Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

А в государстве эльфийском…

Два года прошло с тех пор, как стих последний звон мечей на полях Элфтенхолда.

Война, которую эльфы — и лесные, и тёмные — вели друг против друга, не имела имени. Её не называли великой, ибо великой она не была. Её не называли священной, ибо священного в ней не было ничего. Это была грязная, кровавая, братоубийственная резня, развязанная одним человеком, чьё имя теперь произносили шёпотом или не произносили вовсе. Патри Экри. Младший сын короля Патринара. Тот, кто украл Свиток Лунного Безмолвия. Тот, кто развязал войну между двумя народами, которые когда-то были одним целым. Тот, кто едва не уничтожил всё, что строили веками.

Теперь его не было. Он пал от руки Дирома, бывшего главы Тёмного Ордена, в той самой крепости, где когда-то ковался заговор. Но смерть вдохновителя не остановила войну сразу. Она полыхала ещё долгие месяцы, унося жизни, сжигая деревни, разрушая города. Лесные эльфы винили тёмных в предательстве. Тёмные эльфы винили лесных в высокомерии. Каждая сторона считала себя правой, и каждая сторона была по-своему права. И каждая сторона была по-своему виновата.

Но всё когда-нибудь заканчивается.

Даже война.

Воздух над Элфтенхолдом был чистым. Не тем чистым, что бывает после дождя, когда каждая пылинка прибита к земле и дышится легко, а другим — тем, который наступает только после того, как стихает грохот битв и замолкают крики умирающих. Воздух, пропитанный запахом свежей листвы, цветущих трав и… памяти. Памяти о тех, кто не вернулся домой.

Осень вступала в свои права. Леса, покрывавшие большую часть королевства, переливались золотом и багрянцем. Листья, ещё вчера зелёные, сегодня горели огнём, и ветер, гулявший по кронам, срывал их и устилал землю мягким, шуршащим ковром. Где-то вдалеке кричали птицы, собираясь в стаи перед долгим перелётом на юг. Где-то внизу, в долинах, дымились трубы деревушек, отстраиваемых заново после пожарищ. Где-то на холмах пастухи выгоняли скот на последние перед зимой пастбища. Жизнь возвращалась.

Но шрамы оставались.

На месте многих поселений всё ещё зияли пустоты. Там, где когда-то стояли дома, теперь росли сорняки. Там, где когда-то смеялись дети, теперь молчали камни. Там, где когда-то горели очаги, теперь гулял ветер, разнося пепел. Война не щадила никого. Она не разбирала, кто прав, кто виноват, кто лесной, кто тёмный. Она просто брала своё. И расплачивались за неё всегда одни и те же — простые люди, которые хотели лишь одного: жить.

Жить. Работать. Растить детей. Любить.

Ничего этого у них не отняли. Война отняла у них всё.

Король Патринар Экри сидел на троне в Хотхиле — столице Элфтенхолда, городе-саде, где дома вырастали из живых деревьев, а улицы были вымощены белым камнем. Он сидел, и его глаза — уставшие, глубоко посаженные, с сетью тонких морщин в уголках — смотрели в пустоту. В пустоту, которую он сам, возможно, помог создать.

Девять лет назад грянула война с людьми. Не оборонительная — наступательная. Эльфы, лесные и тёмные, объединились под знамёнами Патрира и Вейвера IV, чтобы наказать «низшую расу» за само существование. Они считали людей грязью, ошибкой природы, недостойной дышать одним воздухом с эльфами. Гордыня и высокомерие, копившиеся веками, наконец прорвались наружу.

И не было среди эльфов более яростных ненавистников людей, чем эти двое. Вейвер IV, владыка тёмных эльфов, видел в людях угрозу всему, что он строил. А Патрир, старший сын короля, — тот, кому предстояло унаследовать трон, — впитал эту ненависть с молоком матери. Он не просто одобрял войну. Он жаждал её. Он мечтал о ней. И когда флот отчалил от берегов Элфтенхолда, а армия двинулась на юг, Патрир шёл в первых рядах. Не за спинами солдат — перед ними. С мечом в одной руке и знаменем в другой.

Патринар, король-миротворец, король-дипломат, был против этой войны. Он знал цену крови. Он понимал, что война не принесёт ничего, кроме горя и новых могил. Но его голос не услышали — слишком сильны оказались те, кто жаждал доказать превосходство эльфийской расы. Сын пошёл против отца, и Патринар, не в силах остановить безумие, остался в столице. Его место было здесь, среди советников и карт, а не на поле боя, которое он не одобрял.

Патрир ушёл на войну. И вернулся оттуда другим — с чёрной кожаной повязкой на правом глазу и с холодом в душе, который не растопить никаким теплом. Глаз он потерял в битве, сражаясь в первых рядах, когда человеческий воин с двуручным мечом пробил ему шлем. Но и после этого он не покинул поле боя. Он продолжал сражаться, пока не упал. Его вытащили из-под града стрел уже почти мёртвого, и лечили неделями.

Война, начатая по глупости и гордыне, продлилась несколько лет, унесла тысячи жизней и закончилась ничем — ни одна из сторон не смогла добиться решающего перевеса. Был подписан мирный договор, который до сих пор вызывал споры в королевском совете. Но шрамы остались. И не только на лицах.

С тех пор Патрир стал другим. Жёстче. Суровее. Менее склонным к компромиссам. Он возглавил армию, провёл несколько успешных кампаний, заслужил уважение солдат и ненависть врагов. Но глаз свой не вернул. И война с людьми закончилась ничьей — ни одна из сторон не смогла добиться решающего перевеса, и был подписан мирный договор, который до сих пор вызывал споры в совете всех земель.

Патринар был стар. Не просто стар — древен. Он помнил те времена, когда лесные и тёмные эльфы ещё не разделились. Когда они называли друг друга «куна-вел'ан» — дети одной сумеречной зари. Когда они вместе сражались против орд людей, пришедших на их землю с мечом и огнём. Он помнил, как ковался союз, как строились первые общие города, как расцветала культура, общая для всех эльфов острова Родера.

И он помнил, как всё это рухнуло.

В один день. В один миг. По вине его собственного сына.

Патри. Младший. Любимец. Тот, в ком он видел надежду и будущее. Тот, кто предал его, предал свой народ, предал всё, во что Патринар верил. Он украл Свиток Лунного Безмолвия — величайшую реликвию тёмных эльфов, дарованную древними богами. Он прочёл его вслух на центральной площади Эл'Амарила, перед лицом своего потрясённого отца, перед придворными, перед простым народом. Он не искал бессмертия для своего народа — он искал власти. Он хотел доказать своё превосходство. Он хотел уничтожить тёмных эльфов, которых презирал.

И он едва не добился своего.

Древняя магия, никогда не предназначенная для эльфийской сущности, исказилась. Вместо тихой вечности из свитка вырвался хаос. Магический вихрь, слепой и разрушительный, пронёсся по площади, а затем и дальше. Он не дарил жизнь — он ломал её ткань, сея мгновенное безумие среди тех, кто слышал слова принца и вожделел обещанного дара. Война вспыхнула не на границе. Она вспыхнула в сердце столицы.

Патринар пытался остановить сына. Он бросился к нему, когда увидел, как свиток в руках Патри начинает светиться чёрным, неестественным светом. Он успел сделать всего несколько шагов, прежде чем магическая волна отбросила его назад, сломав ему руку и выбив глаз. Он лежал на камнях, истекая кровью, и смотрел, как его младший сын, охваченный экстазом мнимой победы, становится знаменем для тех, в ком его поступок разбудил самые тёмные инстинкты.

Война началась.

Она длилась долгие годы. Годы крови, слёз и бесконечных потерь. Патринар, несмотря на возраст и раны, возглавил сопротивление. Он не мог допустить, чтобы его сын уничтожил всё, что они строили. Он собрал верных ему лесных эльфов, обратился за помощью к тёмным, которые, несмотря на обиду, понимали: если Патри победит, они исчезнут навсегда. Вместе они сражались. Вместе они теряли друзей, братьев, детей. Вместе они ждали чуда.

Чудо пришло в образе тёмного эльфа по имени Диром.

Диром был главой Тёмного Ордена — элитной стражи, хранителя правопорядка, последнего аргумента в спорах между кланами. Он был магом Фиолетовой стихии — редчайшего дара, позволявшего черпать силу не извне, а из бездны собственной души. Он был воином, стратегом, палачом. И он был тем, кто поставил точку в этой войне.

Он выследил Патри. Проник в его убежище. Убил его. Не ритуалом, не заклинанием, не хитростью — честным боем, клинок против клинка. Фиолетовая молния, сорвавшаяся с его руки, пробила сердце безумного принца, и тот рухнул навзничь, глядя в потолок пещеры, которая стала его могилой.

Патри не кричал. Он даже не пытался защищаться. Когда клинок вошёл в его грудь, он улыбнулся — той самой безумной улыбкой, которая заставляла его сторонников идти за ним в огонь. И прошептал: «Всё равно. Я уже посеял семена. Рано или поздно они взойдут».

Семена взошли. Война после смерти Патри не прекратилась — она лишь изменила форму. Из открытого противостояния она перешла в партизанскую, теневую, ещё более жестокую и беспощадную. Головорезы, оставшиеся без вождя, не сдались. Они ушли в леса, в горы, в подземелья. Они продолжали убивать, жечь, насиловать. Они мстили за своего кумира, за свою веру, за свою проигранную войну.

И они продолжают это до сих пор.

Тронный зал Хотхила был пуст. Патринар не любил, когда вокруг суетились придворные. Он предпочитал одиночество — оно помогало думать. А думать ему было о чём.

Старший сын, Патрир, на которого он когда-то возлагал надежды, недавно женился. Всего несколько месяцев назад он взял в жёны Нириэль — тёмную эльфийку из Кармнила, дочь богатого торговца грибами и шёлком. Союз, который ещё несколько лет назад казался немыслимым, теперь был заключён, и Патринар не мог не признать: это был мудрый шаг. Нириэль была умна, красива и, что важнее, искренне любила его сына. Она не искала власти, не плела интриг, не пыталась подмять под себя двор. Она просто была рядом. Она поддерживала. Она помогала.

Патрир изменился после женитьбы. Он стал мягче. Спокойнее. Реже срывался на подчинённых, реже впадал в ярость, реже уходил в запои. Нириэль дала ему то, чего ему так не хватало — покой. И Патринар был благодарен ей за это.

Но тревога не отпускала стареющего короля.

Гражданская война стихла, но её причины не были устранены. Патри мёртв, но его идеи живы. Люди, разделявшие его ненависть к тёмным эльфам, всё ещё бродили по лесам, всё ещё собирались в тайные сходки, всё ещё точили ножи. Они ждали своего часа. Ждали нового лидера. Ждали, когда корона ослабнет, и тогда они нанесут удар.

Их было не много, но было достаточно. Достаточно, чтобы разжечь новый пожар. Достаточно, чтобы уничтожить всё, что с таким трудом восстанавливалось.

Патринар знал об этом. Он чувствовал это нутром, старым, уставшим, но всё ещё цепким нутром правителя, прошедшего не одну войну. Он пытался бороться. Укреплял границы. Усиливал патрули. Ужесточал наказания для тех, кто сеял рознь. Но этого было мало. Всегда было мало.

Головорезы Патри были как сорняки — вырвешь один, на его месте вырастают два. Они не боялись смерти. Они не боялись тюрьмы. Они боялись только одного — забвения. И пока о них говорили, пока их боялись, пока их ненавидели, они были живы.

«Семена взошли», — вспомнил Патринар слова умирающего сына, переданные Диромом. — «Рано или поздно они взойдут».

Они взошли. И теперь, два года спустя после формального окончания войны, королевство было похоже на больного, который только начал выздоравливать, но в любой момент мог сорваться обратно в пропасть.

А вот орденов — и Лесного, и Тёмного — больше не существовало.

Лесной Орден пал первым. Его уничтожил Владыка Вальк'ар — бывший ученик мастера Некера, поддавшийся тьме и ставший орудием Абсолютной Стихии. Он вошёл в цитадель, убил всех, кто пытался ему противостоять, и забрал реликвию — Слиток, который, как позже выяснилось, был частью Святой Брони, той самой, что собирали искатели приключений где-то на севере. От некогда великого ордена, объединявшего магов зелёной стихии, не осталось ничего. Только руины, пепел и память.

Тёмный Орден пал позже. Его глава, Диром, сам распустил его, когда понял, что время старых структур прошло. Он не хотел, чтобы его последователи погибали в бессмысленной войне с короной. Он собрал их, объяснил ситуацию, приказал уйти в тень — и остался один. Один в пустой крепости, где когда-то кипела жизнь. Он запер ворота, поджёг здание и ушёл, бросив ключ в ближайшую расщелину.

Так закончилась эпоха двух великих орденов, веками определявших жизнь Элфтенхолда.

Так началась эпоха, в которой никому не было дела до былого величия.

Народ учился жить заново.

Это было трудно. Очень трудно. Люди, привыкшие к тому, что за них всё решают маги из Лесного Ордена или стражи из Тёмного, вдруг остались одни. Никто не защищал их от разбойников. Никто не исцелял их магией. Никто не следил за порядком. Всё приходилось делать самим.

В одних местах это получилось. В других — нет.

Бывшие солдаты, оставшиеся без работы, сбивались в банды и грабили тех, кто слабее. Бывшие маги, лишённые поддержки орденов, уходили в глухие леса, чтобы жить отшельниками, или продавали свои услуги тем, кто мог заплатить. Бывшие чиновники, привыкшие к бюрократической рутине, не знали, как управлять городами без привычных структур, и часто ошибались.

Но жизнь продолжалась.

Крестьяне возделывали поля. Ремесленники открывали мастерские. Торговцы торговали. Дети рождались, взрослели, умирали. Всё шло своим чередом, как шло всегда. Только теперь никто не знал, что будет завтра.

И это, наверное, было самым страшным.

Где-то на побережье Элфтенхолда, в небольшом портовом городе Ихт, стоял замок. Он был высечен в скале, нависавшей над гаванью, и служил резиденцией тана — правителя города. Здания здесь были приземистыми, сложенными из тёмного камня, с узкими окнами и покатыми крышами. Улицы — извилистыми, мощёными булыжником. Пахло морем, рыбой и свободой — той особой свободой, которая бывает только в портовых городах, куда приходят корабли со всего мира.

Здесь, в этом замке, жил и служил местному тану, эльф, которому предстояло сыграть ключевую роль в грядущих событиях.

Его звали Диром.

И его история только начиналась.

Высоко в горах, там, где снег не таял даже летом, стояла старая крепость. Когда-то она принадлежала Тёмному Ордену, но теперь была пуста и заброшена. Ветер завывал в её разбитых окнах, снег заносил двор, время стирало со стен барельефы, напоминавшие о былом величии.

Никто не приходил сюда. Никто не жил здесь. Только изредка забредали путники, сбившиеся с дороги, да звери, искавшие укрытие от непогоды.

Но сегодня здесь был он.

Высокая фигура в чёрном плаще стояла на башне, глядя на заснеженные вершины. Ветер трепал её волосы — седые, хотя их обладатель ещё не был стар. На поясе висел меч — простой, но с рукоятью, украшенной фиолетовым кристаллом в форме ромба. Тот самый меч, которым был убит Патри Экри. Тот самый, который когда-то принадлежал Тёмному Ордену.

Диром вернулся.

Он не знал зачем. Может быть, проститься с прошлым. Может быть, найти ответы на вопросы, которые мучили его последние два года. А может быть, просто почувствовать себя живым.

Он стоял на башне, и ветер выл вокруг него, и снег кружился в воздухе, и где-то внизу, в долине, мерцали огни деревень. Жизнь продолжалась. Жизнь, которую он помог защитить. Жизнь, которую он помог спасти.

«Семена взошли», — вспомнил он слова Патри. — «Рано или поздно они взойдут».

Они взошли. И теперь Диром должен был сделать всё, чтобы они не проросли.

Война закончилась. Но мир ещё не наступил.

И его история только начиналась.

Глава 1: Ночной дождь

Ихт спал.

Город, который днём шумел тысячами голосов — криками грузчиков в порту, перебранками торговцев на рынке, стуком молотов в кузницах и звоном колоколов на башне ратуши, — ночью превращался в лабиринт теней и мокрого камня. Огни в окнах гасли один за другим, уступая место темноте, которую разгоняли лишь редкие масляные фонари на перекрёстках. Их жёлтое, дрожащее пламя боролось с тьмой и проигрывало. Дождь, хлеставший уже третий час подряд, делал мостовую скользкой, как лёд, и превращал каждый фонарь в расплывчатое, мерцающее пятно.

Диром шёл по городу, и вода струилась по его плащу, как по скале, с которой недавно сошёл ледник. Капюшон, натянутый до самых бровей, не спасал — дождь находил щели, затекал за воротник, холодил шею, стекал по спине. Плащ, добротная вещь из плотной шерсти, намок насквозь и теперь тяжело облегал плечи, прибавляя к усталости ещё и лишний груз. Но Диром не обращал на это внимания. Он привык к непогоде. Он привык к холоду. Он привык к тому, что стихия не щадит никого, и единственное, что можно ей противопоставить, — это идти вперёд.

Шаги его были неторопливыми, размеренными. Не потому, что он боялся поскользнуться на мокрых булыжниках — ноги сами находили опору там, где другой непременно оступился бы. Просто он не любил спешить. Спешка рождает ошибки. Ошибки рождают смерть. А Диром, при всей своей внешней безмятежности, слишком хорошо знал цену и тем, и другим.

Улицы Ихта в эту пору были пусты. Прохожие попрятались по домам, и даже самые отчаянные пьяницы, обычно шатающиеся до утра по тавернам, предпочли остаться под крышей. Лишь изредка из переулка доносился чей-то приглушённый кашель или лай собаки, и эти звуки, размытые шумом дождя, казались призрачными, ненастоящими, будто город вымер и лишь ветер гулял по его жилам.

Диром шёл, и его сапоги глухо стучали по камню. Вода, сбегавшая с крыш по водосточным трубам, бурлила в канавах, и он перешагивал через них, не глядя, — старый воинский рефлекс, позволявший сохранять ритм движения, не отвлекаясь на мелочи. Редкие фонари отбрасывали его тень то вперёд, то назад, то в стороны, и она, искажённая дождём и светом, скользила по стенам домов, как призрак, сопровождающий живого.

Город был тёмным. Не той темнотой, что бывает в безлунную ночь в чистом поле, когда не видно собственной руки, а особой, эльфийской темнотой — глубокой, бархатистой, почти осязаемой. Тёмные эльфы, основавшие Ихт много веков назад, строили его для себя. Их глаза видели в сумерках лучше, чем днём, и поэтому уличного освещения здесь было ровно столько, чтобы случайный прохожий не свалился в канаву. Для остальных же — для чужаков, для гостей, для тех, кто не родился под этим вечно хмурым небом, — ночной Ихт был лабиринтом, в котором легко заблудиться.

Диром не был чужаком. Он родился и вырос в Тёмных землях, хотя последние годы провёл вдали от дома. Его глаза, привыкшие к полумраку подземелий и залов Тёмного Ордена, легко различали очертания зданий, изгибы улиц, ступени лестниц. Он видел трещины в камне, которые днём заметил бы разве что самый внимательный наблюдатель. Он слышал скрип ставней на втором этаже таверны, которую только что миновал. Он чувствовал запах дыма из трубы пекарни, где уже начинали месить тесто для утреннего хлеба.

Город жил. Даже в этот поздний час, даже под этим ливнем, он жил своей, особой, подспудной жизнью. И Диром был частью этой жизни — не самой заметной, но необходимой, как шестерёнка в сложном механизме.

Он шёл уже около получаса, когда перед ним, наконец, показался замок.

Замок тана Ихта возвышался на скале, нависавшей над гаванью. В дневном свете он казался мрачным, но величественным — чёрные базальтовые стены, узкие бойницы вместо окон, массивные ворота, украшенные гербом города. Ночью, в дождь, он выглядел иначе. Он был похож на спящего зверя — огромного, древнего, опасного. Влажные стены блестели, как шкура, огни в редких окнах напоминали глаза, а тени, плясавшие на зубцах башен, — сбившееся дыхание.

У ворот его встретила стража. Двое тёмных эльфов в лёгких, но прочных доспехах, с длинными копьями в руках. Их лица, скрытые глубокими капюшонами, были непроницаемы, но Диром заметил, как они напряглись, когда он приблизился. Не потому, что боялись — просто узнали.

— Мастер Диром, — один из них коротко склонил голову. — Тан ждёт вас.

Диром кивнул в ответ и шагнул под арку ворот.

Внутри было темнее, чем снаружи. Коридоры замка, вырубленные в толще скалы, не знали дневного света. Факелы, горевшие в бронзовых бра через каждые несколько шагов, давали больше дыма, чем света, и воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом старого камня, сырости и… времени. Да, именно времени. Оно, казалось, застыло в этих стенах, осело на них слоем невидимой пыли, и каждый, кто входил сюда, чувствовал себя чуть старше, чуть уставшее, чем был на самом деле.

Диром поднимался по лестнице. Ступени, широкие и пологие на нижних этажах, становились всё круче и уже по мере приближения к кабинету тана. Это было сделано намеренно — чтобы тот, кто поднимается с недобрыми намерениями, устал раньше, чем достигнет цели. Хитрость, достойная тёмных эльфов. Диром усмехнулся про себя: он бывал здесь так часто, что ноги сами знали, куда ступать.

Лестница вывела его в длинный коридор, в конце которого виднелась массивная дверь из морёного дуба, окованная железом. За ней был кабинет тана. Диром остановился на мгновение, перевёл дыхание — не потому, что запыхался, а чтобы собраться с мыслями. Потом толкнул дверь и вошёл.

Кабинет был просторным, но не роскошным. Тёмные эльфы не любили излишеств — по крайней мере, те из них, кто действительно обладал властью. Стены, сложенные из того же чёрного базальта, что и весь замок, были почти голыми. Лишь несколько карт висело на них — старых, выцветших, с пометками, сделанными разными руками в разное время. Узкое стрельчатое окно, выходившее на гавань, было закрыто ставнями, и единственным источником света служили магические кристаллы, вделанные в потолок. Их холодное, голубоватое сияние придавало лицам присутствующих неестественный, почти потусторонний оттенок.

В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, заваленный свитками, книгами и письмами. За столом, в высоком кресле с резной спинкой, сидел тан Ихта.

Эльф, сидевший напротив, был старше Дирома. Ненамного — лет на тридцать, может быть, на сорок, но для эльфов, чья жизнь длилась веками, эта разница была почти незаметна. Его лицо, худое, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами, хранило следы былой красоты. Длинные тёмные волосы, тронутые сединой на висках, были забраны в низкий хвост. Одежда — простой тёмный камзол без украшений, лишь на груди поблёскивала серебряная брошь с гербом Ихта. В руках он держал раскрытый свиток, но, когда Диром вошёл, отложил его в сторону.

— Диром, — произнёс он, и голос его, низкий и спокойный, разнёсся под сводами кабинета. — Садись.

Диром не стал садиться. Он подошёл к столу, остановился напротив тана и, сняв капюшон, позволил воде, скопившейся на плаще, стечь на каменный пол. Тан не обратил на это внимания — он привык.

— У меня для вас очередная просьба, — сказал тан, и в его голосе прозвучала та особенная, усталая нота, которая появляется, когда просишь о помощи не в первый и не в последний раз.

— Слушаю, — ответил Диром.

— Всё практически как обычно.

— Практически? — Диром приподнял бровь. Это слово, сказанное таном, могло означать что угодно — от мелкой неприятности до катастрофы.

— Да, — тан кивнул, и его лицо стало чуть напряжённее. — На окраине города стали замечать экстремистов под гербом Патри Экри.

Диром молчал. Он ждал продолжения. Тан знал его манеру — не перебивать, давать высказаться до конца. Это было одним из немногих качеств, которые он ценил в своём… в своём ком, впрочем, неважно.

— Вроде всё как обычно, — продолжил тан. — Мелкие стычки, пьяные драки, разбитые окна. Но есть одно но.

— Какое?

— Подвох в том, что эта группировка крупнее обычных. И действуют они более слаженно и чётко, будто у них есть какая-то цель. Не просто грабёж, не просто хулиганство — что-то большее. Мои люди докладывают, что они собираются на сходки, распределяют роли, ведут разведку. Это уже не шайка отморозков — это организация.

— Ясно, — произнёс Диром, и в его голосе не было ни удивления, ни страха. Только констатация факта.

— Мастер Диром, — тан подался вперёд, и его глаза, тёмные, почти чёрные, встретились с глазами Дирома. — Как обычно, лишь на вас я могу положиться. Мои люди — хорошие солдаты, но они не умеют работать в тенях. Они не знают, как вытаскивать информацию из тех, кто не хочет говорить. Они не умеют незаметно проникать туда, куда им не положено. А вы умеете.

— Цена? — спросил Диром. Он не торговался — он просто уточнял условия.

— Вдвое больше обычного.

Диром кивнул. Сумма была щедрой. Даже очень щедрой. Тан Ихта не скупился, когда дело касалось безопасности города. И Диром, при всей своей внешней отстранённости, ценил это.

— Отлично, — сказал он. — Займусь сейчас же.

— Удачи вам, — произнёс тан, когда Диром уже повернулся к двери. — И будьте осторожны. Эти… они не похожи на тех, с кем вы имели дело раньше.