Мастер

Столяр провел по имени большим пальцем. На коже осталась глиняная пыль, надпись не смазалась.

— Так сохранится, — сказал он. — Теперь можно.

Марфа коснулась плитки двумя пальцами и произнесла имя мастера. Веста сделала так же. Я положил ладонь на шероховатую глину; возле букв еще чувствовалось тепло.

— Хорван, — сказал я.

Радим убрал знак в сторону, и двое мужчин, которые готовили могилу, помогли нам опустить гроб. Когда вытащили веревки, Марфа первой взяла с земли горсть песка. Веста встала рядом с ней. Я подождал, пока они отойдут, и поднял лопату.

Радим работал возле меня. Левой рукой только придерживал черенок, правой поднимал землю. Я предложил сменить его, но он мотнул головой. Вскоре у обоих под рубахами стало мокро, а на черенках остались темные следы ладоней.

Холмик мы разровняли. Столбик Радим вкопал у изголовья, затем прикрепил к нему плитку. Я придерживал ее, пока он затягивал крепления. По темной глине прошла тень сосновой ветки, но имя по-прежнему читалось ясно.

Я убрал с могилы вывороченный корень и отступил. Марфа дождалась, пока мы соберем инструмент.

— Поехали, Ярко. Сделали все.

У укрытия я остановился возле фонаря. На стекле остались следы моих пальцев. Взял тряпку из сумки, стер копоть с дверцы; вчера на это времени не было. Веста подождала на дороге, потом подошла.

— Ты его поправил?

— Масло перестало идти. Крепление разогнулось.

Она посмотрела на ровное пламя и на мой большой палец с пузырем от ожога.

— Хорошо, что успел.

Я закрыл дверцу, вернулся к повозке и взял вожжи. Сметка шла медленно, время от времени косилась на обочину. Стоило расслабить руки, нужное движение получалось само. Но полностью полагаться на это я пока не решался.

После похорон Веста поехала с нами к смотрителю. Его контора помещалась возле торговых рядов, в низком здании с двумя окнами. У входа толпились возчики. Один держал сломанный штырь и всем показывал, как его телега провалилась в мостовую. Мы дождались, пока он договорит и выйдет.

За столом сидел седой человек с чернильными пятнами на пальцах. Прочел бумагу Хорвана, спросил, где и когда тот умер. Я рассказал. Марфа подтвердила, что видела тело, Веста назвала мастера и заказ, который ему оставляла. Смотритель переписал имя Ярко в толстую книгу.

— Фургон, лошадь, упряжь и имущество мастера, — проговорил он, сверяясь с листом. — Споров о наследстве нет?

Никто не возразил. Он поставил печать и вернул бумагу, велев сохранить. Я убрал ее в футляр. По крайней мере, теперь было что предъявить, если кто-нибудь решит спросить, откуда у меня Сметка и фургон.

На крыльце Веста еще раз напомнила про заказ:

— Замок небольшой, железный, возле скважины косая зарубка. Если найдешь, заверни отдельно. К вечеру я снова буду у Марфы.

— Он вам денег должен?

— Заказ оплачен. Хорван редко брал вперед, но там деталь покупать надо было. Квиток у меня есть.

Она показала край сложенного листка в сумке.

— Найду — принесу, — пообещал я. — Если не закончил, скажу.

Веста уже спустилась на ступеньку, когда обернулась:

— На ряд сегодня поедешь?

— Купить кое-что надо.

— Сметку у мясных лавок не ставь. Там шкуры выгружают, она их не любит. Хорван обычно возле весов останавливался.

Я поблагодарил за подсказку. Веста пошла к рядам, а мы с Марфой вернулись на двор.

Хозяйка отсчитала мне шесть медных за ворота. Положила на стол отдельно от сдачи за похороны, и я убрал монеты в кошель. Теперь там было две серебряные и немного меди. На сколько этого хватит, еще надо выяснить. Инструмент покупать, похоже, не придется, но за корм, еду и ночлег платить все равно надо.

Сметку я напоил, размочил ей корм и оставил отдыхать под навесом. Сам забрался в фургон, закрыл наружную дверь и прошел в дом. Пояс Хорвана повесил возле его фартука, ленту убрал в футляр.

Стоп. Что? Это как так? Снаружи тут должно было быть не больше трех квадратных метров! А изнутри тут все сто. Я осторожно выглянул из фургона. Все верн, снаружи - фургон, а изнутри целый дом. Потрясающе просто!

Я разложил бумаги на кухне, стараясь не думать, что сейчас нахожусь в каком-то чудном пространственном кармане. Мало ли, вдруг тут это сплошь и рядом, а память Ярко - мне ничего не говорила по этому поводу. Я пригляделся к бумагам. Одни записи касались платы, другие — вещей, принятых в починку. Почерк у Хорвана был размашистый, неровный, кое-где чернила расплылись. Среди листов нашлась тонкая тетрадь с надписью «Ярко».

Я открыл ее. Ровные строчки, поля, аккуратно проставленные размеры. На одной странице нарисована дверная петля, на другой — зажим. Возле рисунков стояли пометки: что переделать, где туго идет, какой зазор оставить. Один размер парень перечеркнул трижды, ниже вывел новый, обвел и написал: «Теперь сходится».

Я провел пальцем по исправлению. Парень разбирался в работе: проверял, переделывал и записывал, на чем ошибся. Такие тетради я и сам вел. У меня только почерк хуже, особенно в последние годы.

Записи Ярко сложил на сухую полку, туда же положил отдельные листки с набросками. Разберу, когда будет время. Он явно успел проверить многое из того, что мне пока пришлось бы начинать с нуля.

В мастерской нашелся и Вестин замок — в свертке, перехваченном бечевкой, с квитком поверх. Ключ поворачивался легко, язычок выходил до конца. Я проверил несколько раз, завернул замок и вынес в передний отсек фургона. Отдавать заказ надо было снаружи.

Хорошего инструмента у Хорвана оказалось много. Часть висела на своих местах, часть лежала в открытых ящиках возле пустого участка пола. На верстаке стояли снятые тиски, рядом хранились крепления и детали в промасленной ткани. Здесь что-то собирали или готовили к переделке. Разбирать чужие узлы наскоком я не стал и вернулся на кухню.

С печью было понятнее. Нижняя дверца закрывалась криво, а задвижка шла так туго, что я сперва принял ее за неподвижную часть. Очаг был вычищен, рядом стоял небольшой запас угля. Сначала поправить дверцу, потом можно разжигать.

Я принес инструмент и присел перед печью. Из петли вылез палец, дверцу перекосило, край терся о рамку. Вернул палец на место, закрепил, проверил ход. С задвижкой повозился дольше: в паз набилась сажа.

Когда огонь разгорелся, дым пошел в трубу. Я все равно вышел наружу, обошел фургон и посмотрел вверх. Из небольшого колпачка над крышей тянулась тонкая струйка. Вернувшись, поставил воду и заодно сварил немного каши из найденной в кухне крупы.

Минут через двадцать смог вымыться как следует. Развел горячую воду холодной, оттер шею, руки, засохшую кровь возле ногтей. Обожженные пальцы щипало, но это было терпимо. Печь грела спину, чистая рубаха лежала на стуле.

Я вылил грязную воду и сел возле стола. Ночью упал на кровать почти не раздеваясь, а сегодня уже мог помыться, просушить одежду, приготовить еду. На вечер оставалось найти чистое белье. Здесь я хотя бы высплюсь, прежде чем снова разбираться с чужими бумагами и здешними порядками.

И все же это что-то нечто - внешне - фургон, а внутри - целый дом.

К торговым рядам я поехал после полудня. Замок Весты лежал в переднем отсеке рядом с пустым мешком для покупок. Котелок оставил под крышкой, огонь в печи убавил. Проверил дверь и только тогда взял вожжи.

Сметка дошла до площади охотнее, чем возвращалась с похорон. Возле весов нашлось свободное место. Я поставил фургон так, чтобы потом выехать без разворота, и закрепил повод.

Торговали здесь всем понемногу. У одного прилавка висели ремни, возле другого лежали горки старых петель, скоб и всякого железного хлама. Дальше пахло хлебом и соленой рыбой. Люди с корзинами протискивались между лавками, ругались из-за места, перекликались через проход.

Я купил крупы, лука, хлеба и немного дешевых овощей для похлебки. Возле лавки с тканью задержался, прикидывая, сколько останется денег. Чистого полотна дома было мало, а вчера почти все ушло на перевязку.

Торговка отмеряла мне кусок, когда за спиной закричали:

— Деньги куда дела?!

У соседнего ряда плотный мужчина в кожаном переднике держал девочку за ворот. Она стояла на носках и обеими руками цеплялась за его запястье. Из-под короткой куртки торчала выцветшая рубаха, на одной ноге обмотка сползла почти до пятки.

— Отпусти! — выдавила девочка. — Больно!

Он встряхнул ее так, что клацнули зубы. Я оставил ткань на прилавке и подошел.

— На землю поставь.

Мужчина обернулся, продолжая держать ребенка.

— Иди своей дорогой.

Лет девочке было около десяти. Она пыталась повернуть голову, ослабить ворот, но мужик с каждым ее движением стискивал ткань еще крепче. Я взял его за запястье.

— Поставь, говорю. Задушишь.

Он дернул руку, ворот выскользнул из пальцев. Девочка отшатнулась, закашлялась и юркнула за фургон. Возле заднего колеса мелькнула ее пятка. Мужчина шагнул следом, и мне пришлось загородить ему проход.

— В чем дело-то?

— Мое дело. Девка у меня работает.

От него пахло потом и кислым пивом. На переднике висели небольшие весы, из кармана торчал обломок медной трубки.

— Работает — разговаривай. За горло зачем хватать?

— Деньги за мешок унесла.

— Что за мешок?

— Который продала! — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Ты кто такой вообще?

Я отвел его руку.

— Сколько она тебе должна?

Мужчина прищурился и заговорил уже охотнее:

— За корм, за крышу. С зимы кормлю. Отработает — пусть идет.

— Врет он! — донеслось из-за колеса. — Я у него не ночую.

Девочка сидела на корточках под фургоном, возле оси, и терла шею. На коже проступала красная полоса. Я велел ей вылезти, но она только плотнее прижалась к колесу.

Мужчина попробовал обойти меня слева. Я переступил, снова закрывая проход.

— Зовут тебя как?

— Грач. Здесь всякий знает.

— Родня она тебе, Грач? Кто тебе ее отдал?

Он раздраженно повел плечом.

— Беспризорная. Я подобрал, я кормлю. Сам-то как думаешь, задаром?

— Бумага есть, что она у тебя работает?

— Для нее бумага нужна? Ты еще печать спроси!

Я и спросил бы, только он уже наклонился, пытаясь разглядеть девочку за моей спиной.

— Вылезай, паршивка! Хуже будет!

Она вздрогнула и закрыла шею ладонью. Я повернулся к Грачу.

— Отойди. Принесешь бумаги, тогда и поговорим, что она продала и кому.

Он оглядел меня с головы до ног. Ростом мы были почти одинаковые, только он заметно шире. Перед ним стоял худой мальчишка с разбитой губой и указывал, как себя вести.

— Ты мне приказывать будешь?

Грач схватил меня за куртку и толкнул. Сметка шарахнулась, звякнула упряжь. Я придержал повод, коротко прикрикнул на лошадь, а второй рукой снял Грачеву ладонь с воротника.

— Руки убери. Лошадь пугаешь.

Он замахнулся. Я выпустил повод и шагнул вбок; кулак прошел возле щеки, самого Грача понесло вперед. Поймал его за запястье, прижал предплечье к борту. Другой ладонью надавил между плечами, не давая выпрямиться.

На заводе приходилось разнимать пьяных. В последние годы я старался обходиться словами, но движение вспомнилось легко. Главное — самому под удар не подставиться. Я встал сбоку, уперся ногой и удержал его у фургона.

Грач зашипел, уперся свободной рукой в борт и попробовал лягнуть меня. Я отставил ногу. Обожженные пальцы саднило, зато кисть держала крепко.

— Стой спокойно, — сказал я. — Руку сломаешь.

— Отпусти, щенок!

— Перестань дергаться — отпущу.

К нам уже подходили люди. Торговка тканью взяла Сметку за повод и придержала возле оглобли.

— Сам полез, — сказала она кому-то за моей спиной. — Сначала девчонку душил, теперь на парня кинулся.

Из ряда с железом вышел здоровый мужчина в засаленной безрукавке.

— Грач, хватит. Ты мне покупателей распугал.

— Он мою работницу…

— Видел я. На шею ей погляди.

Я немного ослабил нажим. Грач попробовал подняться, но запястья я не отпустил, и он снова замер. Под ладонью у него быстро ходила спина.

— Сейчас отпущу, — сказал я. — За девочкой не лезешь.

Он промолчал. Торговец подошел вплотную, взял его за свободное плечо.

— Услышал? Отойди. Бумаги есть — со смотрителем придешь. Здесь хватать никого не надо.

Я разжал пальцы и отступил к колесу. Грач выпрямился, несколько раз согнул руку. По взгляду было понятно, что ударить ему еще хочется, но мужчина в безрукавке оставался рядом, а вокруг стояли еще человек пять.

— Ты думаешь, на этом все? — спросил Грач.

— Отойди от фургона.

Он сплюнул возле колеса.

— Приду. И с людьми приду.

Грач протиснулся между зеваками и исчез за навесом. Несколько человек пошли следом, обсуждая случившееся. Торговец еще постоял возле нас, потом вернулся к своему железу.

Я забрал у женщины повод и поблагодарил.

— Ты девку-то вытащи, — сказала она. — Кобыла дернется, задавит ненароком. Пальцы у тебя целы?

Я пошевелил ими. На большом лопнул пузырь, выступила прозрачная влага.

— Целы.

Торговка покачала головой и ушла к прилавку. Я закрепил повод и присел возле колеса.

— Вылезай. Он ушел.

Девочка смотрела на меня из-под спутанных волос. Серые глаза были мокрыми, сердитыми. Она вытерла нос рукавом, но с места не сдвинулась. Я отступил, освобождая ей проход.

— Под колесом опасно. Встань с той стороны, за мной.

После небольшой паузы она вылезла, держась за обод и поглядывая туда, куда ушел Грач. На ногах оказалась совсем маленькая. Ворот куртки растянут, одна пуговица висела на нитке. Я достал купленный хлеб, отломил кусок и протянул ей.

— Будешь?

Она посмотрела на мою руку, потом взяла хлеб обеими ладонями.

За полотном я вернулся один. Девочка осталась возле фургона и следила за мной, пока я расплачивался. Когда подошел обратно, половины хлеба уже не было. Остаток она держала у груди.

— Как тебя зовут?

— Ника.

— Я Ярко.

Перед чужим именем я запнулся. Здесь так меня звали все; объяснять сейчас ребенку, кто я на самом деле, было бы некстати. Ника кивнула и снова посмотрела в проход между лавками.

— Что за мешок ты продала? — спросил я.

Она насторожилась.

— Мой. Железо возле ручья собрала. Проволока еще была.

Ника полезла за пазуху, вытащила две медные монеты и показала на ладони.

— Вот все.

— Убери, — сказал я.

Она подняла глаза.

— За хлеб?

— Хлеб я тебе дал. Деньги прячь.

Ника быстро сжала кулак и сунула его под куртку. Красная полоса на шее стала заметнее, под ухом проступал след пальца. Я спросил, больно ли глотать. Девочка пожала плечом:

— Немножко.

Я налил воды из фляги в крышку. Ника пила осторожно, маленькими глотками. Вторую порцию попросила сама. Пока она допивала, я спросил про долг Грачу.

— Он всем пишет, что должны, — сказала она после паузы. — За еду. Если мешок порвала, тоже. Или мало принесла.

— Ты у него живешь?

Ника резко мотнула головой.

— Там мальчишки. Я ушла.

— А ночуешь где?

Она покрутила крышку в пальцах.

— Где получится.

Больше расспрашивать о деньгах я не стал. Грач вернется, какой-нибудь лист с цифрами наверняка принесет. Сейчас надо было понять, есть ли кто-то, кому можно отвести девочку.

— Мать, отец есть?

Ника спрятала хлеб в карман.

— Нету.

Я забрал пустую крышку, закрутил флягу и занялся поводом. Стоять над ней с расспросами больше не хотелось. Можно было бы поговорить с Марфой: накормит, может, найдет место на кухне или в кладовой. Но Ника словно угадала.

— Ты меня на двор не веди, — попросила она.

— Почему?

— Он там найдет. У всех спрашивает. Скажет, что украла, и отдадут.

Говорила она, глядя на Сметкины ноги. Я уточнил, имеет ли она в виду и Марфин двор. Ника кивнула.

Вчера Марфа взялась хоронить чужого человека, принесла таз, чистое белье. Сегодня помогла мне со смотрителем. Я не думал, что она отдаст ребенка Грачу просто по первому слову. Но меня хозяйка знала со вчерашнего вечера, а его, возможно, много лет. Захочет разобраться, позовет к себе обоих. При нем Ника и слова не скажет.

— Меня по ночам ищут, — добавила девочка. — Я на сеновал больше не лезу.

За спиной послышались шаги. Веста остановилась возле фургона, посмотрела на Нику, на мой разодранный ворот.

— Что случилось?

— Грач за ней пришел, — ответил я. — За ворот таскал. Потом на меня полез.

Веста присела перед девочкой. Та сразу отступила к колесу.

— Трогать не буду, — сказала Веста. — Шею покажи.

Ника поколебалась и оттянула воротник. Веста выпрямилась, спросила, куда ушел Грач. Я указал на проход между лавками.

— За людьми и бумагами. Обещал вернуться.

— Вернется, — подтвердила она.

Я достал из фургона сверток с ее заказом. Веста узнала замок, проверила зарубку и повернула ключ. Убрала его в сумку, снова посмотрела на меня.

— Что делать собираешься?

Ника стояла у колеса, обхватив себя за локти. Если сказать ей «иди», она побежит. Забьется под какой-нибудь сарай, а вечером Грач вытащит ее и оттуда.

В доме у меня было место. Я коснулся ключа в кармане и вспомнил Хорвана: «Внутрь никого. Как устроен — никто знать не должен». Он держал меня за руку и ждал ответа. Я сказал, что понял.

За скрытой дверью была кухня, вода, теплая печь. Можно поставить на стол еще одну миску. Пока я разговариваю с Грачом, Ника хотя бы поест спокойно.

Я провел ладонью по борту и повернулся к ней.

— У меня есть где спрятаться. И еда найдется. Хочешь — пойдем со мной.

Ника посмотрела на наружную дверцу.

— Он заглянет.

— Сначала со мной поговорит.

Она нахмурилась и спросила, куда мы пойдем.

— На Сосновый двор. Там поставим фургон, ты побудешь внутри.

— Я сказала, там он…

— Я слышал. В комнату у Марфы тебя не поведу.

Ника снова посмотрела на дверцу. Веста стояла рядом, не вмешивалась. Девочка помолчала и наконец сказала:

— Я сама пойду. За руку не надо.

— Хорошо. Под колеса только больше не лезь.

Я отвязал Сметку. Кобыла переступила ногами и потянула голову к выходу из ряда. Веста положила пустой мешок поверх покупок.

— Я с вами до двора пройду, — сказала она. — Если Грач успеет, у ворот его задержу. Надолго не обещаю.

Я поблагодарил. Веста, похоже, решила, что внутри фургона есть тайник. Рассказывать ей о доме я не собирался.

Из рядов выбрались медленно. Я вел Сметку под уздцы, Ника шла с другой стороны фургона. На поворотах отставала, оглядывалась и догоняла нас короткими быстрыми шагами.

Пришлось остановиться, пропуская телегу с бочками. Девочка подошла к заднему колесу, посмотрела на меня и тихо спросила:

— Ты меня продавать не будешь?

— Нет, — ответил я.

Она ждала продолжения. Я придержал Сметку, пока мимо проезжала телега.

— Захочешь уйти — скажешь. Сейчас поешь, согреешься. Потом решим, что дальше.

Ника потерла нос рукавом и опять отстала на пару шагов.

На Сосновом дворе было людно. У кухни разгружали мешки, возчик ругался с работником из-за пролитой воды. Я повел Сметку вдоль забора, на прежнее место. Веста шла рядом с Никой, заслоняя ее от крыльца, потом осталась у ворот.

— Я здесь, — сказала она мне.

Девочка замялась посреди двора. Оглядела кухню, конюшню, открытую дверь кладовой. Подошла только после того, как я остановил фургон и обошел его сзади.

Я открыл наружную дверцу, убрал мешок с порога.

— Залезай.

Ника заглянула внутрь и обернулась ко мне.

— Здесь?

— Пока здесь.

Она ухватилась за край, поставила ногу на подножку и поднялась. Села на узкую скамью боком, поджав одну ногу. Я передал ей покупки, забрался следом и закрыл дверь.

Ника тут же выпрямилась.

— Зачем запер?

— Смотри. Поднимешь вот это — выйдешь. Изнутри ключ не нужен.

Я показал засов и отступил. Она потянулась к нему, приоткрыла дверцу. В щели мелькнули двор и край забора. Девочка посмотрела на меня и закрыла обратно.

Я сдвинул ящик, поднял планку над замком. Перед поворотом ключа задержал руку. Еще можно было вывести ее наружу и искать другое место. Не показывать то, что Хорван велел сохранить в тайне.

Ника тихо сидела на скамье. Покупки держала на коленях обеими руками, чтобы ничего не упало. Из растянутого ворота выглядывала красная полоса на шее. Я отвернулся к замку и повернул ключ.

За открытой дверью показалась передняя. Ника сперва даже не встала: смотрела в проем, потом перевела взгляд на наружную стенку фургона. Осторожно положила мешок рядом с собой и подошла.

— А мы куда приехали?

— Никуда. На Сосновом дворе стоим.

Она вытянула шею, заглядывая в коридор.

— Тут дом.

Я кивнул, перешагнул порог и отошел в сторону. Ника осталась в тамбуре. Потрогала косяк, посмотрела назад, на закрытую наружную дверь.

— Мы через двор прошли?

— Только через эту дверь.

Девочка нахмурилась, словно я ее разыгрывал.

— Там места нет.

— Я вчера тоже проверял.

Объяснить больше я пока не мог. Взял покупки, отнес на кухню и вернулся. Ника стояла у порога, одной ногой уже на половике. Я позвал ее внутрь.

Она вошла, прижимаясь плечом к стене. Посмотрела на домашние туфли возле скамьи, но разуваться не стала. Когда я прикрыл дверь, сразу обернулась.

— Вот ручка, — показал я. — Засов такой же, как снаружи.

Ника сама нажала на ручку и толкнула створку. За ней оставались ящик, скамья и мешки. Девочка постояла, придерживая дверь, потом снова шагнула в дом.

— А если ты уйдешь?

— Откроешь так же. Сначала эту, потом наружную. Только сейчас давай посидим здесь, Грач нас ищет.

Она провела пальцами по засову и кивнула.

На кухне пахло углем и кашей. Я поставил покупки на стол, снял крышку с котелка. Ника остановилась возле окна.

— Он там.

У ворот Соснового двора стоял Грач. Пока один. Веста загородила ему проход и что-то говорила. Он пробовал заглянуть ей за плечо, она переступала вслед за ним.

— Отойди от окна, — сказал я Нике.

Девочка отпрянула и ударилась бедром о стол.

— Он увидел?

— Не знаю. Встань ближе к печи.

Я задвинул занавеску. На кухне стало темнее, но света из коридора хватало. Ника смотрела на ткань, не отрываясь.

— Окно большое, — прошептала она. — Он увидит.

— Снаружи там щель. Что через нее видно, я еще не разобрался. На всякий случай отойдем.

Она прижалась к печи, придерживая ладонью ушибленное бедро. Я поставил возле мойки чистую кружку и налил воды. Ника посмотрела на свои руки: в складки въелась грязь, под ногтями было черное.

— Помыть можно?

— Конечно. Давай покажу.

Я качнул рукоять насоса. Когда побежала вода, Ника сперва отдернула пальцы, потом подставила обе ладони. Мыло лежало рядом, я подвинул его поближе. Девочка долго терла руки; вода стекала по локтям и капала на пол. Лицо она трогать не стала.

Я повесил полотенце на спинку стула.

— Вытирайся. Сейчас поедим.

Веста все еще удерживала Грача у ворот. Надо бы выйти помочь, но тогда Ника останется одна в незнакомом доме. Снаружи говорили громко, однако слов я не разбирал. Решил сначала посадить девочку за стол.

Каша загустела. Я добавил горячей воды, размешал, разложил по мискам и нарезал хлеба. Купленные овощи пока оставил в мешке. Ника наблюдала за мной, держа полотенце обеими руками.

— Где тебе удобнее сесть? — спросил я.

Она выбрала стул возле двери. Подвинула его так, чтобы видеть и коридор, и меня. Я поставил перед ней миску, положил ложку.

— Горячая. С краю пробуй.

Ника кивнула, но руки убрала под стол. Я сел напротив и взял свою ложку. Девочка смотрела, как я ем, потом перевела взгляд на хлеб.

— Бери. Соль тоже на столе.

Она осторожно взяла кусок и положила возле миски. Куртку так и не сняла, только расстегнула верхнюю пуговицу, чтобы ворот меньше тер шею.

— Если Грач придет, я выйду, — сказал я. — Ты посиди здесь.

Ника подняла глаза.

— Он скажет, я украла.

— Уже сказал. Выясним, что за мешок и кому ты продала. Руками тебя больше хватать не дам.

Она провела пальцем по краю миски.

— Он людей приведет.

— И с ними поговорю.

Сказал я это спокойнее, чем чувствовал. У торгового ряда все видели, как Грач таскал ребенка за ворот. Если теперь он приведет настоящего служащего с печатью, разговаривать будет труднее. Местных порядков я почти не знал. Но выводить Нику навстречу ему все равно не собирался.

— Ты из-за меня тоже должен будешь? — спросила она.

— С Грачом сам разберусь. Ешь, пока горячая.

Я подвинул к ней хлеб и взял свою ложку. Ника наконец вытащила руки из-под стола, провела большим пальцем по черенку ложки и зачерпнула с самого края.

В наружную дверь ударили. Девочка застыла с ложкой у рта, а я поднял ладонь и встал. Стук повторился, сильнее; теперь послышался голос Грача: