лежу на узкой кровати возле чужого шкафа. Потом вспомнил Хорвана.

— Вставай, Ярко, — позвала хозяйка. — Столяр пришел.

— Сейчас выйду.

Ключ я убрал во внутренний карман куртки, рядом с футляром. Скрытая дверь была закрыта, ящик стоял на прежнем месте. Прежде чем отодвинуть наружный засов, я провел ладонью по планке над замком. Все ровно, придраться не к чему.

Во дворе пахло сыростью и теплой золой. Марфа стояла у подножки, за ней — широкоплечий мужчина с темной щетиной. Левую руку он держал у пояса, правой потирал переносицу.

— Радим, — представила его хозяйка. — Гроб привез.

— Доброго имени, — сказал столяр.

— И тебе доброго, — ответил я, вспомнив вчерашнее приветствие.

За завтраком я попросил отвезти Хорвана к укрытию, где он умер. Марфа сперва удивилась: место за садом уже присмотрели. Потом сказала, что за укрытием есть старый погост, там хоронят дорожных людей. Радим знал, к кому обратиться, и взялся договориться.

— Там сухо, — пояснил он. — Сосны, песок. От дороги в стороне.

Я кивнул. Ни родных Хорвана, ни его родины я не знал. Даже сколько ему лет было, мог лишь гадать. Но оставить его у тракта, возле которого он работал и ездил, казалось правильным.

В кладовой стоял простой гроб. Марфа вымыла покойного, причесала, надела чистую рубаху. Дорожная куртка лежала рядом, свернутая рукавами внутрь. Я постоял у стола, поправил ворот. Вчера рубаха на нем промокла от крови, сегодня у горла белела чистая ткань.

— Вещи забери, — тихо сказала Марфа. — Пояс пока оставь. На прощание понадобится.

На краю стола лежал пояс с пустыми петлями. Я накрыл его курткой и вернулся к гробу. Мы с Радимом взялись за Хорвана; столяр поднимал правой рукой, левую только подставил под край. Два пальца на ней оставались согнутыми, даже когда он пробовал распрямить ладонь.

— Давай с этой стороны я возьму, — предложил я.

Радим кивнул, и мы поменялись местами. Переложили Хорвана, поправили ткань под головой. Я хотел помочь с крышкой, но Марфа остановила:

— На погосте закроем. Пусть простятся, кто придет.

Перед отъездом во двор вошла женщина в дорожной куртке, с кожаной сумкой через плечо. Шла быстро, однако возле повозки остановилась. Посмотрела на гроб и перевела взгляд на Марфу.

— Правда, значит?

Хозяйка кивнула. Женщина сняла перчатку, провела пальцами по краю гроба, немного постояла и повернулась ко мне.

— Ты Ярко?

— Я.

— Веста. У Хорвана мой заказ остался, замок от обозного ларя. Он тебе ничего про него не говорил?

— Не успел. Поищу, когда вернемся.

— С этим подождем. Бумаги он передал?

Какая у них тут бюрократия, однако же. Я достал футляр и вынул верхний лист. Веста прочла, проверила печати и вернула.

— Потом сходим к смотрителю. Пусть запишет, что имущество тебе оставлено. Подпись Хорвана я знаю, подтвержу.

Я поблагодарил и убрал бумагу. Веста спросила у Марфы, где оставить верховую лошадь, отвела ее под навес и вернулась к нам.

Укрытие утром выглядело теснее, чем вчера. Под крышей темнела земля, примятая колесами, у стены остался бурый след. Фонарь горел ровно. Я поднял голову, проверил взглядом трубку и взялся за край гроба.

Могилу приготовили за укрытием, на небольшом возвышении. Между соснами виднелась дорога, оттуда доносился скрип проезжавших телег. На старых могилах стояли потемневшие столбики, кое-где надписи уже стерлись. На нескольких новых к столбикам крепились небольшие глиняные плитки.

Гроб поставили возле могилы. Марфа поправила на Хорване рубаху, расправила край полотна и отошла. Веста остановилась рядом с ней. Я стоял у изголовья и ждал, что скажут дальше: здешних обычаев не знал, испортить что-нибудь сейчас совсем не хотелось.

Радим достал из сумки плитку с вырезанным именем Хорвана. Вокруг букв шел узкий желобок, по краю виднелись следы инструмента. Столяр обтер глину ладонью и положил плитку возле рук покойного.

— Имя оставим, — сказал он. — Помяните, кто что помнит.

Марфа сделала полшага. В руках у нее был пояс Хорвана; она расправила его и положила поперек гроба.

— В позапрошлую зиму у нас дверцу печную выворотило, — начала она. — В доме холод, постояльцы ругаются. Он до ночи возился, пока не приладил. Утром уехал, я даже накормить толком не успела.

Она поправила пряжку, хотя пояс и так лежал ровно, и отошла к Весте. Радим посмотрел на меня. Я машинально коснулся кармана, где хранилась мерная лента.

— Достань, — негромко подсказал он. — Если отдал тебе, положи рядом.

Я развернул ленту и уложил на пояс. Медь потускнела, на сгибе блестела узкая полоска. Вчера эти насечки разглядывал Хорван, когда проверял, ту ли вещь я достал. Теперь он лежал передо мной, и рассказать о нем почти ничего я не мог.

— Сметке велел корм размочить, — сказал я. — У нее зуб болит. Сам уже говорить едва мог, а про лошадь объяснил.

Я замолчал, глядя на его руки. Большой ноготь был с трещиной, у основания указательного пальца темнела старая мозоль. Когда он держал меня за рукав, хватка была крепкая.

— Она поела, — добавил я. — И сегодня накормлю. Поручение ваше выполню, до Матвея доберусь.

Радим подождал, не заговорит ли кто-нибудь еще. Веста наклонилась, поправила край полотна возле плеча Хорвана. Потом столяр взял пояс с лентой и протянул мне.

— Это забирай. Его именованные вещи тоже сбереги. Имена при передаче оставляют прежние. Не знал, что ль?

Я принял пояс. Лента чуть развернулась, пришлось придержать ее пальцем. Радим накрыл лицо Хорвана, и мы установили крышку. Столяр работал правой рукой; я подавал крепеж и придерживал край.

Плитку с именем он положил сверху. Провел большим пальцем по желобку, проверил каждую букву. Возле последней задержался, подправил ее острием ножа, смахнул крошку и прижал ладонь к глине.

— Нарекаю: «Имя Хорвана».

Я смотрел на его руку. Радим помолчал, медленно выдохнул и убрал ладонь. В углублениях на миг проступил бледный свет. Он погас, но буквы стали отчетливее: темные, одинаковые на всей глубине, будто их заполнили другим материалом.