Песнь Обреченного Мира: Королева Каменных Чертогов

Давным-давно, в мире необъятном и далёком…

Песнь Обреченного Мира: Королева Каменных Чертогов

Глава 1: Птица в золотой клетке

Весна в Междуречье всегда была временем, когда даже самые угрюмые торговцы начинали улыбаться, а самые расчётливые ростовщики — смотреть на мир с неожиданной мягкостью. Здесь, где реки Чёрный Змей и Серебрянка сплетались в вечном танце, разливаясь по низинам и создавая сотни маленьких островков, воздух становился густым, сладким и почти осязаемым. Он пах цветущими яблонями, мокрой корой и тем особым, ни с чем не сравнимым ароматом первой зелени, которая пробивается сквозь ещё холодную землю.

В самом сердце этой цветущей провинции, на холме, откуда открывался вид на оба речных рукава и бескрайние луга за ними, стоял дом, который местные называли не иначе как «Жемчужина Междуречья». Это был не замок — в Междуречье не любили замков, они слишком напоминали о войне, которую здесь предпочитали вести не мечами, а кошельками. Это был особняк: два этажа светлого, почти белого камня, с широкими террасами, увитыми диким виноградом, и огромными окнами, в которые солнце заглядывало каждое утро, будто проверяя, всё ли в порядке.

Особняк этот принадлежал семье Арбор. Торговый дом, который три поколения возил товары из Нордленда в Дезертстейт, из Стоунстейта в Лесное Королевство заключал сделки там, где другие боялись, и умел дружить с теми, с кем дружить было опасно. Глава семьи, старый лорд Арбор, давно отошёл от дел, передав бразды правления своему сыну — человеку расчётливому, но справедливому, которого в провинции уважали почти так же, как боятся. Почти.

Но сегодня, в это тёплое утро, когда солнце только перевалило за верхушки ивы, растущей во внутреннем дворе, в доме царило необычное оживление. Слуги сновали из комнаты в комнату, горничная в гостиной в сотый раз поправляла занавески, а старый дворецкий, мистер Октав, который служил ещё деду нынешнего лорда, ходил по коридорам с таким видом, будто готовился к вторжению инопланетян. Причина была проста и одновременно очень сложна. Причина звалась Элис.

— Элис! Элис, ты опять! — голос леди Арбор разнёсся по всему особняку, заставив даже птиц на мгновение замолчать.

Элис сидела на подоконнике в своей комнате на втором этаже. Это было её любимое место. Отсюда, с высоты второго этажа, был виден весь сад, старый пруд, в котором плавали карпы, и та самая кормушка, которую она собственноручно сколотила в двенадцать лет. Сейчас кормушка кипела жизнью: воробьи чирикали, споря за место, синицы перелетали с ветки на ветку, а одна наглая сорока, которую Элис втайне называла «Миледи Грей», сидела на краю и смотрела на всё это с высоты своего положения, никуда не торопясь.

— Мама, я слышу тебя с первого раза, — пропела Элис в ответ, не оборачиваясь. В её голосе, даже когда она просто разговаривала, всегда звучала мелодия. Говорили, что у Элис Арбор голос, как у феи из старых баллад, — чистый, высокий, способный заставить взрослых мужчин прослезиться, а детей — замереть на месте. Сама Элис считала это преувеличением, но втайне гордилась.

— Элис Роуз Арбор! — полное имя прозвучало особенно торжественно, а значит, мать настроена серьёзно. — Немедленно слезь с подоконника! Это неприлично! И опасно

— Мама, я сижу здесь почти с рожденья, — Элис наконец повернулась, и её лицо озарила та самая улыбка, из-за которой местные торговцы готовы были отдавать товары в долг, а сыновья соседних домов — писать стихи, от которых плакали даже кошки. — За это время я ни разу не упала. — Она помолчала. — Ну, почти.

— Почти? — леди Арбор, высокая, величественная женщина в утреннем платье цвета лаванды, поджала губы.

— Было пару раз. Но я тогда была маленькой.

— Тебе восемнадцать, Элис. Восемнадцать и три дня. Ты не маленькая. И пора бы уже...

— Не начинай, мама, — Элис вздохнула, но вздох этот был не тяжёлым, а скорее театральным, с ноткой той самой жизнерадостности, которая, казалось, никогда её не покидала. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Замужество. Приличная партия. Будущее. Всё это я слышала уже сто раз.

— Сто один, — поправила леди Арбор, входя в комнату и садясь на изящный стул у туалетного столика. — И если ты считаешь, что сто раз — это достаточно, чтобы я отстала, то ты глубоко ошибаешься. Твой отец...

— Мой отец женился на тебе по любви, и вы вместе уже двадцать пять лет. Я знаю эту историю. Она очень красивая. — Элис подобрала ноги, обхватив колени руками, и положила подбородок на руки. Её русые волосы, распущенные, мягкими волнами спадали на плечи, и в солнечных лучах в них загорались золотые искры. — Но это не значит, что я должна выходить за первого встречного.

— Никто не говорит о первом встречном, — леди Арбор вздохнула. — Но тебе восемнадцать, Элис. В этом возрасте твоя бабушка уже родила твоего отца. А твоя прабабушка...

— Мама, это было в прошлом веке, — Элис мягко перебила её. — Сейчас другое время. И потом, я ещё не встретила того, кто заставил бы моё сердце биться чаще.

— Твоё сердце бьётся чаще от любой новой птицы в саду, — усмехнулась леди Арбор, и в её глазах, несмотря на весь материнский прагматизм, мелькнула нежность. — Ты как маленькая. Восемнадцать лет, а всё бегаешь с флейтой и смотришь на воробьёв.

— Птицы прекрасны, мама, — Элис серьёзно посмотрела на неё. — Они свободны. Они могут улететь куда захотят, когда захотят. Их никто не спрашивает, приличная ли это партия.

— Птицы не выходят замуж, — парировала леди Арбор, но её голос уже потерял свою первоначальную строгость. — И не носят платья.

— Зато они поют, — Элис улыбнулась. — И я пою. Значит, мы с ними очень похожи.

Леди Арбор покачала головой, но спорить не стала. Спорить с Элис было бесполезно. Когда она начинала говорить о свободе, о птицах, о музыке — её глаза загорались таким огнём, что даже самый расчётливый купец готов был подарить ей свой товар бесплатно, лишь бы увидеть эту улыбку ещё раз. Это было семейным проклятием, и леди Арбор давно с ним смирилась.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Но сегодня на вечернем приёме ты будешь. И будешь вести себя как подобает девушке из хорошей семьи.

— Конечно, мама, — Элис кивнула с самым невинным видом. — Я буду само очарование.

Леди Арбор посмотрела на неё с подозрением, но ничего не сказала. Когда дверь за ней закрылась, Элис вздохнула и снова повернулась к окну.

— Эх, Миледи Грей, — обратилась она к сороке, которая всё ещё сидела на кормушке и смотрела на неё с неподдельным интересом. — Ты не представляешь, как мне повезло. Весь день буду сидеть в платье, которое жмёт под мышками, улыбаться людям, которые обсуждают моё приданое, и делать вид, что мне это нравится.

Сорока издала короткий гортанный звук, будто соглашаясь.

— Знаешь, я иногда думаю, а что, если бы я родилась птицей? — продолжала Элис, подперев голову рукой. — Улетела бы туда, где всегда тепло. Где не нужно выходить замуж, где можно петь сколько хочешь и никто не скажет, что это «неприлично».

Сорока склонила голову набок, будто оценивая серьёзность её слов.

— Но с другой стороны, — Элис взяла с подоконника свою флейту — старую, деревянную, с потёртым мундштуком, которую подарил ей дед, когда ей было семь лет, — если бы я была птицей, я не могла бы играть на флейте. А петь, наверное, могла бы. Птицы поют. Но их песни такие короткие. А я люблю длинные. В них можно рассказать целую историю.

Она поднесла флейту к губам и заиграла. Мелодия была простой, почти детской, но в ней чувствовалась та самая тоска по чему-то большому, чему-то недосягаемому, что иногда просыпается в душах молодых девушек, которые слишком много смотрят на птиц и слишком мало — на своё будущее.

Внизу, в гостиной, леди Арбор, услышав эту мелодию, покачала головой и улыбнулась.

— У неё талант, — сказал лорд Арбор, её муж, который вошёл незаметно и теперь стоял у камина, поправляя галстук. — Настоящий талант.

— Талант — это хорошо, — вздохнула леди Арбор. — Но талант не прокормит её, когда мы умрём.

— Она найдёт способ, — лорд Арбор подошёл к жене и обнял её за плечи. — Элис всегда найдёт способ. Она же наша дочь.

— Это меня и пугает, — призналась леди Арбор. — Она слишком... свободная. Слишком яркая. В этом мире таких ломают.

— Или они ломают этот мир, — философски заметил лорд Арбор. — Посмотрим.

К вечеру дом наполнился гостями.

Это был не тот парадный приём, на который съезжались все сливки общества Междуречья, а просто «близкий круг» — несколько семей, с которыми Арборы вели дела, два-три купеческих дома, и, конечно, молодые люди, которых леди Арбор втайне надеялась выдать за свою дочь. Всего человек двадцать, не больше. Но для Элис даже этого было достаточно, чтобы почувствовать себя золотой рыбкой в аквариуме.

Она спустилась в гостиную, когда гости уже собрались. На ней было платье цвета небесной лазури, с широкой юбкой и узким корсажем, который, как она и ожидала, слегка жал под мышками. Волосы были убраны в высокую причёску, из которой выбивалось несколько кудряшек, обрамлявших лицо. На шее — жемчужное ожерелье, подарок матери на совершеннолетие.

— А вот и наша звёздочка! — воскликнула тётушка Агата, огромная женщина в платье, которое, казалось, было сшито из занавесок, и с голосом, способным разбудить мёртвого. — Элис, дорогая, ты просто сияешь!

— Тётушка, — Элис наклонила голову в изящном поклоне, который она отрепетировала перед зеркалом не меньше сотни раз. — Вы тоже выглядите великолепно.

— Ох, льстишь, льстишь, — тётушка Агата махнула рукой, но по её лицу было видно, что она польщена. — А вот и молодые люди! Идите сюда, идите, знакомьтесь!

Элис посмотрела в ту сторону, куда указывала тётушка, и мысленно вздохнула.

Их было трое. Первый — сын местного судьи, молодой человек с масляными волосами и пронырливыми глазками, который, как говорили, уже успел проиграть в карты половину наследства. Второй — племянник какого-то важного торговца из Дезертстейта, высокий, загорелый, с наглой улыбкой и руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы считать чужие деньги. Третий — самый молодой, с лицом, на котором ещё не успели проступить следы пороков, но с таким серьёзным видом, будто он нёс на плечах весь мир.

— Элис, позволь представить, — тётушка Агата, не дожидаясь согласия, взяла её за руку и подвела к ним. — Лорд Баррет, мистер Норвуд, сэр Гилберт. Молодые люди, это Элис, дочь лорда Арбора.

— Очень приятно, — Элис изобразила самую милую улыбку, на которую была способна.

Лорд Баррет (тот, с масляными волосами) шагнул вперёд и, схватив её руку, поднёс к губам.

— Ваша красота, мадемуазель, ослепляет, — произнёс он с таким пафосом, что даже сорока на кормушке, наверное, покраснела бы.

— Вы очень любезны, — Элис мягко, но настойчиво высвободила руку. — Как поживает ваш отец? Говорят, он выиграл важное дело?

Лорд Баррет, не ожидавший такого поворота, замялся. Дело, о котором говорили в городе, его отец не выиграл — он его проиграл, и проиграл с треском. Но Элис спросила с таким невинным видом, что никто не мог бы заподозрить её в коварстве. А она просто проверяла, честен ли он.

Мистер Норвуд (дезертстейтский племянник) оказался более прямолинейным.

— Я слышал, вы поёте, мисс Арбор, — сказал он, окидывая её взглядом, который, возможно, в Дезертстейте считался комплиментом, а в Междуречье — просто наглостью. — Не могли бы вы исполнить что-нибудь для нас?

— Если вы настаиваете, — Элис улыбнулась и, не дожидаясь музыкантов (которых, к слову, в гостиной не было), просто запела.

Это была старая песня о девушке, которая ждала своего возлюбленного с войны. Песню эту Элис слышала от старой няни, которая когда-то сама ждала и не дождалась. Мелодия была простой, почти грубой, но в исполнении Элис она зазвучала по-новому. В ней появилась та самая тоска, о которой она думала утром, глядя на птиц. Та самая свобода, которую она искала в небе, но не могла найти на земле.

Когда она закончила, в гостиной было тихо. Даже тётушка Агата, которая обычно не упускала случая вставить слово, молчала. Мистер Норвуд смотрел на Элис с уважением, которого в его глазах не было минуту назад. Лорд Баррет — с восхищением, почти детским. А сэр Гилберт (самый молодой, с серьёзным лицом) просто стоял и смотрел.

— Браво, — сказал кто-то из гостей, и хлопки разорвали тишину.

Элис поклонилась, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. Она не любила петь на публике — слишком много эмоций, слишком много себя отдавать чужим людям. Но иногда, в такие моменты, когда она видела, что её песня тронула чьё-то сердце, она понимала, зачем ей этот дар.

За ужином Элис сидела между матерью и тётушкой Агатой, что было сродни сидению между двумя огнями. Леди Арбор то и дело бросала на неё многозначительные взгляды, указывая глазами то на лорда Баррета, то на мистера Норвуда, то на сэра Гилберта. Тётушка Агата, в свою очередь, не стесняясь, комментировала вслух:

— Этот Баррет, конечно, из хорошей семьи, но говорят, у него карточные долги. А Норвуд — слишком самоуверен. А вот Гилберт... скромный, тихий. Из таких получаются хорошие мужья.

— Тётя, — прошептала Элис, — я, кажется, видела, как он споткнулся о ковёр. Трижды.

— Значит, он настоящий, — отмахнулась тётушка Агата. — Искусственные не спотыкаются.

Элис не стала спорить. Она украдкой посмотрела на сэра Гилберта, который сидел на другом конце стола и с таким упорством ковырялся в своей тарелке, будто надеялся найти там ответ на вопрос жизни. Он был некрасив, но и не уродлив. Просто обычный. Таким же обычным было его лицо, его одежда, его манеры. Ничего выдающегося. И в этом, наверное, было своё обаяние.

— Ещё вина, мисс Арбор? — к ней подскочил слуга.

— Да, пожалуйста, — кивнула Элис.

Она сделала глоток и посмотрела в окно. За стеклом уже стемнело, и в саду зажглись фонари. Где-то там, в темноте, наверное, уже спала Миледи Грей. А на кормушке, наверное, сидели ночные птицы — совы или сычи, которых Элис побаивалась, но всё равно любила. Потому что они тоже были свободны. Потому что они могли улететь.

— Ты о чём задумалась? — спросила мать, касаясь её руки.

— О птицах, — честно ответила Элис.

Леди Арбор вздохнула, но ничего не сказала.

После ужина гости разошлись по гостиным и кабинетам. Мужчины обсуждали дела, женщины — сплетни. Элис, воспользовавшись моментом, выскользнула в сад.

Ночь была тёплой, почти летней. Звёзды сияли ярко, и луна, круглая, как тарелка, висела прямо над старой ивой. Элис подошла к кормушке, провела рукой по её шершавому дереву. Птиц не было, но ей казалось, что они где-то рядом, слушают.

— Я сегодня пела, — сказала она тихо. — Для них. Для чужих людей. Они хлопали. Но я не знаю, понравилось ли им на самом деле.

Ветви ивы качнулись, будто от ветра, хотя ветра не было.

— Мама говорит, что мне нужно выходить замуж, — продолжала Элис, глядя на луну. — А я не хочу. Не потому, что я плохая. Просто... я ещё не готова. Мне кажется, что где-то там, — она махнула рукой в сторону горизонта, — есть что-то, что я должна увидеть. Что-то, что нельзя увидеть, сидя в гостиной и улыбаясь глупым лордам.

Сорока, если это была она, не отозвалась. Луна светила всё так же ярко.

— Ладно, — Элис вздохнула. — Пойду. А то мама заметит, что меня нет, и начнёт искать.

Она пошла обратно к дому, но на полпути остановилась. Ей показалось, что в кустах кто-то шевелится. Она пригляделась — никого. Только тени и лунный свет.

— Наверное, показалось, — прошептала она и ускорила шаг.

Вернувшись в гостиную, она увидела, что мать разговаривает с сэром Гилбертом. Тот стоял с таким видом, будто его вызвали к доске, и смотрел на леди Арбор с почтительной боязнью.

— Элис, дорогая, — позвала её мать. — Сэр Гилберт как раз интересовался твоим мнением о новом театре в Бродвейле.

— О театре? — Элис подошла ближе. — Вы любите театр, сэр Гилберт?

Молодой человек покраснел, потом побледнел, потом снова покраснел.

— Я... я не был, — признался он. — Но слышал, что там очень... музыкально.

— Очень музыкально? — Элис не удержалась от улыбки. — Это хорошее описание.

— Я... я хотел пригласить вас... ну, то есть, если вы не против... возможно, когда-нибудь... — Сэр Гилберт замялся.

— Я подумаю, — ответила Элис, и это не было ложью. Она действительно подумает.

Поздно ночью, когда гости разъехались, а слуги закончили убирать, Элис снова сидела на подоконнике. В руках у неё была флейта. Она не играла — просто держала, чувствуя тепло дерева.

— Мама права, — прошептала она. — Я не могу вечно сидеть на подоконнике и смотреть на птиц. Но я не могу и выйти за первого встречного. Где-то должна быть середина.

Она посмотрела на луну, которая теперь склонялась к горизонту.

— Может быть, завтра... завтра я найду ответ.

Она легла в кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. Снилась ей свобода. Снились птицы. Снилась она сама, парящая над холмами, над реками, над Междуречьем, которое вдруг стало таким маленьким, таким далёким, таким... неважным.

А на кормушке в саду, в лунном свете, сидела сорока и смотрела в окно спальни. Смотрела на девушку, которая спала, улыбаясь во сне. И, может быть, сорока знала то, что не знала Элис.

Что завтра всё изменится. Что скоро её свобода обретёт имя.

И что это имя будет не таким простым, как ей хотелось бы.

Глава 2: Гость из тумана

Сон пришёл не сразу. Сначала была только темнота, тёплая и мягкая, как объятия матери. Потом темнота начала светлеть, и Элис почувствовала под ногами траву. Не жёсткую, колючую придорожную траву Междуречья, а мягкую, нежную, такую, по которой хочется бежать босиком, раскинув руки, и смеяться без всякой причины.

Она так и сделала.

Поле было бескрайним. Цветы — синие, жёлтые, белые, красные — покрывали его сплошным ковром, переливающимся под солнцем, как драгоценные камни. Элис не знала названий этих цветов. Она никогда не видела таких раньше. Но они пахли мёдом, свободой и чем-то ещё — тем, что невозможно описать словами, но что хочется петь.

Она бежала. Её босые ноги (во сне она почему-то была без туфель) утопали в траве, и каждый шаг поднимал в воздух облачка разноцветной пыльцы. Она смеялась — звонко, радостно, как в детстве, когда мир был простым и понятным. Она прыгала, кружилась, падала в траву и смотрела на небо, такое голубое, такое чистое, что, казалось, можно дотянуться и достать до солнца.

— Это самый прекрасный сон в моей жизни, — прошептала она, глядя на облака, которые складывались в причудливые фигуры.

И в этот миг мир рухнул.

Не постепенно, не с предупреждением. Просто — раз — и поля не стало. Цветы исчезли, трава исчезла, небо исчезло. Вместо них пришёл туман. Серый, густой, влажный, он обволакивал её со всех сторон, забираясь под одежду, холодил кожу, заставлял дышать часто и поверхностно.

— Что... — Элис огляделась, но ничего не увидела. Только туман. Только тишину. — Где я?

Ответа не было. Тишина давила на уши, и в этой давящей тишине Элис вдруг поняла, что она не одна.

Он появился из тумана так же внезапно, как исчезло поле. Сначала она увидела только силуэт — высокий, стройный, почти нечеловечески изящный. Потом проступили детали.

Белый камзол, расшитый золотыми узорами такой тонкой работы, что, казалось, сами нити светились изнутри. Узоры вились по рукавам, поднимались к воротнику, спускались к поясу, образуя замысловатые, древние символы. Плащ того же белоснежного цвета ниспадал с плеч, тяжёлый, расшитый золотом по краю. Капюшон был откинут.

И лицо.

Элис смотрела на него и не могла отвести взгляд. Левая половина была прекрасна — благородный, чёткий овал, гладкая кожа, тонкие, но твёрдо сжатые губы. Левый глаз — тёмный, глубокий, смотрел прямо на неё, и в этом взгляде была такая власть, что Элис на мгновение забыла, как дышать.

Правая половина была кошмаром.

Кожа разодрана, обнажая белую кость черепа. Глазницы нет — только тёмная, глубокая впадина, уходящая в никуда. Щека отсутствует, позволяя видеть зубы, обнажённые в вечной, неподвижной усмешке. Кости скулы торчат наружу, белые, гладкие, неестественно чистые.

— Ты... — прошептала Элис, отступая на шаг. Её ноги дрожали, но не от холода. — Ты кто?

Незнакомец не ответил. Он смотрел на неё долгую минуту, и в его единственном глазу не было ни угрозы, ни дружелюбия — только оценивающее любопытство. Как у коллекционера, рассматривающего новую, незнакомую вещь.

— Элис Роуз Арбор, — наконец произнёс он. Голос его был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Восемнадцать лет. Три дня. Не замужем.

— Откуда ты знаешь? — Элис попыталась взять себя в руки. Страх никуда не ушёл, но к нему добавилось любопытство. И ещё что-то — чувство, которое она не могла определить.

— Я многое знаю, — усмехнулся незнакомец, и его живая половина лица осветилась странным светом. — Больше, чем ты можешь себе представить. И меньше, чем хотел бы. — Он сделал шаг вперёд, и туман расступился перед ним, будто боясь. — Меня зовут Лоуренс. Возможно, ты слышала это имя.

Элис замерла.

Лоуренс. Основатель Картеля. Легенда, миф, тень за троном Междуречья. О нём говорили шёпотом в тёмных переулках Бродвейла. О нём пели песни старые барды, и в этих песнях всегда было что-то, от чего кровь стыла в жилах. Но чтобы он — в её сне...

— Ты не можешь быть Лоуренсом, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Лоуренс мёртв. Уже две тысячи лет.

— Мёртв? — Призрак (а это был именно призрак — Элис видела, как свет проходит сквозь его фигуру, не задерживаясь) усмехнулся. — Смерть — это понятие для живых. Я — нечто большее. И меньшее. Я — память. Воля. И — да, — он сделал паузу, и его единственный глаз загорелся, — я — твой предок.

— Что? — Элис не поверила своим ушам. — Ты... мы... это невозможно!

— Возможно, — Лоуренс подошёл ещё ближе, и Элис почувствовала, как холод исходит от его фигуры. Не физический холод — тот, что от могилы, от древности, от чего-то, что не должно существовать. — Кровь не врёт, Элис. Течёт в твоих жилах, тихая, сонная, но она есть. Кровь Лоуренса. Ты — моя наследница.

— Нет, — покачала головой Элис. — Мои родители — честные торговцы. В нашей семье не было...

— Твоя прапрабабушка, — перебил он, и в его голосе зазвучали новые нотки — нетерпение, смешанное с чем-то, похожим на усталость, — была дочерью одного из моих... отдалённых потомков. Линия почти прервалась. Почти. Но ты — ты продолжаешь её. И в тебе течёт сила, о которой ты даже не догадываешься.

Элис молчала. Слова не укладывались в голове. Она — наследница Лоуренса? Та самая Элис, которая утром кормила птиц и мечтала о свободе? Это было слишком нелепо, чтобы быть правдой. И слишком страшно, чтобы быть ложью.

— Зачем ты пришёл? — спросила она наконец.

Лоуренс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты избрана, Элис Арбор. Избрана для высшей цели.

— Какой?

— Не сейчас, — он покачал головой. — Всему своё время. Ты ещё не готова услышать всё. Но первый шаг ты можешь сделать уже сейчас.

— Какой шаг?

— Вернуть то, что принадлежит нам по праву. Фамильную реликвию.

Элис нахмурилась.

— Какую реликвию?

— Коготь Тени. — Лоуренс произнёс это название с таким благоговением, что даже туман, казалось, замер. — Кинжал с чёрным лезвием и рукоятью из кости, выкованный в древние времена. Он был утерян, но теперь его место известно. Он в Нордленде. В Штормграде.

— И ты хочешь, чтобы я... украла его?

— Вернула, — поправил Лоуренс. — Это не кража, Элис. Это возвращение долга. Реликвия принадлежит нашей крови. Твоей крови. — Он шагнул к ней так близко, что она почувствовала запах — ладан, старость, и что-то ещё, от чего закружилась голова. — Ты поедешь в Штормград. Найдёшь кинжал. Принесёшь его мне. А дальше... дальше я скажу, что делать.

— А если я откажусь? — Элис подняла голову и посмотрела ему прямо в его единственный глаз. Страх ещё был, но теперь к нему добавилось упрямство. То самое, из-за которого мать называла её «невыносимой». — Если я просто проснусь и забуду этот сон?

Лоуренс усмехнулся. И в этой усмешке была такая уверенность, что у Элис похолодело внутри.

— Ты не забудешь. И не откажешься. Потому что я — часть тебя. Часть твоей крови. И пока ты не выполнишь то, что должна, я буду приходить. Каждую ночь. Каждый сон. До тех пор, пока ты не согласишься.

— Это угроза? — прошептала Элис.

— Это обещание, — ответил Лоуренс.

Он поднял руку, и туман вокруг заклубился, сгущаясь, обволакивая их обоих.

— Скоро мы встретимся снова, Элис Арбор. А пока... спи.