Песнь Обреченного Мира III : Пепел и Звёзды

Она ехала через Оргред, через Флетледс, через десятки мелких городков и деревушек, и везде видела одно и то же: сытые лица, новые дома, отремонтированные дороги. Империя отстраивала Стоунстейт. Делала его частью своего огромного, работающего механизма. И люди принимали это. Они не хотели новой войны. Не хотели нового восстания. Они хотели просто жить.

К исходу девятого дня пути на горизонте показался Тайнкор.

Старые каменные стены, посеревшие от времени и дождей, вздымались над рекой, как немой укор. Когда-то этот город был сердцем свободного Стоунстейта. Отсюда Виталия и Грид отправлялись в свои походы. Сюда они возвращались с победой. Здесь, на главной площади, Дарлион зачитывал указы и принимал присягу у новых бойцов.

Теперь над воротами снова развевался чёрный имперский стяг.

Адель въехала в город через восточные ворота. Стража скользнула по ней равнодушными взглядами — ещё одна путница, мало ли таких. Она проехала по знакомым улицам, мимо знакомых зданий, и всё здесь было прежним, но каким-то чужим. Будто город, который она знала, умер, а на его месте вырос другой — похожий, но не тот.

Она оставила лошадь в конюшне на окраине, у старого приятеля, который не задавал лишних вопросов, и дальше пошла пешком. Через проходные дворы, через старые подвалы, через тайные ходы, о которых знали только свои. Путь до убежища «Трёх Изумрудов» занял около часа.

Когда она наконец спустилась в подвал старого склада в портовом квартале, был уже вечер.

В подвале было темно и тихо. Только одинокий фонарь горел на столе, за которым, сгорбившись над бумагами, сидел Торн. Он поднял голову, когда дверь открылась, и Адель увидела в его глазах что-то новое. Не радость от встречи. Не облегчение от того, что она вернулась живой. Что-то другое. Тяжёлое, накопившееся за долгие недели ожидания.

— Вернулась, — сказал он. В его голосе не было ни тепла, ни упрёка. Просто констатация факта.

— Вернулась, — ответила Адель, снимая плащ и вешая его на крюк у двери. — Как дела?

Торн отложил перо, сцепил руки на столе. Он молчал долгую минуту, и в этой тишине Адель почувствовала: сейчас что-то будет. Что-то, что назревало уже давно.

— Ты отсутствовала почти три недели, — сказал он наконец. — Три недели, Адель. Без вестей, без связи, без единого слова о том, куда ты направляешься и когда вернёшься.

— Я предупредила, что уезжаю, — ответила она, садясь напротив. — Оставила записку.

— Записку? — Торн горько усмехнулся. — «Вернусь через две недели. Если нет — действуйте по плану». Это не записка, Адель. Это плевок в лицо тем, кто ждёт тебя здесь и надеется, что ты жива.

Адель почувствовала, как внутри закипает раздражение. Она устала. Она провела две недели в седле, проехала через земли, кишащие врагами, заключила сделку с вампиром и стала свидетельницей убийства. И теперь, вместо того чтобы дать ей отдохнуть, Торн устраивает допрос.

— Я здесь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Живая, здоровая, с результатом. Чего тебе ещё надо?

— Мне надо знать, куда ты ездишь! — Торн повысил голос, и это было так неожиданно, что Адель вздрогнула. Она никогда не слышала, чтобы старый воин кричал. Он всегда был спокойным, сдержанным, надёжным. Сейчас перед ней сидел другой человек. — Мне надо знать, зачем ты исчезаешь каждый раз, когда ты нужна здесь! Мне надо знать, что ты не просто так рискуешь своей жизнью, потому что если ты погибнешь, всё рухнет! ВСЁ, Адель! Вся организация, всё, что мы строили двенадцать лет!

— Ничего не рухнет, — холодно ответила она. — Вы справитесь.

— Справимся?! — Торн вскочил, и его стул отлетел к стене. — Ты хоть понимаешь, что тут творится, пока ты разъезжаешь по своим таинственным делам? Берн едва сдерживает своих бойцов, которые ропщут, потому что не видят смысла в том, чем занимаются! Эльза рискует жизнью каждый день, добывая сведения, а мы не можем их использовать, потому что у нас нет ни ресурсов, ни плана! Люди уходят, Адель! Те, кто верил в нас, те, кто ждал, что мы что-то изменим, — они уходят! Потому что они не видят будущего! Потому что их лидер вечно где-то пропадает, а когда возвращается, не говорит ни слова о том, что делает!

Он замолчал, переводя дыхание, и вдруг сказал то, что, видимо, держал в себе очень давно:

— Ты хочешь знать, что говорят за твоей спиной? Они говорят, что тебя не было там. В Валдерфейне. Когда мы шли на штурм, когда мы входили в тронный зал, когда умирали наши друзья — тебя не было. Ты была здесь, в безопасности, организовывала оборону. А мы — мы были там. Мы видели, как Император убил королеву. Мы видели, как пал Грид. Мы видели, как Дарлион...

Он осёкся, не в силах продолжать.

Адель замерла. Её лицо, только что бывшее маской холодного презрения, дрогнуло. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — боль, старая, застарелая, которую она прятала годами. Удар попал в цель.

— Торн, — произнесла она медленно, и голос её изменился. Из ледяного стал глухим, надтреснутым. — Ты смеешь упрекать меня в том, что я не была в Валдерфейне? Ты, который понятия не имеет, почему я там не была?

Она шагнула к нему, и в её глазах теперь горел не холодный гнев, а что-то куда более страшное — старая, незаживающая рана.

— Это Дарлион приказал мне остаться. Он, мой командир, мой наставник, человек, которому я доверяла больше чем многим из вас, — он лично приказал мне организовывать оборону Тайнкора. Он сказал: «Адель, ты нужна здесь. Если мы не вернёмся, город должен выстоять. И только ты сможешь это сделать». И я осталась. Не потому, что боялась. Не потому, что хотела спасти свою шкуру. А потому, что таков был приказ.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь Торна, в прошлое.

— Я стояла на стенах Тайнкора и смотрела на север, когда они уходили. Я видела их спины — Дарлиона, Грида, Виталии, твою, Берна, Эльзы. Я провожала вас и знала, что, возможно, никогда больше не увижу. И я осталась. Потому что должна была. Потому что таков был долг.

Она перевела взгляд на Торна, и в её глазах снова вспыхнула сталь.

— А когда вы не вернулись, когда я узнала, что они мертвы, — я не позволила себе сломаться. Я держала оборону этого проклятого города, пока имперцы не вошли в ворота. Я сражалась на улицах, когда вы уже были в подполье. Я вытаскивала раненых из-под завалов, когда вы прятались по норам. И я продолжала бороться — год за годом, месяц за месяцем, — когда многие из вас уже готовы были сдаться. Так что не смей, Торн. Не смей упрекать меня в том, что меня не было в Валдерфейне.

В подвале повисла тишина. Торн стоял, опустив голову, и его плечи дрожали.

— Прости, — прошептал он. — Я не должен был...

— Нет, не должен, — оборвала его Адель. — Но ты сказал. И теперь ты знаешь правду. А правда в том, что я всегда была там, где должна была быть. И всегда делала то, что должна была делать. И если ты думаешь иначе — это твоя проблема, не моя.

Она сделала паузу, глядя на него сверху вниз. Потом продолжила — тише, но от этого не менее жёстко:

— Ты хочешь знать, куда я езжу? Хочешь знать, что я делаю? Я ищу способ победить. Не выжить, не продержаться ещё один год — победить. И я его нашла. Но детали ты узнаешь только тогда, когда придёт время. А до тех пор — просто делай то, что должен. Держи организацию на плаву. Защищай людей. Поддерживай порядок. А остальное оставь мне.

Торн поднял голову. На его лице виднелась горечь — не от слабости, от печали.

— Ты изменилась, Адель, — сказал он. — Ты стала жёсткой. Холодной. Как сталь.

— Сталь выживает, — ответила она. — А всё остальное ломается.

Она взяла со стола свой меч — тот самый, с кунцитовой рукоятью и тремя изумрудами, — и направилась к двери. На пороге остановилась, обернулась.

— Я уезжаю через три дня, — сказала она. — Снова. И когда я вернусь, у нас будет всё, что нужно для победы. А до тех пор — не мешай мне.

Она вышла, и дверь закрылась за ней с глухим стуком.

Торн остался один. Он стоял посреди пустого подвала, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то надламывается. Не вера в дело — вера в человека, который это дело возглавлял. Он помнил другую Адель. Ту, что сражалась рядом с Гридом и Виталией. Ту, что прикрывала спину Дарлиону. Ту, что верила не только в победу, но и в людей, которые шли за ней.

Теперь перед ним была другая женщина. Холодная, резкая, не терпящая возражений. Женщина, которая готова была растоптать любого, кто встанет у неё на пути. Даже своих.

Он тяжело опустился на стул, взял в руки перо, но не мог писать. Мысли путались, перед глазами стояло её лицо — прекрасное и чужое, как у статуи.

«Мы для неё — просто инструменты, — подумал он. — Как молоток или зубило. Полезные, пока работаем. Но если сломаемся — выбросит и возьмёт новые».

Он не знал, прав ли был. Не знал, заслуживал ли такого обращения. Знал только одно: что-то сломалось. Между ним и Адель, между лидером и её людьми, между прошлым и будущим «Трёх Изумрудов». И сможет ли эта трещина затянуться — покажет только время.

Берн ждал её у выхода из подвала.

Он стоял, прислонившись к стене, и его огромная фигура почти полностью перегораживала узкий коридор. Увидев Адель, он выпрямился и посмотрел на неё своим обычным, мрачноватым взглядом. Но сегодня в этом взгляде было что-то ещё.

— Слышал, — сказал он коротко. — Ваш разговор. Не специально. Просто мимо шёл.

Адель остановилась. Она не была удивлена — Берн часто оказывался «просто мимо» в самые неподходящие моменты. Он был вышибалой, и его работа требовала быть в курсе всего, что происходит в организации.

— И что ты думаешь? — спросила она без всякого выражения.

Берн помолчал, подбирая слова. Он никогда не был мастером говорить, предпочитая делу слова, но сейчас, кажется, решил сделать исключение.

— Думаю, ты была жестока, — сказал он наконец. — Слишком жестока. Торн — хороший человек. Он делает всё, что может. Мы все делаем.

— Я знаю, — ответила Адель.

— Тогда зачем? Зачем ты так с ним?

Адель посмотрела на Берна — на этого огромного, грубого мужчину, который когда-то был простым бойцом в отряде Дарлиона, а теперь стал одним из столпов организации. И вдруг почувствовала усталость. Не физическую — душевную. Ту, что накапливается годами и не проходит даже после самого долгого сна.

— Потому что иначе нельзя, — сказала она. — Если я покажу слабость, если я начну сомневаться, если я позволю им думать, что я такая же, как они, — всё рухнет. Они должны верить, что я знаю, что делаю. Даже если я сама не всегда в этом уверена.

— А ты уверена? — спросил Берн.

Адель помолчала. Потом ответила:

— Уверена. Теперь — да.

Она прошла мимо него, но Берн остановил её, положив руку на плечо. Его ладонь была тяжёлой, как кузнечный молот, но прикосновение — удивительно мягким.

— Мы с тобой, Адель, — сказал он. — Все мы. Даже если ты нас не ценишь. Даже если ты думаешь, что мы просто инструменты. Мы — твои люди. И мы пойдём за тобой до конца. Просто... — Он запнулся. — Просто иногда говори нам, что мы тебе нужны. Этого достаточно.

Он убрал руку и ушёл, оставив её одну в тёмном коридоре.

Адель стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Не жалость. Не раскаяние. Что-то другое, чему она не могла подобрать названия.

Она тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и пошла дальше. Впереди были три дня отдыха. А потом — снова дорога. Снова риск. Снова тайны.

Но теперь у неё было то, чего не было раньше. Ключ. Семь капель слюны вампира. И план, который она никому не расскажет до тех пор, пока не придёт время.

Той же ночью, когда Адель уже спала в своей комнате (крошечной каморке без окон, зато с крепкой дверью и надёжным запором), Торн сидел в общем зале убежища. Свеча догорала, бумаги были отложены в сторону. Напротив него сидела Эльза.

Она вернулась из Флетледса всего час назад — уставшая, пропылённая, но довольная. Её миссия увенчалась успехом: она раздобыла сведения об имперском наместнике, который готовил карательную экспедицию, и теперь у организации был рычаг. Наместник, как выяснилось, имел любовницу на стороне и двоих внебрачных детей, о которых его жена не знала. Этого было достаточно, чтобы заставить его отложить экспедицию.

— Ты молодец, — сказал Торн, выслушав её доклад. — Это спасёт жизни.

— Надеюсь, — ответила Эльза, потягивая горячий сбитень. — Но ты не поэтому меня позвал.

Торн покачал головой.

— Ты слышала? — спросил он. — Наш разговор с Адель?

— Краем уха. — Эльза поставила кружку на стол. — Она была жестока.

— Она была жестока, — эхом отозвался Торн.

Они помолчали. Потом Эльза сказала:

— Знаешь, я много думала об этом. О ней. О том, куда она ездит и что делает. И я пришла к выводу: она что-то задумала. Что-то большое. Что-то, что может изменить всё.

— Но почему она не говорит нам? — спросил Торн. — Почему не доверяет?

— Может, потому что боится? — предположила Эльза. — Не за себя — за нас. За то, что если мы узнаем, то попытаемся её остановить. Или, наоборот, бросимся помогать и испортим всё.

— Или потому, что план настолько безумен, что она не хочет нас пугать, — добавил Торн.

Эльза усмехнулась.

— Это больше похоже на правду. Адель всегда была безумной. В хорошем смысле.

— В хорошем ли? — Торн задумчиво посмотрел на догорающую свечу. — Безумие — это то, что помогает побеждать. Но оно же и разрушает. Вспомни Грида. Вспомни Виталию. Они тоже были безумны — и посмотри, чем это кончилось.

— Они погибли за то, во что верили, — тихо сказала Эльза. — Я бы хотела так же.

Торн ничего не ответил. Он смотрел на свечу и думал о том, что завтра Адель снова уедет. И снова никто не будет знать, куда и зачем. И снова они будут ждать, надеяться и бояться.

И где-то в глубине души он понимал: это никогда не изменится. Потому что такова цена. Цена лидерства. Цена борьбы. Цена надежды, которая отказывается умирать.

Глава 8: Пробуждение

Адель покинула Тайнкор на рассвете, когда город ещё спал, укрытый предутренним туманом. Она ехала на север, и на этот раз её путь лежал не через земли Гондерфелла, не через имперские тракты, а через дикие, малонаселённые территории, которые когда-то назывались Вольными землями.

Теперь это было Вольноземье.

Государство орков — молодое, недавно появившееся на картах, ещё не успевшее обрасти бюрократией и законами. Организовать орков оказалось куда сложнее, чем людей. Они не привыкли к дисциплине, не признавали авторитетов, не хотели жить по правилам, которые устанавливал кто-то другой. Поэтому фактически Вольноземье представляло собой лишь несколько городов, разбросанных среди бескрайних степей, а остальные земли — цветочные поля, холмы, перелески — всё ещё были абсолютно свободными. Дикими. Ничьими.

Именно там, в этом царстве цветов и ветра, Адель должна была встретиться с человеком, который вёз крайне ценный груз. Груз, который она не могла вывезти сама — её бы повязали под Валдерфейном, едва она попыталась бы приблизиться к Чертогу. А он мог. Человек, который за не особо длительный промежуток времени смог заработать статус лучшего в своём деле. Наёмник. Бывший ассасин. Призрак, который когда-то служил Картелю, а теперь работал на тех, кто мог заплатить.

Лиам.

Дорога заняла четыре дня. Четыре дня Адель скакала через степи, ночевала под открытым небом, питалась сушёным мясом и водой из фляги. Она не боялась — в этих землях было спокойно. Орки, если и встречались, не проявляли враждебности. Они видели одинокую всадницу, но не видели угрозы. А может, просто не считали её достойной внимания.

На пятый день она достигла цели.

Это было огромное маковое поле. Тысячи, десятки тысяч алых цветов покрывали равнину до самого горизонта, и ветер гнал по ним волны, заставляя лепестки трепетать, как языки пламени. Воздух был густым, сладким, пропитанным ароматом мёда и полыни. Посреди этого моря стояла заброшенная хижина — старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон.

Адель спешилась, привязала лошадь к одинокому столбу, который когда-то, возможно, был частью забора, и стала ждать.

Ждать пришлось недолго.

Сначала она услышала скрип колёс. Потом — цоканье копыт. А потом из-за холма, поросшего маками, показалась повозка.

Она была старой, повидавшая немало хозяев, с потрёпанным тентом и облупившейся краской. Лошадь, тянувшая её, выглядела немногим лучше — низкорослая, коренастая, явно не для парадов. Но Адель знала: то, что везёт эта повозка, стоит целое состояние. И человек, сидящий на козлах, — единственный, кому можно было доверить такой груз.

Лиам остановил повозку в нескольких шагах от неё. Слез, спрыгнув легко, по-кошачьи. Он сильно изменился за эти годы.

Он вырос. Не в том смысле, что стал выше ростом (хотя это тоже) — Теперь его фигура обрела ту особую, хищную крепость, которая бывает только у мужчин, прошедших через десятки смертельных схваток и вышедших из них победителями. Плечи стали шире, руки — сильнее, но при этом он не потерял своей кошачьей грации. Каждое его движение было точным, экономичным, лишённым всего лишнего.

Одежда его была прежней — та же, что и двенадцать лет назад, только ещё более потрёпанная. Кожаный шлем, точь-в-точь такой же, как у имперских легионеров, только коричневый, вытертый до блеска на лбу и висках. Рукава куртки оторваны выше локтя, открывая сильные руки, защищённые ламелярными наручами — стальными пластинами на коже. На левом плече — стальной наплечник, простой, без изысков.

Но теперь к этому добавилось новое. Лицо его, прежде гладко выбритое, покрывала лёгкая щетина — не борода, а именно щетина, придававшая ему более суровый, более зрелый вид. И на поясе, среди привычных подсумков, висели трофеи.

Несколько белых капюшонов — оторванных, смятых, потерявших всякую ценность, кроме одной: они были доказательством. Лиам убивал агентов Картеля. Своих бывших коллег. И носил их капюшоны как напоминание — или как предупреждение.

Рядом с ними висел гондерфеллский плоский наплечник — знак того, что он сражался и с людьми в золотых доспехах. Небольшая металлическая пластина с имперской символикой — серебряный дракон на чёрном поле, — говорила о стычках с легионерами. И, наконец, рукоять дезертстейтской сабли — изящная, с позолотой и драгоценными камнями, но без лезвия. Лезвие, видимо, было сломано в бою, и теперь от сабли осталась только рукоять — ещё один трофей, ещё одно доказательство.

Лиам ничего не сказал. Он молча обошёл повозку, откинул тент и достал оттуда гроб.

Он был тяжёлым — даже для такого сильного мужчины, как он. Дерево, которым он был обит, потемнело от времени, металлические ручки покрылись патиной. Но Лиам тащил его молча, без видимых усилий. Он доволок его до Адель, поставил на землю и протянул руку.

Адель бросила ему мешок с золотом. Тяжёлый, туго набитый имперскими талерами. Лиам поймал его одной рукой, взвесил, удовлетворённо кивнул. Потом развернулся, вскочил на козлы, хлестнул лошадь — и повозка покатила прочь, исчезая за холмом так же быстро, как появилась.

Адель осталась одна. Посреди макового поля. С гробом.

Она затащила гроб в заброшенную хижину. Это было непросто — он оказался куда тяжелее, чем выглядел, — но она справилась. Волоком, сантиметр за сантиметром, она протащила его через порог и оставила посреди комнаты, где когда-то, возможно, стоял стол или очаг. Теперь здесь были только голые стены, покрытые паутиной, и пыльный пол, по которому гулял сквозняк.

Её руки дрожали.

Она стояла над гробом, глядя на него, и не могла заставить себя открыть крышку. Двенадцать лет. Двенадцать лет она шла к этому моменту. Двенадцать лет она моталась по всему острову, искала ингредиенты, вела переговоры, рисковала жизнью. Двенадцать лет она хранила эту тайну — даже от самых близких. И вот теперь, когда цель была достигнута, она боялась.

Боялась, что ничего не получится. Боялась, что получится, но не так, как она надеялась. Боялась того, что увидит, когда откроет крышку.

Она собралась с мыслями. Глубоко вдохнула — воздух в хижине пах пылью, старым деревом и маками. Положила руки на крышку. И открыла.

Внутри лежала Виталия.

Королева Стоунстейта. Та, ради которой они сражались. Та, которую убил Император двенадцать лет назад в тронном зале Валдерфейна.

Её тело не тронуло разложение. Это было невозможно — но факт оставался фактом. Кожа Виталии, обычно золотистая от загара, теперь была бледной, но не белой, не мертвенной. Скорее, цвета слоновой кости, чуть тронутой временем. Тёмно-золотые волосы, остриженные когда-то коротко, лежали вокруг головы, как нимб. Глаза были закрыты, губы плотно сжаты, и на лице застыло выражение — не боли, не страха, а какого-то странного, отстранённого покоя.

Вдоль всего тела, ровно посередине, проходил огромный зашитый разрез. Грубые стежки, сделанные явно не целителем, а скорее бальзамировщиком, пересекали грудь, живот, уходили вниз. Адель знала, что это след от меча Императора — того самого удара, который разрубил Виталию надвое. Кто-то зашил её. Там, в катакобах под Главным Чертогом. Там, где Император хранил свои трофеи.

Морозная соль.

Адель видела её — крошечные кристаллы, всё ещё поблёскивавшие в складках одежды Виталии и в её волосах. Это был очень сильный алхимический ингредиент: он был холоднее льда в двести раз и при этом не таял. Император использовал её, чтобы сохранять тела своих поверженных врагов. Все достойные противники, все исторические личности, современником которых он стал, были похоронены там, в катакобах, замороженные солью. Как экспонаты в музее. Как напоминание о его победах.

Адель смотрела на Виталию и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она достала из потайного кармана колбу со слюной вампира. Потом — небольшую иголку, которую приготовила заранее. Смочила кончик иглы вязкой, тёмной жидкостью. Наклонилась над гробом.

Её рука не дрожала. Теперь — нет.

Она легонько вколола иглу в запястье трупа — туда, где под бледной кожей ещё угадывались вены, — и резко выдернула. Слюна вампира попала в кровь. Вернее, в то, что когда-то было кровью.

На мгновение ничего не происходило. А потом Виталия открыла глаза.

Она встала — резко, судорожно, как человек, вынырнувший из-под воды. Из её горла вырвался крик — не громкий, скорее сдавленный, полный боли, холода и потрясения. Тело её задрожало, забилось в конвульсиях, и она схватилась за края гроба, пытаясь удержаться. Клыки — те самые, вампирские — удлинились, заострились, проступив из-под верхней губы. Глаза, только что бывшие обычными, на мгновение вспыхнули алым, а потом снова стали прежними — зелёными, глубокими, живыми.

Вампир. Теперь она была вампиром. Живая — и неживая одновременно. Бессмертная. Воскресшая.

Виталия огляделась. Её взгляд, мутный от шока, скользнул по стенам хижины, по паутине, по пыльному полу, по лицу Адель. Она не узнала её — не сразу. Двенадцать лет прошло. И Адель изменилась.

— Г-г-г-где я? — спросила Виталия, и голос её был слабым, дрожащим, как у человека, который только что вышел из ледяной воды. — К-к-кто в-в-вы?

— Я Адель, — ответила та, не делая попытки приблизиться. — С момента вашей смерти прошло двенадцать лет. Мы не были подругами, но без вас сопротивление — ничто.

Виталия смотрела на неё долгую минуту. Потом медленно, опираясь на край гроба, встала. Соль, всё ещё покрывавшая её одежду, осыпалась на пол мелкими кристаллами, и каждый шаг давался ей с трудом. Она стряхнула с себя остатки соли — с плеч, с волос, с платья, — и снова посмотрела на Адель.

— Зачем? — спросила она.

Вопрос прозвучал просто, но в нём было столько всего — непонимание, боль, усталость. Словно она уже знала ответ, но хотела услышать его от той, кто это сделал.

— Как «зачем»? — Адель шагнула к ней. — Вы — единственная надежда сопротивления и всего Стоунстейта. Вы — королева. Вы — символ. Люди пойдут за вами. Они ждали вас! Двенадцать лет ждали!

Виталия покачала головой. Медленно, печально.

— Я мертва, — сказала она. — А за мертвецом никто не пойдёт.

— Но...

— Адель. — Виталия подняла руку, останавливая её. Голос её окреп, перестал дрожать. — Я понимаю твоё желание вернуть былую славу нашего дела. Но оно больше не «наше». Оно — твоё. Теперь ты будешь вести неравнодушных за собой. А я... — Она замолчала, глядя куда-то вдаль, сквозь стены хижины. — Я хочу вернуться к нему.

Адель не нужно было спрашивать, кого она имеет в виду. Грид. Гридмер. Алхимик, который любил её больше жизни. Который погиб, пытаясь спасти её. Который ждал её там, за гранью, уже двенадцать лет.

Виталия огляделась и нашла в углу хижины небольшую вазочку с крышкой — старую, потрескавшуюся, но целую. Она взяла её, стряхнула пыль и протянула Адель.

— И ещё, — сказала она. — Перед тем как я вернусь к Гриду, у меня будет одна просьба.