Песнь Обреченного Мира: Баллада о Веспере

Посвящаю эту книгу тому кто сделал неоценимый вклад в развитие мира, Соловьёву Максиму Сергеевичу. А также той без кого всего бы этого не случилось, Виталии Алексеевне.

Давным-давно, в мире необъятном и далёком…

Песнь Обреченного Мира: Баллада о Веспере

Начало — есть конец

Ледяное дыхание гор оглушало. Эти неприветливые пики и тёмные пещеры были домом для самых могучих из смертных существ — великанов. Существ, которые довольно давно похитили одного человека и сломали его жизнь, превратив в орудие. Но сегодня в их обитель ворвался тот, кому удалось невозможное. Тот, кто собрал легендарные слитки и выковал из них Святую Броню, сияющую серебром и золотом. Тот, чей меч теперь рассекал саму реальность, а щит мог остановить любую атаку. И тот, за чьей спиной расправлялись огромные крылья — не драконьи, а выкованные из чистого света, но столь же могучие.

Он шёл не один. Рядом с ним был его верный брат по оружию, чьи алые доспехи пожирали свет, а не отражали его.

Вход в главную пещеру был завален глыбой, которую не сдвинула бы и целая армия. Для его меча это не стало помехой. Один взмах — и каменная глыба распалась надвое, открывая путь в царство тьмы и скорби.

Великаны встретили их изумлёнными взглядами, застыв на мгновение при виде сияющего воителя. Этого мгновения хватило. Со взмахом светозарных крыльев он взмыл вверх, и пещера огласилась не криками ярости, а предсмертными хрипами. Он шёл к своей цели — к той самой кузнице в сердце горы, где томился его отец. И на его пути не должно было остаться никого. Ни воинов, ни стариков, ни женщин. Это была не битва. Это был урожай, который пожинал беспощадный палач.

«Ну вот и всё, — зазвучал в сознании его спутника знакомый скрипучий шёпот. — Он почти у цели. О нём будут слагать легенды. Его имя будут прославлять в песнях. А ты? Что останется тебе? Быть тенью при его сиянии?»

«Я не должен так поступать!» — мысленно возразил воин в алых доспехах, сжимая рукоять своего клинка.

«Кончай с этим! Пора использовать знание, что я дал тебе!» — настаивал голос, искушая его простым решением.

«НЕТ!» — мысленный крик был полон отчаяния и последних сил воли.

Но голос был неумолим. Он прошипел всего два слова, от которых кровь в жилах остановилась. Два слова, что были ключом к абсолютному уничтожению.

«Ро Дроха».

И воля воина дрогнула. Отчаяние, зависть и жажда положить конец этой бойне разом перевесили. Он произнёс их.

Мир содрогнулся. Абсолютный холод, не физический, а метафизический, волной прокатился по пещере. Он не заморозил ничего — он стирал. Великаны, скалы, воздух, звук, свет — всё обратилось в мелкую, звёздную пыль и рассыпалось в небытие. Вместе с ними рассыпался и сияющий воитель в Святой Броне. Его меч, его щит, его крылья — ничто не могло противостоять силе, призванной извне.

Когда тишина обрушилась вновь, в абсолютно пустом, сферическом пространстве, вырезанном в толще горы, стоял лишь один человек. В алых доспехах, с горящими от ужаса и обретенной мощи глазами. Перед ним на идеально гладком полу лежали лишь безжизненные, сияющие доспехи, щит и клинок. Его друг, его брат, цель всего их долгого пути — всё было уничтожено его же рукой.

Он так и не спас того, ради кого прошёл этот путь. Он лишь принёс ему вечный покой. И обрёк себя на одиночество в новом, бесконечно пустом мире, который он для себя создал.

Глава 1: Дом

В провинции Стоунстейт, за холмами, поросшими крепким дубом, там, где река Стоунвилл лениво огибает поросшие вереском берега, приютился Риверстоун. Поселение это было таким же прочным и несгибаемым, как скалы, его окружавшие. Здесь не было ни лишних украшений, ни суеты больших городов. Всё в нём подчинялось простому и ясному порядку: кузница, чей ритмичный перезвон задавал пульс жизни, залитые солнцем поля пшеницы, маленькая, но исправно дающая руду шахта, шумный рынок по средам и субботам и скромное здание управления с выцветшим гербом Стоунстейта над входом.

И, конечно же, здесь был свой маг-целитель, Маремор. Добрая половина деревни побаивалась его старого, увитого плющом дома на отшибе, предпочитая крепкие стены кузницы Магнума или уют трактира «Пьяный кабан» таинственной магии. Страх к магам был обычным делом; люди инстинктивно чуждались того, чего не могли постичь разумом. Большинство магов с пониманием относились к такому недоверию. Но находились и те — самоучки или адепты, ослеплённые жаждой силы, — кто отвергал свою человечность, лишь бы добиться могущества.

Маремор же был воплощением терпения и доброты. Он понимал корни этого страха и всю свою долгую жизнь — а было ему уже семьдесят четыре года — посвятил тому, чтобы доказать односельчанам: магия может служить во благо. На каждый праздник он появлялся на площади с огромным, воздушным тортом, пахнущим ванилью и корицей. Он исцелял лихорадку у детей и нарывы у стариков, даже если те, заламывая руки, шептали о «дьявольских чарах». Несмотря на возраст, его можно было видеть и на сходках, где он давал мудрые советы по севообороту, и на стройке нового амбара, куда он являлся с кружкой холодного чая для рабочих. Маремор был не отшельником, а душой Риверстоуна.

Сердцем же его, без сомнения, была кузница Магнума. Здесь, в густом жару и под аккомпанемент молотов, рождалось всё, что нужно для жизни: прочные подковы для упряжных лошадей, острые серпы для жатвы, гвозди, скреплявшие самую крепкую древесину. Хозяин, Магнум, был лучшим кузнецом в округе — широкоплечим, молчаливым, с руками, вечно покрытыми тонким слоем угольной пыли и взглядом, привыкшим оценивать пространство на предмет угрозы. Этот взгляд, прямой и несуетный, остался у него с другой жизни, о которой в Риверстоуне не ведал никто.

На толстой потолочной балке, черной от вековой копоти, висел старый, покрытый паутиной и забвением щит. Лишь вскользь брошенный луч света мог выхватить из тьмы едва угадываемые очертания — скрещенные кирки, герб Стоунстейта. Это был единственный знак, молчаливый свидетель прошлого, которое Магнум похоронил здесь, у горна.

Времена стояли мирные, и мечи с доспехами пылились в углу, но Магнум держал наготове латный доспех безупречной работы и стальной клинок, отполированный до зеркального блеска. Тот самый клинок, что когда-то висел на поясе королевского стража.

«Мир — дело зыбкое, сынок», — говаривал он, закаляя раскалённую сталь в масле. В этот миг в кузнице воцарялась особая тишина, и Весперу чудился в шипении металла далёкий рокот прибоя и скрип покачивающихся мачт. Отец непроизвольно сжимал клещи, будто чувствуя в ладони не рукоять инструмента, а намокшую от ледяной воды рукоять меча. «Серый Нерест» затонул быстро, но воспоминание о том дне тонуло медленно, год за годом, пока не достигло дна его души, став немой, тяжёлой основой, на которой он выстроил эту новую, тихую жизнь.

Его сын, Веспер, с детства учился ремеслу, познавая вес молота и тайну закалки стали. Запах раскалённого металла и древесного угля был для него роднее любого другого. Но не только этому. По вечерам, когда кузница пустела, Магнум запирал ворота на тяжёлый засов, и начинался иной урок. Веспер учился стойке, работе ног, силе и точности удара. Эти занятия были безмолвны и суровы, лишены всякой романтики. Это была не подготовка к подвигам, а наука выживания — последнее, что Магнум, бывший телохранитель короля Рогвира, мог передать сыну из мира, который для себя самого он оставил на дне моря, рядом с королём.

По вечерам, когда кузница затихала, в «Пьяном кабане» старики, попивая эль, любили вспоминать старинные легенды. Чаще всего — историю о Древнем Змее, драконе, чьё дыхание испепеляло города, а крылья затмевали солнце. Он был оружием, созданным в незапамятные времена Гильдией магов Созидания. Две могущественные гильдии — Созидания и Разрушения — вели извечную вражду, хоть маги Разрушения и помогали людям по всему острову Родера. Но более, чем друг друга, маги Созидания ненавидели гномов, обвиняя их в том, что те «пожирают недра матери-земли».

В пылу этой ненависти они отыскали на краю света окаменевшие останки древнего дракона и, призвав запретную некромантию, вдохнули жизнь в бездушные кости. Рождённое ненавистью дитя унаследовало ярость своих прародителей, обратив её на «неверных» — гномий народ. Единственными, кто встал на их защиту, оказалась Гильдия Разрушения. Война была страшной, и гномы выжили, заплатив за это высокую цену.

А иногда, в дни осенних штормов, разговор заходил о делах королевских. Кто-то из бывалых, качая седой головой, вспоминал короля Рогвира — справедливого, но беспечного, что двадцать пять зим назад отправился на северную экспедицию за славою предков и не вернулся. ««Серый Нерест» — корабль был крепок, но море сильнее королевской воли, — вздыхал рассказчик. — Поглотило их штормом ледяным, со всеми стражниками, лучшими из лучших. Молодой Алрих, сын его, на трон взошёл, а Тайнкор с тех пор будто в тени живёт».

Слушатели кивали, допивая эль. Никто даже бровью не вёл в сторону кузницы на окраине. Для всех Магнум был просто угрюмым мастером, пришедшим в их тихий край вскоре после той великой беды, — молчаливым, как скала, и надёжным, как сталь его изделий. Тайну свою он носил так же, как носил под простой холщовой рубахой старый шрам от морского трапа — невидимый, но не дающий забыть.

С тех пор прошла тысяча лет. Дракона больше не видели, и многие считали, что чудовище наконец пало. Говорили, что в своё последнее появление оно уничтожило великолепную колонию дварфов в тропических лесах на юге. Легенда стала сказкой, которой пугали непослушных детей. Жизнь текла своим чередом, спокойная и предсказуемая.

Но всё изменилось в один миг. В тот день, когда пришли они.

Глава 2: Орда

Ещё утром Риверстоун был тихим и прочным, как булыжник мостовой. Теперь же он лежал в руинах. Вой орды великанов прозвучал не громче далёкого грома, но этого хватило, чтобы древняя городская стена рухнула под ударами их дубин, словно карточный домик. Затем начался кошмар.

Великаны — не просто высокие люди. Это были ходячие горы из мышц и ярости, закутанные в звериные шкуры. Они не шли, а топтали, не разрушали, а стирали с лица земли. Их потрескавшиеся ступни втаптывали в грязь аккуратные грядки, а мозолистые руки с лёгкостью срывали крыши с домов, выуживая оттуда обезумевших от ужаса жителей. Скот хрюкал и мычал, захлёбываясь в собственном страхе, когда великаны хватали овец и коров, наспех скидывая их в гигантские мешки из шкур. То же самое ждало и людей.

Среди них был и Магнум. Кузнец, чьи руки гнули сталь, оказался бессилен против пятерни великана, которая сомкнулась вокруг его торса, как удав. Веспер, спрятавшийся в обломках конюшни, видел, как исчезает вдали знакомый силуэт отца — не сломленный, но беспомощный. В его глазах, полных ярости и ужаса, Веспер прочёл последний наказ: Живи.

Пять часов Риверстоун был адом на земле. Пять часов длились грабёж и разрушения. А потом, так же внезапно, как и пришли, великаны ушли, унося с собой награбленное добро и пленников. В воздухе повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих балок и приглушёнными рыданиями тех, кому посчастливилось уцелеть.

Город был в шоке. Люди бродили среди обломков своих жизней, не в силах осознать масштаб потери. Они не знали, откуда пришла беда, и потому их единственным инстинктом было зализывать раны — начать восстанавливать дома, подсчитывать убытки, хоронить погибших. Привычка к мирному труду диктовала единственно возможный ответ: вернуться к нормальной жизни.

Но для Веспера нормальной жизни больше не существовало.

Пока другие собирали камни для новой стены, он с одной мыслью пробивался через завалы к своей кузнице. Её крыша была сорвана, горн разрушен, но в потайном ларце под каменной плитой пола уцелело то, что Магнум называл «наследием на чёрный день».

Со скрежетом отодвинув плиту, Веспер извлёк на свет латные доспехи. Сталь, которую он сам помогал ковать, холодная и безжизненная, весила неподъёмной тяжестью — не столько физической, сколько грузом ответственности. Он облачался в наследие отца, в последний дар Магнума. Каждая застёгнутая пряжка, каждая затянутая ременная петля была клятвой. Он приладил к поясу стальной меч — не для войны, а для спасения.

Он не был героем из баллад. Он был сыном кузнеца. Но пока другие отстраивали стены, он видел лишь одно: куда-то в лесную чащу ушёл след, уводящий последнее, что у него осталось.

Не сказав ни слова, Веспер шагнул за пределы того, что когда-то было городской стеной, и исчез в сумерках. Его миссия началась.

Глава 3: Путь

Покинув дымящиеся руины Риверстоуна, Веспер шагнул в объятия леса. Воздух, ещё недавно пропитанный гарью и страхом, здесь был чист, холоден и пах влажной хвоей и прелой листвой. Он шёл, не оглядываясь. Мысленный взор был прикован к единственной цели — к уходящим в чащу чудовищным следам. Следы великанов невозможно было спутать ни с чем: вывороченные с корнем дубы, словно пучки сорной травы; глубокие, вязкие ямы в земле, где отпечатались их мозолистые ступни; сломанные, как спички, стволы сосен. Эта рана на теле земли вела его, и он следовал за ней с фанатичной преданностью солдата, идущего по минному полю. Каждый шаг по этому пути был отречением от прошлой жизни, от мальчика, что когда-то боялся темноты в лесу. Теперь темнота была внутри него, холодная и решительная.

Прощай, дом, — промелькнуло в голове, когда последние силуэты знакомых дубов растворились в серой мгле. Прощайте, поля. Прощай, Маремор с твоими пряниками. Я не для того выжил, чтобы строить новые стены. Я выжил, чтобы снести чужие.

День таял, как свеча. Небеса, вначале свинцовые, потемнели до цвета синяка. В горных расщелинах Стоунстейта, куда он углубился, сумерки наступали стремительно, прокрадываясь по ущельям и оседая холодной росой на его латах. Веспер шёл, механически переставляя ноги, прислушиваясь к каждому шороху. Лес вокруг менялся: корявые сосны и ели уступали место голым, острым скалам, меж которых змеились узкие тропы. Воздух стал разреженным и колючим. Он был на верном пути — великаны жили в горах. Эта мысль горела в нём единственной путеводной звездой.

Но горы — не статичная карта, а живой, коварный организм. Тропа, столь явная у подножия, начала расползаться на десяток едва заметных звериных тропок. То ли он отвлёкся на минутную дрожь в коленях от усталости, то ли густой, молочный туман, поднявшийся с наступлением ночи, сыграл роль дымовой завесы. Одно было ясно: гигантские следы исчезли. Словно земля сама затянула свои раны, отказавшись вести его дальше.

Сердце Веспера ёкнуло, застучало чаще. Он остановился, снял шлем, чтобы лучше видеть. Кругом высились безликие каменные стены, уходящие в непроглядную тьму. Тишина была абсолютной, звенящей, давящей. В ней не было даже шелеста листьев — здесь ничего не росло.

Заблудился. Идиот. Самый настоящий идиот. Отец бы никогда... Мысль оборвалась, оставив во рту привкус горечи и стыда. Он опустился на холодный камень, положив шлем рядом. Усталость, которую он отгонял яростью и адреналином, накрыла его с головой. Латы, символ силы и защиты, внезапно стали проклятием, ледяными тисками, сжимавшими его тело. Вспомнились слова отца, сказанные у наковальни: «Сталь держит форму, сынок. Но и гнёт она тоже. Важно, что внутри. Пустота сломается. Наполненность — выдержит».

А чем я наполнен? — спросил он себя, уставившись в темноту. Ненавистью? Страхом? Или просто отчаянным, ребяческим желанием, чтобы всё было как прежде? Ответа не было. Была лишь пустота, просторнее и страшнее любого ущелья.

Прождав рассвета в беспокойной дрёме, Веспер двинулся наугад, выбирая направление, где скалы казались ниже. Он карабкался вверх, металл скрежетал по камню, пальцы в перчатках искали хоть какую-то опору. После нескольких часов изнурительного подъёма он достиг гребня. И замер.

Перед ним открывался не просто другой склон. Это был другой мир.

Скалистые, угрюмые холмы Стоунстейта резко обрывались, будто гигантский меч рассек земную твердь. А дальше, куда только хватал глаз, простиралась долина невообразимой, почти болезненной красоты. Она была покрыта ковром из цветов. Не просто поле, а море, океан, бескрайний и безумный. Алые маки, лиловые люпины, синие васильки, золотые ромашки — все оттенки, какие только можно вообразить, смешались в ослепительную, колышущуюся на лёгком ветру мозаику. Воздух здесь был тёплым, густым и пьянящим, наполненным медовым ароматом тысяч соцветий. После каменного холода гор этот поток жизни и цвета ошеломил, ударил в голову, как крепкое вино.

Веспер спустился вниз, словно во сне. Его ноги утопали по щиколотку в мягкой, упругой траве. Лепестки цеплялись за заскорузлые от пота и пыли латы. Он шёл, и чувство нереальности не отпускало. Это была ловушка. Должна была быть ловушкой. Такая красота не могла существовать в одном мире с теми, кто стирает с лица земли целые поселения.

Что это за место? — думал он, медленно продвигаясь вперёд. Маремор говорил о землях за горами, о Провидении Цветущих Долин... Но это же сказки для детей у камина. Разве могло такое... сохраниться?

Цветы шелестели, будто перешёптывались о нём. В их аромате не было зла, лишь древнее, равнодушное спокойствие. И в этом спокойствии его собственная ярость начала казаться ему чуждой, мелкой, словно детская истерика на фоне вечности.

Зачем я иду? — впервые за всё время этот вопрос прозвучал в нём не как призыв к бою, а как искреннее, мучительное недоумение. Чтобы отомстить? Убить всех великанов? Я один. Один против ходячих гор. Я даже с тропы сбился. Я — кузнец. Я должен ковать, а не разрушать.

Он вспомнил лицо отца в последний миг. Не ярость, нет. Там была решимость. И печаль. И что-то ещё... принятие. Магнум знал, что его уводят. Но он также знал, что его сын жив. В этом взгляде был не приказ «Отомсти!», а завещание «Живи. Будь умнее».

Но как жить, когда всё отняли? — застонал изнутри тот самый мальчик, потерявший отца и дом. Как быть умнее, когда единственное, что ты умеешь — это бить молотом по раскалённому металлу, пока он не примет нужную форму?

Он шёл по цветочному морю часами. Мысли кружились, как лепестки на ветру: от ярости к отчаянию, от отчаяния к холодному, методичному планированию. Может, нужно было вернуться? Собрать отряд? Но кто пойдёт с ним? Выжившие думают о крышах над головой, а не о походах в неизвестность.

Солнце достигло зенита, и долина заиграла новыми красками. И вот тогда, на фоне этого идиллического безумия, он уловил первый посторонний запах. Сладковатый, приторный, но с гнилостной, животной нотой под ним. Запах немытого тела, дыма плохой древесины и испражнений. Запах, не имеющий ничего общего с цветами.

Цветочное море начало редеть, уступая место вытоптанной, уродливой земле. На горизонте показались грубые частоколы из заострённых брёвен. И над всем этим — тяжёлый, жирный столб дыма, вставший неподвижной колонной в безветренном воздухе.

Инстинкт, заглушённый на время красотой, проснулся мгновенно. Веспер замер, рука сама легла на рукоять меча. Это было не логово великанов. Но это было место силы, жестокости и рабства. Орков.

Внутренний диалог смолк, вытесненный холодной, отточенной целесообразностью. Все сомнения, вся рефлексия были отброшены, как ненужный балласт. Перед ним была конкретная, осязаемая преграда. И преграды, как учил Магнум, либо огибают, либо ломают.

Он не нашёл великанов. Он нашёл ад на земле. И, возможно, именно через этот ад и лежал его путь.

Не надевая шлем, чтобы лучше видеть периметр, Веспер двинулся вперёд. Его шаг, прежде неуверенный и уставший, снова стал твёрдым. Цветы остались позади, хрупкий сон наяву. Впереди была лишь грубая, страшная реальность, выжженная в земле и в душах. И он вошёл в неё, не скрываясь, прямой и неумолимой походкой человека, которому больше нечего терять, кроме последней, тлеющей искры надежды найти того, кого он любил.

Лагерь орков рос в его поле зрения, как гнойная язва на теле земли. Частокол был не просто заграждением — это были стволы молодых деревьев, содранные с корой и заточенные сверху в кривые, желтые клыки. За ним высились уродливые шатры из невыделанных шкур, растянутые на костях крупных животных. Воздух, ещё несколько шагов назад пьянящий цветочными ароматами, теперь был плотным и тяжёлым. В нём витал букет вони: прогорклый жир, гниющее мясо, человеческие нечистоты, дым от сырых дров и всё тот же звериный, потный запах орков.

Веспер шёл прямо к воротам — грубой сбитой из плах конструкции, которую охранял один-единственный стражник. Он видел фигуру в грязных кожаных доспехах, опиравшуюся на огромную алебарду. Сердце билось ровно и гулко, как молот о наковальню в пустой кузнице. Страх был, но он был далёким, холодным — как страх перед грозой, которая вот-вот разразится. Главенствовало другое: ледяная, сфокусированная ярость. Эта вонь, это место — они были олицетворением всего, что отняло у него отца. Пусть не великаны, а орки. Суть была одна.

Тихо, — приказал он себе. Не смотри на клетки. Смотри только на цель. На врага перед тобой. Один шаг. Ещё шаг.

Орк-стражник заметил его, когда до ворот оставалось два десятка шагов. Тупая, покрытая шрамами и бородавками физиономия исказилась в гримасе удивления, а затем презрительного веселья. Он выпрямился, перехватил алебарду.

— Ты кто такой, жестянка? — его голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги. Он презрительно ткнул грязным пальцем в сторону сияющих, несмотря на пыль пути, лат Веспера. — Шут гороховый, заблудившийся? Или подарок судьбы? Броня-то ладная.

Веспер не замедлил шага. Голос, прозвучавший из-под поднятого забрала, был низким, ровным и лишённым всяких эмоций, кроме абсолютной уверенности.

— Это неважно. Открой ворота. Я прохожу.

Орк закатил желтые глаза и фыркнул, обнажив кривые, почерневшие клыки.

— Ха! Говори, чьих будешь! Чей герб, чей приказ? Или ты думаешь, я каждого бродягу в блестящем мусоре буду к вождю вести? — Его рука потянулась к рукояти кривого меча на поясе. — Не скажешь — голову с плеч сниму, а броню себе возьму. В самый раз будет!

Расстояние сократилось до пяти шагов. Веспер видел каждую пору на жирной коже орка, крошки застрявшей пищи в его бороде, тупую жестокость в маленьких глазках. Время словно замедлилось.

Он широко стоит. Вес на правой ноге. Алебарда в левой руке, меч ещё в ножнах. Первый удар будет горизонтальным, с размаху, чтобы отбросить или сбить с ног. Он уверен. Он не ждёт атаки от одного человека.

— Жаль, — произнёс Веспер, и это было не просто слово. Это был приговор.

Он не побежал. Он рванулся вперёд, коротким, взрывным движением, на которое не рассчитывал орк. Алебарда начала медленное, неуклюжее движение. Этого мгновения хватило. Стальной клинок Веспера, выхваченный с отточенной за годы в кузне быстротой, прочертил в воздухе короткую, роковую дугу. Он не рубил с плеча — он нанёс точный, колющий удар в щель между кожаным нагрудником и подбородком стражника. Удар всей силой ног и корпуса, вложенный в остриё.

Хлюпающий, влажный звук. Алебарда с грохотом упала на землю. Удивление в глазах орка сменилось непониманием, а затем стекленеющей пустотой. Он рухнул как подкошенный, даже не успев издать предсмертный крик.

Но предсмертный хрип, булькающий и короткий, оказался достаточно громким. Или падение алебарды было сигналом. Из-за ближайшего шатра, из тени частокола, высыпали ещё трое. Они были меньше первого, но свирепее, с горящими яростью глазами. Один с топором, двое с зазубренными мечами. Они увидели своего собрата в луже крови и сияющую фигуру убийцы.

Пространство перед воротами было тесным. Развернуться для красивого поединка, как в балладах, не было возможности. Веспер отступил на шаг, прижимаясь спиной к частоколу, чтобы исключить удар в спину. Его мир сузился до трёх фигур, до блеска стали, до рычащих голосов.

Первый орк с топором бросился в лобовую атаку, размахивая оружием над головой. Слишком широкий замах. Медленно. Веспер сделал шаг в сторону, парировал опускающееся лезвие топора ребром своего меча с оглушительным лязгом, и тут же нанёс короткий рубящий удар по руке. Орк взревел от боли, топор выпал из ослабевших пальцев. Но двое других уже были рядом.

Они атаковали одновременно, с двух сторон. Веспер едва успел отбить удар первого меча, почувствовав, как вибрация от удара отдалась болью в запястье. Но второй клинок проскользнул ниже его защиты, ударив с силой в бедренную часть лат. Сталь выдержала, но сила удара заставила его оступиться. В этот момент, потеряв равновесие, он открылся.

Третий орк, тот, что с топором и теперь со окровавленной рукой, был не так глуп. Он не полез в ближний бой. С диким рёвом он разбежался и ударил Веспера не лезвием, а массивной, окованной железом рукоятью своего топора прямо по затылку, поверх шлема.