Песнь Обреченного Мира: Пепел и Звёзды

Эту книгу хочу посвятить всем, кому не безразлична серия «Песнь Обреченного Мира».

Давным-давно, в мире необъятном и далёком…

Песнь Обреченного Мира: Пепел и Звёзды

Тень тана

Она бежала.

Это было неподобающе для тана Ихта — носиться по коридорам замка, как перепуганная служанка, подол платья развевается, щёки горят румянцем, дыхание сбито. Но Морвейн было плевать на приличия. Она сделала это. Свершила то, над чем её предшественники бились десятилетие. И сейчас, когда свитки с расчётами были готовы, когда каждая цифра сошлась, когда судьба целого народа оказалась в её руках, она имела право на маленькую слабость.

Коридоры замка Ихта были узкими, тёмными, вырубленными в толще скалы, на которой стоял этот самый древний город тёмных эльфов. Стены, сложенные из чёрного вулканического туфа, поглощали звук, делая шаги Морвейн почти неслышными. Факелы, горевшие в бронзовых бра, отбрасывали пляшущие тени, и казалось, что по стенам скользят призраки — те, кто жил здесь раньше, кто правил, кто умирал, кто ждал.

Морвейн не обращала на них внимания. Она знала этот коридор с детства. Каждый выступ, каждую трещину, каждый скрытый проход. Здесь, в Ихте, крупнейшем портовом городе Элфтенхолда, она выросла. Здесь научилась читать, писать, считать. Здесь поняла, что её народ — тёмные эльфы — находится на краю пропасти. И здесь поклялась сделать всё, чтобы их спасти.

Она была молода. По человеческим меркам — девятнадцать лет. По эльфийским — почти ребёнок. Но в её глазах, тёмных, глубоких, с вертикальными зрачками, горел огонь, который бывает только у тех, кто знает цену времени. У тех, кто не может ждать.

Должность тана не передавалась по наследству. Её не покупали и не продавали. Таном становился тот, кто доказал свою мудрость, силу и преданность народу. Морвейн стала тан Ихта три года назад, когда предыдущий управитель — её наставник — погиб при загадочных обстоятельствах. Ей было шестнадцать. Её считали слишком юной, слишком неопытной, слишком слабой.

Она быстро развеяла эти сомнения.

В Элфтенхолде, как и во всём мире, наступили смутные времена. Империя людей на севере росла и крепла. Гондерфелл на юге давил своей военной мощью. Догур тоже давал о себе знать. А тёмные эльфы, чьи земли лежали рядом с этими гигантами, могли либо стать разменной монетой в большой игре, либо... либо взять судьбу в свои руки.

Морвейн выбрала второе.

Она работала дни и ночи. Свитки, карты, расчёты, переговоры, интриги, шпионаж. Всё, что могло дать её народу преимущество. Всё, что могло превратить Элфтенхолд из лакомого куска в игрока, с которым считаются. И сегодня, в этот самый момент, когда она забежала в свой кабинет и рухнула в кресло, она знала — плоды её трудов созрели.

Кабинет был небольшим, но уютным. Стены, обшитые тёмным деревом, на котором искусные резчики изобразили сцены из истории тёмных эльфов — от прихода на остров до великой войны с людьми. Тяжёлые шторы из тёмно-синего бархата закрывали окна, не пропуская дневной свет — глаза тёмных эльфов лучше видели в сумерках. Пол, выложенный плитами чёрного мрамора, был устлан толстым ковром, на котором едва слышались шаги.

В центре комнаты стоял стол. Массивный, из морёного дуба, заваленный свитками, книгами, письмами. Морвейн бросила на него очередную стопку — ту самую, с которой бежала по коридорам. Свитки развернулись, обнажая столбцы цифр, диаграммы, карты с пометками.

Она села в кресло — высокое, с резной спинкой, обитое бархатом. Несколько мгновений просто сидела, закрыв глаза, слушая, как бьётся сердце. Потом открыла их и перечитала всё заново.

Цифры сходились. Каждая строчка, каждый расчёт, каждая вероятность. Тёмные земли — их ресурсы, их войска, их союзники — были готовы к обоим развитиям событий. Если королевство тёмных эльфов решит провозгласить независимость от Элфтенхолда (а это был тот ещё клубок политических противоречий), они выстоят. Если же совет танов Тёмных земель решит свергнуть династию Экри, правящую уже тысячу лет, и установить избирательную власть, у них будет для этого достаточно сил.

— Я сделала это, — прошептала Морвейн. — Я действительно сделала это.

Она откинулась на спинку кресла, и на её губах расцвела улыбка. Не победная, не надменная — уставшая, счастливая, почти детская. Улыбка человека, который закончил самый трудный экзамен в своей жизни.

Дверь открылась бесшумно. Морвейн не слышала шагов — ковёр заглушал их, — но почувствовала присутствие. Тот, кто вошёл, был ей знаком с детства.

Тёмный эльф.

Крепкий, широкоплечий, с лицом, которое трудно было назвать красивым, но оно притягивало взгляд — волевое, мужественное, с лёгкой асимметрией, которая делала его живым, настоящим. Его одежды были чёрными, из плотной ткани, которая служила лёгкой бронёй — не такой тяжёлой, как латы, но достаточно прочной, чтобы выдержать удар меча. Поверх одежды был накинут плащ — тёмно-серый, почти сливающийся с тенями. На поясе, в простых, но дорогих ножнах, висел меч. Его рукоять украшал фиолетовый драгоценный камень в форме ромба — редкий, мифический артефакт, давно павшего Тёмного ордена.

Он был старше Морвейн. Намного старше. Не по человеческим меркам — для эльфов разница в полвека ничего не значит, — а по взгляду. В его глазах, таких же тёмных, как у неё, но с более глубокими тенями, читался опыт. Он видел войны, предательства, смерти. Он знал цену словам и цену молчанию. И он был единственным, кому Морвейн доверяла полностью.

— Ну что? — спросил он, закрывая за собой дверь.

Его голос был низким, спокойным, без тени волнения. Но Морвейн знала — внутри он так же напряжён, как и она. Просто умел это скрывать.

— Я сделала это! — Она вскочила с кресла, едва не опрокинув стопку свитков. — Это возможно!

— Что именно? — Он подошёл ближе, встал у стола, глядя на неё сверху вниз.

— Всё! — Морвейн заходила по кабинету, размахивая руками. — Тёмные земли готовы к обоим развитиям событий! Если мы захотим независимости — у нас есть ресурсы, союзники и план. Если Совет решит свергнуть Экри — у нас есть поддержка народа, армия и легитимность. Всё сошлось, папа! Все цифры, все расчёты, все вероятности! Мы сможем!

— Папа.

Это слово, тёплое, почти детское, прозвучало в кабинете, где обычно говорили о судьбах народов. Мужчина улыбнулся — впервые за долгое время. Его лицо, обычно суровое, непроницаемое, вдруг смягчилось, стало почти нежным.

— И когда ты всё успеваешь? — спросил он, и в его голосе слышалась гордость. Не та, показная, о которой говорят на публике, а настоящая — отцовская.

Морвейн подбежала к нему, обняла. Он был выше на голову, и она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя знакомый запах — кожа, металл, и ещё что-то, что всегда ассоциировалось у неё с домом.

— Ты даже не представляешь, сколько я не спала, — пробормотала она. — И сколько кофе выпила.

— Представляю, — он погладил её по голове. — Я видел свет в твоём окне. Все ночи.

— И не пришёл?

— Ты бы не оценила.

— Оценила бы. — Она отстранилась, посмотрела на него. — Ты всегда приходишь, когда нужно.

Он усмехнулся.

— Это моя работа.

— Твоя работа — быть моим отцом, — возразила Морвейн. — А не шпионить за мной по ночам.

— А если и то, и другое?

Она хотела ответить, но в дверь постучали. Три коротких удара — условный сигнал, означавший, что пришёл гонец.

— Войдите, — сказала Морвейн, мгновенно превращаясь из дочери в тана.

Гонец был молод — даже по человеческим меркам. Лет семнадцать, не больше. Его одежда была простой, даже бедной — серая куртка, кожаные штаны, высокие сапоги. На поясе — короткий меч, больше для вида, чем для дела. Лицо раскраснелось от быстрого бега, глаза горели.

— Тан Морвейн, — он склонил голову. — Послание из совета танов. Срочное.

Он протянул запечатанный свиток с тремя печатями — серебряной, золотой и чёрной. Печати совета. Такие ставили только на самых важных документах.

Морвейн взяла свиток, сломала печати. Пробежала глазами текст. Её лицо, ещё минуту назад сиявшее радостью, помрачнело.

— Что там? — спросил отец.

— Совет собирается через три дня, — ответила она, не поднимая глаз. — Вопрос о будущем Элфтенхолда. О нашем месте в этом мире. О... — она замолчала, потом дочитала. — О том, должны ли мы оставаться нейтральными или присоединиться к одной из сторон.

— К одной из сторон?

— Империя, Гондерфелл, Догур, Картель — все они ищут союзников. И все готовы платить. — Она отложила свиток. — Но цена может оказаться слишком высокой.

Отец подошёл к ней, взял за плечи.

— Ты готова?

— Я готова, — ответила Морвейн. — Мы готовы.

Гонец, всё это время стоявший у двери, кашлянул.

— Тан, мне велено ждать ответа.

— Ответа не будет, — сказала Морвейн. — Передай Совету, что я явлюсь лично. И приведу доказательства.

— Доказательства?

— Того, что тёмные эльфы больше не пешки в чужой игре.

Гонец поклонился и вышел.

Морвейн осталась с отцом. Они стояли у окна, глядя на Ихт — город, раскинувшийся внизу, на скалах, в лучах заходящего солнца. Чёрные дома, узкие улочки, высокие башни. Город, который был её домом. Город, который она должна была защитить.

— Папа, — сказала она тихо.

— Да?

— Мы справимся?

Он обнял её за плечи.

— Мы справимся. Потому что у нас нет выбора.

Солнце село. Тени сгустились. И в этом сумраке, на границе света и тьмы, тан Ихта и её отец готовились к битве, которая могла изменить всё.

История только начиналась.

Глава 1: Город под пеплом

Рассвет над Валдерфейном наступал не с первыми лучами солнца, а с первым ударом колокола на Башне Порядка. Его низкий, протяжный гул растекался над городом, проникая в каждый переулок, в каждую щель между камнями, в каждый ещё не проснувшийся разум. Это был не призыв к молитве и не сигнал тревоги. Это был пульс. Ритм, которому подчинялась столица Средне-Северной Империи.

Двенадцать лет.

Двенадцать лет прошло с той ночи, когда повстанцы Стоунстейта, ведомые своей Истинной Королевой, проникли в самое сердце Валдерфейна через канализацию. Двенадцать лет с тех пор, как клинок Вечного Императора оборвал жизнь Виталии в тронном зале Главного Чертога. Двенадцать лет с того момента, как «Замерзшая Креветка» с горсткой выживших растворилась в морском тумане, унося с собой последние искры мятежа.

Теперь об этом почти не вспоминали.

Валдерфейн не просто выжил. Он расцвел. Империя, рождённая девятнадцать лет назад из крови и стали, теперь казалась вечной и незыблемой, как сами горы, на склонах которых раскинулся город. Вечный Император, чьё имя произносили только шёпотом или в официальных речах, победным маршем прошёл по всему Стоунстейту. Города, ещё недавно поднимавшие белое знамя с чёрно-золотыми кирками, один за другим склоняли головы. Оргред, Флетледс, Риверстоун, Отривер — все они вновь стали частью Империи. Сопротивление, казавшееся таким яростным и непоколебимым, рассыпалось, как карточный домик под порывом ураганного ветра.

Теперь на улицах Валдерфейна не было слышно крамольных речей. Не было тайных сходок в подвалах. Не было листовок с призывами к свободе, которые когда-то расклеивали по ночам отчаянные юнцы. Всё это ушло в прошлое, ставшее почти легендарным — и почти забытым.

Город просыпался.

Первыми, как всегда, поднимались пекари. Ещё затемно в их печах загорался огонь, и вскоре над кварталом Ремесленников начинал виться сладковатый дым, пахнущий свежим хлебом, корицей и мёдом. Булочные Валдерфейна славились на всю Империю: здесь пекли хлеб из муки, привозимой с равнин Стоунстейта, добавляя в него специи из Дезертстейта и мёд с пасек Флеттенхолда. Огромные караваи с хрустящей корочкой, посыпанные кунжутом, выкладывали на деревянные лотки, и вскоре к дверям булочных начинали стекаться первые покупатели — служанки из богатых домов, подмастерья, спешащие на работу, стражники, сменившиеся с ночного дежурства.

Вслед за пекарями просыпались кузнецы. Их молоты начинали свой вечный ритмичный перестук, разносящийся по узким улочкам Железного Квартала. Здесь, в вечном полумраке и жаре, ковали всё: от подков и гвоздей до изящных решёток для окон и массивных ворот для городских усадеб. Но главной продукцией кузнецов Валдерфейна было оружие. Империя росла, и ей нужны были мечи, наконечники для копий, кольчуги и латы. Кузнецы работали без устали, и их труд щедро оплачивался имперской казной.

Чуть позже открывались лавки ткачей, кожевников, ювелиров. Их витрины сверкали на солнце всеми цветами радуги: здесь были и простые льняные ткани, и драгоценный шёлк из Дезертстейта, и тончайшая кожа для перчаток и сапог, и серебряные украшения с самоцветами из горных копей Гиганттауна. Торговцы раскладывали товар, громко зазывая прохожих, и их голоса сливались в единый, живой гул.

Рыночная площадь Валдерфейна была сердцем города. Огромная, вымощенная светлым гранитом, она могла вместить тысячи людей. Здесь торговали всем, что только можно было представить: от экзотических фруктов, привозимых из южных провинций, до редких магических ингредиентов, добытых в подземельях гномов. Крестьяне из окрестных деревень привозили овощи, сыр, яйца и живность. Рыбаки с побережья — свежую рыбу, ещё трепещущую в корзинах с морской водой. Охотники — дичь, шкуры и рога. Всё это смешивалось в пёстрый, шумный, пахнущий жизнью водоворот.

И над всем этим — над рынком, над кварталами ремесленников, над узкими улочками и широкими проспектами — возвышался Главный Чертог Империи.

Он стоял в самом центре города, на вершине пологого холма, к которому со всех сторон сходились главные улицы. Огромное здание из чёрного базальта, лишённое внешних украшений, но подавляющее своей монументальностью. Его стены, казалось, впитывали свет, а колонны, поддерживающие массивный портик, были так широки, что десять человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить одну из них. Внутрь вели высокие бронзовые двери, всегда закрытые для простых смертных. Лишь высшие чины Империи, легаты и приближённые Императора имели право входить туда.

Горожане редко смотрели на Чертог. Не потому, что боялись — хотя и боялись тоже. Скорее, они просто привыкли к его присутствию, как привыкают к горе на горизонте или к течению реки. Чертог был. Он был всегда. И этого было достаточно.

Но те, кто обладал магическим даром, чувствовали иное.

Маги, проходя мимо Чертога, невольно ускоряли шаг. Они ощущали его — ауру Вечного Императора. Не злую, не угрожающую, но… подавляющую. Она давила на сознание, как низкое грозовое небо, заставляя внутренне сжиматься. Это было присутствие существа, чья мощь настолько превосходила человеческую, что даже осознавать её было почти невыносимо. Говорили, что сам Император редко покидает Чертог. Он предпочитал уединение, и лишь изредка его видели на балконе — высокую, закованную в чёрные латы фигуру, неподвижную, как изваяние, с рогатым шлемом, скрывающим лицо, и алым плащом, развевающимся на ветру.

Никто не знал, о чём он думает, глядя на свой город. Никто не осмеливался спросить.

Валдерфейн не был похож на другие города острова. Он был построен не для уюта, не для торговли, не для обороны. Он был построен как символ. Символ единства, порядка и незыблемости Империи.

Его архитектура была строгой и геометричной. Широкие, прямые улицы пересекались под идеально прямыми углами, образуя ровную сетку кварталов. Дома, сложенные из светлого гранита, добытого в каменоломнях Стоунстейта, были почти одинаковыми: два или три этажа, высокие окна с частыми переплётами, покатые крыши из серой черепицы. Никаких ярких красок, никаких излишеств. Только строгость, функциональность и порядок.

На перекрёстках стояли статуи. Не королей и героев прошлого, как в других столицах, а абстрактных понятий. Вот Прогресс — высокая женская фигура с факелом в одной руке и раскрытой книгой в другой. Вот Порядок — суровый муж в доспехах, сжимающий меч и весы. Вот Единство — три фигуры, стоящие плечом к плечу и держащие общий щит. Все статуи были высечены из того же светлого гранита и отполированы до блеска. Они были прекрасны и холодны, как сама идея, которую воплощали.

Вдоль улиц тянулись акведуки, по которым в город поступала чистейшая вода с горных родников. Под землёй, скрытая от глаз, работала сложная система канализации — гордость имперских инженеров. В Валдерфейне не было зловония, обычного для больших городов. Воздух был чистым, лишь с лёгкой примесью дыма из кузнечных кварталов.

Порядок поддерживался не только архитектурой, но и стражей. Имперские легионеры патрулировали улицы круглосуточно. Они были одеты в одинаковые доспехи из воронёной стали, с алыми плащами и шлемами, украшенными гребнями из конского волоса. Их лица были бесстрастны, движения — чётки и выверены. Они не вступали в разговоры с горожанами, не улыбались, не проявляли эмоций. Они были воплощением закона — безличного, неумолимого и вездесущего.

Преступность в Валдерфейне была почти искоренена. Кражи, грабежи, убийства — всё это случалось крайне редко, и каждый такой случай расследовался с неумолимой тщательностью. Наказания были суровы и публичны. Раз в неделю на центральной площади проводились суды, и приговоры приводились в исполнение немедленно. Толпа собиралась поглазеть на это зрелище, но в её взглядах не было ни радости, ни сочувствия — лишь привычное, тупое принятие порядка вещей.

И всё же, несмотря на всю эту строгость, в городе чувствовалась жизнь. Не радостная, не бурлящая, но спокойная, уверенная, предсказуемая. Люди знали свои места, свои обязанности, свои права. Они знали, что завтра будет таким же, как сегодня, а послезавтра — таким же, как завтра. В этой предсказуемости была своя, особая форма счастья. Счастье тех, кто отказался от вопросов и принял ответы, данные свыше.

На южной окраине Валдерфейна, там, где городские кварталы уступали место пологим холмам и редким рощицам, раскинулся комплекс зданий, разительно отличавшийся от остальной столицы. Это была Коллегия Свободного Изучения Магической Природы — СИМП.

Если остальной Валдерфейн был воплощением порядка и единообразия, то Коллегия казалась островком хаотичной, бурлящей жизни. Её здания, построенные в разное время, лепились друг к другу, соединяясь переходами, мостиками и галереями. Здесь были и старые башни из тёмного базальта, помнившие ещё первые годы Империи, и более новые корпуса из светлого гранита, и совсем уж необычные строения — например, обсерватория с вращающимся куполом из меди и стекла, или оранжерея, где под огромным прозрачным колпаком выращивались редкие магические растения.

После падения старой Коллегии — той самой, что веками стояла на скалистом плато Флеттенхолда как символ независимого знания, — от СИМП не осталось ничего. Генерал Авес Дорлинг, командующий силами вторжения Гондерфелла, лично провёл древний догурский ритуал на выжженной равнине перед осаждёнными башнями. С неба упал не огненный метеор — рухнул сам кусок небесной тверди, гигантский валун тёмного камня, окутанный расплавленной породой и сжатой магической энергией. Он ударил прямо в сердце Коллегии. Ни башен, ни стен, ни библиотек — только дымящаяся воронка и груда щебня. Сотни магов, оставшихся внутри, погибли в одно мгновение.

Маромал, которому тогда едва исполнилось двадцать один, выжил лишь потому, что с двумя десятками учеников и учителей находился в лесу, в полутора часах ходьбы от Коллегии, — они собирали грибы, чтобы не умереть с голоду. Вернувшись, они увидели только пепел.

Именно тогда Маромал принял решение идти в Стоунстейт — не к Императору, а к повстанцам, к Гриду и Виталии. Но судьба распорядилась иначе. После разгрома восстания и гибели Виталии он, последний из трио, стоял перед Вечным Императором — не как пленник, а как проситель. И Император, вопреки всему, что о нём говорили, выслушал.

Он помнил старую СИМП. Он ценил её библиотеку — единственное место на острове, где хранились знания, не искажённые политикой и лестью придворных писцов. Он выделил средства. Не из милости — из холодного, прагматичного уважения к знанию. Под новую Коллегию отдали здание бывшей строительной конторы — просторное, добротное, но, конечно, не сравнимое с прежними белоснежными башнями. Строители переехали на пустовавший второй уровень Главного Чертога.

Так СИМП возродилась в Валдерфейне. Не как независимый оплот магии, а как часть Империи — на полном финансировании из казны, но с одним неписаным условием: в час угрозы боевые маги Коллегии встанут на защиту городских стен. Многие шептались, что СИМП предала свои идеалы, променяв вековую политическую отрешённость на государственный кошт. Но эти голоса быстро затихали. Иначе было не выжить.

Теперь, двенадцать лет спустя, Коллегия разрослась до масштабов, сопоставимых с прежними. Огромная башня факультета зачарования, зал призыва элементалей, отдельные аудитории для каждой школы стихии и прикладной магии — всё это было отстроено заново, на имперские деньги. Библиотека, хоть и восстановленная лишь частично, уже сейчас считалась лучшей на острове. Император, питавший к ней особую слабость, часто присылал гонцов за книгами и всегда возвращал взятое — он был человеком слова.

Учеников теперь отбирали иначе. Не всех, в ком теплилась хоть искра дара, а только самых одарённых. Не хватало ни средств, ни мастеров, чтобы учить всех без разбора. Коллегия всё ещё стояла на коленях — но уже распрямляла спину. А Маромал, глядя на то, как его дом медленно, но верно обретает былое величие под крылом Империи, всё реже вспоминал о старой мечте вернуть СИМП её нейтралитет. Он остыл к этой мысли. Но пока никому об этом не говорил.

Теперь в СИМП обучались сотни студентов со всех провинций Империи. Люди, эльфы, полукровки, даже несколько орков и гномов — все, в ком была искра магического дара, могли претендовать на место в Коллегии. Разумеется, после тщательной проверки на благонадёжность. Имперские чиновники внимательно следили за тем, чтобы в стенах СИМП не зрели крамольные идеи. Преподаватели, получавшие щедрое жалование из казны, благоразумно избегали политических тем, сосредотачиваясь на чистой науке.

И наука эта цвела пышным цветом.

В лабораториях Коллегии кипела работа. Алхимики в защитных очках и кожаных фартуках склонялись над ретортами и перегонными кубами, синтезируя новые зелья и эликсиры. Маги-стихийники тренировались на специальных полигонах, вызывая огненные вихри, водяные смерчи и каменные глыбы. Артефакторы работали с драгоценными металлами и кристаллами, создавая амулеты, посохи и защитные талисманы. Теоретики корпели над древними манускриптами, пытаясь расшифровать забытые заклинания и постичь природу магии.

Библиотека СИМП была гордостью Коллегии. Огромный зал с высоченными стеллажами, уходящими под самый потолок, вмещал десятки тысяч томов. Здесь были книги по всем мыслимым разделам магии: от элементарных учебников для новичков до запретных гримуаров, доступ к которым имели лишь высшие магистры. Вдоль стен стояли лестницы на колёсиках, и библиотекари, похожие на бесшумных призраков, скользили по ним, доставая нужные фолианты. Воздух в библиотеке был особым — сухим, пахнущим старой бумагой, кожей переплётов и лёгким, едва уловимым запахом магии, пропитавшей эти стены за долгие годы.

В главном холле Коллегии, куда выходили двери всех основных корпусов, всегда было многолюдно. Студенты сновали туда-сюда с охапками книг и свитков, собирались в группки, обсуждая лекции и предстоящие экзамены, спорили о теории магии или просто болтали, сидя на каменных скамьях. Их мантии — серые у новичков, синие у старших, зелёные у специализирующихся на природной магии, красные у боевых магов — мелькали повсюду, создавая пёструю, живую картину.

И всё же, несмотря на всё это оживление, в Коллегии чувствовалась какая-то… приглушённость. Словно невидимая рука сдерживала её обитателей, не давая им развернуться в полную силу. Студенты смеялись, но их смех был негромким. Они спорили, но их голоса не повышались до крика. Они учились, но их рвение было лишено того безумного, всепоглощающего огня, что горел в глазах учёных прошлых эпох. Они были осторожны. Они знали, что за ними наблюдают. И они не хотели привлекать к себе лишнего внимания.

Высоко над суетой Коллегии, над её башнями и переходами, над библиотекой и лабораториями, возвышалась Обсерватория. Она была построена на самой вершине старой базальтовой башни — самой высокой точке СИМП. Её медный купол, позеленевший от времени, медленно вращался, следуя за движением небесных светил. Внутри, в прохладном полумраке, среди сложных механизмов из шестерёнок и линз, среди астролябий и звёздных карт, проводил свои дни и ночи Маромал.

Двенадцать лет изменили его.