Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

«Никто не знает, — подумала она, и уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке. — Никто не знает, что под этим платьем бьётся сердце убийцы. Никто не знает, что эта диадема — плата за смерть. Никто не знает, что сегодня я стану королевой, а завтра — возможно, вдовой».

Она поправила складки платья, проверила, на месте ли маленький потайной карман — тот самый, где ещё недавно лежал флакон с «Лунной слезой». Карман был пуст. Яд ушёл в чай старого короля. Но память о нём осталась.

«Скоро, — подумала она, глядя в свои глаза, которые в свете свечей казались алыми, как кровь. — Скоро всё кончится».

Главный собор Хотхила находился в самом сердце города, на площади, вымощенной белым камнем, который за столетия отполировался тысячами ног до зеркального блеска. Площадь была огромной — на ней могли разместиться несколько тысяч человек, и сегодня она была заполнена до краёв. Горожане — простые эльфы, ремесленники, торговцы, рыбаки, прачки — стояли плечом к плечу, прижавшись друг к другу, и смотрели на собор. Они пришли не потому, что их пригласили — приглашали только избранных, — а потому, что хотели видеть. Видеть нового короля. Видеть его жену. Видеть момент, который изменит их жизнь.

Сам собор был древним — его стены помнили ещё короля Эл'тарина, правившего семьсот пятьдесят лет назад. Выстроенный из белого камня, привезённого из каменоломен далёкого Нордленда, он возвышался над городом, как белый великан. Витражные окна, изображавшие сцены из эльфийской истории — прибытие первых поселенцев на остров Родера, битву с драконами, основание Хотхила, — сияли всеми цветами радуги. Шпили, украшенные золотыми звёздами, устремлялись к небу, и на каждом из них развевались флаги с гербом дома Экри — олений рог, обвитый плющом. Над главным входом, на массивном фронтоне, была высечена та же эмблема, и она, казалось, смотрела на толпу сверху вниз, как немой свидетель веков.

Внутри собора царил полумрак, разгоняемый тысячами свечей. Они горели повсюду — на алтаре, на подоконниках, в специальных канделябрах, расставленных вдоль стен. Их жёлтое, дрожащее пламя отражалось в золотых окладах икон, в полированных каменных плитах пола, в глазах сотен зрителей, заполнивших скамьи. Пахло ладаном — густым, сладковатым, почти осязаемым, — воском и древностью. Где-то на хорах пел хор — негромко, почти неслышно, и их голоса, чистые и высокие, сплетались с тишиной, создавая ощущение нереальности.

В первых рядах, на скамьях, обитых красным бархатом, сидели высшие сановники королевства. Советники в строгих чёрных мантиях с золотыми цепями на шеях. Генералы в парадных мундирах, увешанных орденами и медалями. Главы гильдий — купеческой, ткацкой, оружейной, строительной — в дорогих, но безвкусных камзолах, расшитых золотом и серебром. Жёны аристократов в платьях, которые они шили специально для этого дня, — шёлк, бархат, парча, кружева. Все они смотрели вперёд, на алтарь, где уже ждал Патрир.

Нириэль стояла у входа, ожидая своего выхода. Она дышала ровно. Ни глубже, ни чаще, чем обычно. Она не волновалась. Она не боялась. Она была готова.

Орган заиграл — торжественно, величаво, и этот звук, низкий и мощный, разнёсся под сводами, заставляя стены дрожать. Толпа замерла. Тысячи глаз устремились к входу.

Нириэль сделала первый шаг.

Она шла по центральному нефу, и её шлейф — длинный, тяжёлый — несли за ней три пажа. Она шла медленно, с достоинством, как и подобает будущей королеве. Её взгляд был устремлён вперёд, на алтарь, где стоял Патрир, но периферийным зрением она видела лица. Лица тех, кто смотрел на неё. Восхищение, зависть, уважение, страх — всё это было в их глазах.

«Смотрите, — думала она, делая шаг за шагом. — Смотрите на ту, кого вы никогда не поймёте. Смотрите на ту, кто скоро будет править вами. Смотрите на ту, кто уже правит».

В первом ряду, среди высших сановников, она увидела Сандора. Он стоял, прислонившись к колонне, и его лицо — обычно такое дурашливое, насмешливое, с вечной улыбкой на губах — сегодня было серьёзным. Даже торжественным. Он был одет в шутовской наряд — камзол из золотистой парчи, расшитый бубенцами, колпак с ослиными ушами, туфли с загнутыми носами, — но в его глазах не было веселья.

Их взгляды встретились.

Это было короткое мгновение — не дольше удара сердца, — но в нём было всё. И общая тайна, и общая победа, и общее ожидание. Нириэль почувствовала, как внутри неё разливается тепло — не любовь, нет, что-то другое. Понимание. Связь. Знание того, что они сделали это вместе.

«Мы сделали это, — подумала она, продолжая свой путь к алтарю. — Старый король мёртв. Я стала королевой. Осталось совсем немного».

Сандор чуть заметно кивнул — движение, которое никто, кроме неё, не заметил. И Нириэль, улыбнувшись — той самой, тёплой, почти материнской улыбкой, которую она отрепетировала перед зеркалом, — продолжила путь.

Церемония была долгой.

Верховный жрец — старый эльф с длинной седой бородой и глазами, которые видели семь королей, — читал молитвы на древнем языке, которого никто из присутствующих не понимал, но который все чувствовали сердцем. Его голос, низкий и певучий, разносился под сводами, и казалось, что сами камни внимают ему.

Патрир преклонил колено перед алтарём. Его доспехи, белое золото и рубины, сверкали в свете свечей, и он был похож на древнего героя, сошедшего с витража. Корона — массивная, золотая, украшенная рубинами и алмазами — лежала на бархатной подушке, которую держал один из советников. Верховный жрец взял её, поднял над головой Патрира, и все замерли.

— Во имя богов — и высших, и низших, — во имя предков, во имя народа Элфтенхолда, — провозгласил жрец, и его голос загремел под сводами, как гром, — я возлагаю на твою голову венец власти. Да будет правление твоё мудрым, да будут решения твои справедливыми, да будет сердце твоё твёрдым, как этот металл, и чистым, как эти камни.

Корона опустилась на голову Патрира.

— Да здравствует король! — воскликнул жрец, и тысячи голосов подхватили:

— Да здравствует король!

Патрир поднялся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, — но в единственном глазу горел огонь. Он повернулся к Нириэль, взял её за руку.

— Теперь ты, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

Нириэль преклонила колено. Вторая корона — серебряная, с сапфирами — была легче, изящнее. Она опустилась на её голову, и верховный жрец произнёс те же слова, но с поправкой:

— Да будет правление твоё мудрым, да будут советы твои благоразумными, да будет сердце твоё добрым, как этот металл, и чистым, как эти камни. — Сказал жрец — Да здравствует королева! — воскликнул жрец, и толпа снова закричала:

— Да здравствует королева!

Нириэль поднялась. Она чувствовала тяжесть короны на своей голове — не физическую, нет, другую. Тяжесть власти. Тяжесть ответственности. Тяжесть лжи.

«Я сделала это, — подумала она, глядя в зал, где сотни глаз смотрели на неё с восхищением и надеждой. — Я стала королевой. Теперь осталось только стать правительницей».

Она повернулась к Патриру, и они обменялись клятвами — о верности, о защите, о процветании королевства. Нириэль произносила слова, и они звучали искренне, почти свято. Но в душе она смеялась.

«Верность? — думала она, глядя в единственный глаз Патрира, который сегодня, наконец, казался почти тёплым. — Ты не представляешь, насколько я тебе верна. Верна своей мечте. Верна своей ненависти. Верна Сандору».

Когда церемония закончилась, и они вышли из собора под крики толпы — «Да здравствует король и королева!», «Да хранят их боги!», «Да будет мир в Элфтенхолде!», — Нириэль почувствовала, как что-то внутри неё расслабилось. Первый этап был пройден. Она стала королевой. Теперь оставалось только ждать.

Похороны Патринара прошли на следующий день.

Они были тихими, почти незаметными на фоне вчерашнего торжества. Патрир, несмотря на свою нелюбовь к показной скорби, решил похоронить отца со всеми почестями — в кругу жителей замка и тех, кто служил королю верой и правдой. Никаких приглашённых со стороны. Никаких делегаций из других провинций. Только свои.

Тело Патринара, забальзамированное и облачённое в простые белые одежды, лежало в открытом гробу, стоявшем в часовне дворца. Гроб был дубовым, обитым серебром, и на крышке была высечена надпись на древнем языке: «Здесь покоится Патринар Экри, король Элфтенхолда, сын Эл'тартина, внук Мал'тариона. Да упокоят его боги в чертогах вечной охоты».

Всю ночь в часовне горели свечи — сотни, тысячи. Их свет, желтоватый и дрожащий, отражался в серебряных окладах икон, в полированном камне пола, в стеклянных глазах мёртвого короля, которые кто-то забыл закрыть. Священники читали заупокойные молитвы — монотонно, бесстрастно, и их голоса, низкие и печальные, разносились под сводами, как шёпот ветра в листве.

Нириэль не пришла на ночное бдение. Она сказала, что не в силах видеть свёкра мёртвым — слишком свежа рана, слишком тяжела потеря. На самом деле она просто не хотела тратить время на притворство. Ей нужно было готовиться к коронации — выбирать платье, репетировать походку, улыбаться зеркалу. Но она знала: если она не появится на похоронах, это вызовет вопросы. Поэтому утром, когда гроб вынесли во двор, она была там.

Она была в траурном платье — чёрном, без единого украшения, с длинным шлейфом и вуалью, закрывавшей лицо. Волосы были распущены — знак скорби. В руках она держала белую лилию — символ чистоты и печали. Её лицо, скрытое вуалью, было скорбным — по крайней мере, так казалось тем, кто смотрел на неё.

Патрир шёл впереди процессии. На нём был не парадный доспех, а простой тёмный камзол — знак траура. Его лицо, и без того суровое, было каменным. Он не плакал — он вообще редко плакал, — но в его единственном глазу читалась такая глубокая, такая древняя печаль, что даже самые чёрствые сердца сжимались.

За ним шли советники, генералы, главы гильдий — все те, кто ещё вчера кричал «Да здравствует король!», а сегодня скорбно опускал головы. За ними — слуги, стражники, работники замка. Замыкала процессию Нириэль — одна, как и подобает вдове, хотя она была не вдовой, а женой нового короля. Но сегодня она была скорбящей невесткой, и её одиночество в конце процессии было символом.

Гроб опустили в могилу под звуки заупокойного марша. Священник произнёс последние слова, и земля посыпалась на серебряную крышку — сначала горстями, потом лопатами. Патрир стоял неподвижно, глядя, как исчезает под землёй тело его отца.

— Прощай, отец, — тихо сказал он, и в его голосе, обычно таком твёрдом, дрогнула нота.

Никто не ответил. Только ветер гулял по двору, и где-то вдалеке звонили колокола — на этот раз не празднично, а погребально. Их звон, низкий и протяжный, разносился над Хотхилом, и люди, слышавшие его, крестились и шептали молитвы.

Нириэль стояла в стороне, глядя, как могилу засыпают землёй. Вуаль скрывала её лицо, но под ней была улыбка. Не широкая, нет — едва заметная, только уголками губ. Победы. Облегчения. Торжества.

«Прощай, старый дурак, — подумала она. — Ты был хорошим королём. Но ты встал на моём пути. И теперь ты там, где тебе место — в земле».

Она подошла к Патриру, взяла его за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на то, что день был тёплым.

— Ты как? — спросила она, и её голос был мягким, почти нежным — голосом любящей жены, которая переживает за мужа.

— Нормально, — ответил Патрир, и в его голосе не было эмоций. — Просто... устал.

Они стояли так несколько минут, глядя на свежую могилу. Потом Патрир повернулся и пошёл прочь. Нириэль последовала за ним.

Вечером того же дня Патрир и Нириэль остались вдвоём в его новых покоях — тех самых, что раньше принадлежали Патринару.

Комната была огромной, с высокими сводчатыми потолками и стенами, обитыми тёмно-зелёным бархатом. Пол устилал толстый ковёр из шерсти горных баранов — мягкий, тёплый, почти невесомый под ногами. В камине потрескивали дрова, и их жёлтое, живое пламя отбрасывало на стены пляшущие тени. Окна, выходившие на запад, были распахнуты, и в комнату вливался прохладный вечерний воздух, пахнущий листвой и дождём.

Патрир сидел в кресле — том самом, где ещё недавно сидел его отец, — положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Его лицо было усталым — более усталым, чем когда-либо. Под единственным глазом залегли тени, губы сжались в тонкую линию. Он не разделся после похорон — всё ещё был в тёмном камзоле, и на рукаве виднелась земля, которой посыпали гроб.

Нириэль стояла у окна, глядя на закат. Небо, багровое и золотое, плавилось на горизонте, и казалось, что сам мир прощается с уходящим днём. Она чувствовала, как напряжение дня постепенно отпускает её, но не показывала этого. Её лицо было скорбным — идеальная маска скорбящей невестки.

— Ты как? — спросила она, поворачиваясь к нему.

— Нормально, — ответил Патрир, не поднимая головы. — Просто... устал.

— Может, тебе отдохнуть? Я могу позвать слуг...

— Не надо, — он поднял голову, посмотрел на неё. Его единственный глаз, обычно такой холодный и пронизывающий, сейчас был пустым — безжизненным, как у статуи. — Я хочу побыть один. Сегодня... сегодня я хочу остаться в покоях отца.

— Один? — Нириэль изобразила удивление, хотя внутри ликовала.

— Один, — подтвердил он. — Мне нужно... подумать. Привыкнуть к мысли, что его больше нет.

Она кивнула, и на её лицо отразилось понимание — такое искреннее, такое тёплое, что Патрир, глядя на неё, почувствовал благодарность.

— Я буду в своих покоях, — сказала Нириэль. — Если я понадоблюсь...

— Ты не понадобишься, — перебил он, и в его голосе не было грубости — только усталость. — Иди. Отдыхай. Ты сегодня была... ты была рядом. Спасибо.

— Спасибо тебе, — она наклонилась, поцеловала его в лоб — легко, почти невесомо, — и вышла.

Дверь закрылась, и Нириэль осталась одна в коридоре.

Она подождала несколько секунд — достаточно, чтобы убедиться, что Патрир не выйдет следом, — и её лицо изменилось. Медленно, как тает снег под весенним солнцем, с него сошла маска скорби. Уголки губ поползли вверх, глаза зажглись торжеством. Она улыбнулась — той самой, хищной улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты истинного торжества.