Шелуха

Аннотация

Роман «Шелуха» рассказывает об одном дне (8 апреля 1981 года) советского обывателя – инженера Александра Лаэртовича Коридзе.

Это психологический роман – триллер. А также книга о любви, друзьях, важности прощения и семейных ценностях.

Перед читателем поочерёдно проходит вереница героев этого дня: Александр, Ирма, Анжела, Амиран, Ашот, Всеволод Орлов, таксист, следователь РОВД, пианист Давид, алкоголик Гигла и другие персонажи со своими проблемами.

Действие книги происходит в конкретный день – 8 апреля 1981 года. Вечером этого дня советская футбольная команда «Динамо» Тбилиси принимала на своём поле голландский клуб «Фейенорд» в полуфинале кубка обладателей кубков Европы.

Любовь, дружба, горе, радость, прощение, человеческие характеры. Можно ли прожить один день как целую жизнь?

Обращение автора к читателям

Уважаемый читатель, я хочу слегка забежать вперёд и кое-что разъяснить. Когда человек берёт в руки новую книгу, он решает стоит ли читать или нет. Я постараюсь облегчить принятие этого решения, ведь я сам не раз принимал подобные, и прекрасно понимаю, что тратить время на чтение имеет смысл только тогда, когда книга соответствует твоему мировозрению и литературному вкусу.

Начну с языка диалогов. Я намеренно писал диалоги персонажей именно так, как разговаривали между собой люди, там где разворачивалась эта история – в советском Тбилиси.

Вот пример – Клара рассказывая соседке о сыне говорит:

"Это Лёвик вырезал из журнала, – вмешалась Клара, – Я сначала не пускала чтобы на стенку вешал. Говорю ему, – Здесь кухня, не кинотеатр, – но Ашот заступился…"

Вот оно – "Я сначала не пускала, чтобы на стенку вешал".

Разумеется на литературном русском языке скажут так: – "Сначала я не позволяла Лёвику…".

Но многие персонажи книги, не являются образованными людьми и разговаривают на русском языке используя просторечные выражения, а иногда и коверкая русский язык, который для них не является родным. Именно так разговаривали, да и разговаривают в наши дни многие тбилисцы, бакинцы, ташкентцы, которые не имеют академического образования на русском языке. Это речь простых людей.

Поэтому для меня было принципиально важно, чтобы речь героев была настоящей и передавала истинную атмосферу города, в котором я вырос.

Кажется это так просто, но выяснилось, что нет. Одно из российских издательств, которому я отправил рукопись, проявило к ней интерес, но предложило внести ряд изменений , например, "выправить", как выразился редактор, диалоги, сделать их академичными. Не скажу, что "сразу гордо отверг" это условие. Напротив – я долго думал, колебался, ведь на кону стояла мечта любого писателя, быть опубликованным в хорошем издательстве.

Я решил ничего не менять и самому издать книгу в электронном формате. Так мне кажется будет правильнее.

Следующий момент, который надо прояснить это сюжетные особенности. В каждой главе за советской действительностью проглядываются контуры странствий Одиссея. Но при этом также имеются параллели с «Илиадой» в частности осада греками Трои, а также с «Божественной комедией» Данте.

Важно! Читатели слабо знакомые с гомеровскими «Одиссеей» и «Илиадой» ничего не теряют. Основная сюжетная советская линия самодостаточна и «второе дно» просто станет, для тех кто его разглядит, дополнительным призом и возможностью для размышлений.

Я приведу три примера:

1 Приход героя в кабинет начальника Гурама Полифемовича – это хрестоматийный эпизод в котором Одиссей попадает в пещеру циклопа Полифема. Действие, разговор, общая атмосфера главы – современные аналогии с гомеровским эпизодом. Одиссей напоил циклопа вином. Полифем в благодарность за вино пообещал Одиссею съесть его последним. Александр преподносит Гураму Полифемовичу подаренное Ашотом вино, и тот обещает уволить его с закрываемого проекта последним.

2 Первая глава, пребывание Александра в доме своего приятеля армянина Ашота, который служил прапорщиком в советском контингенте в Афганистане и недавно после ранения уволился из армии и вернулся в родной город, совпадает с пребыванием Одиссея в доме Эола и дальнейшим приключением. Эол вручает на прощание Одиссею мешок с ветрами, напутствуя не развязывать его раньше времени, чтобы ветры вырвавшись на свободу не сбили корабль Одиссея с верного пути. Спутники Одиссея ослушавшись его приказа открыли мешок, ветры вырвались на свободу, разогнали корабли, а корабль Одиссея пригнали обратно к острову Эола, но на этот раз Эол не принял Одиссея. Подобно тому эпизоду, Ашот на прошание вручает Александру сумку с домашним вином в подарок. По дороге домой Александр проходит мимо хлебопекарни, где работает их с Ашотом общий друг пекарь Амиран. В этот ранний час Амиран приглашает друга зайти на пару минут и уговаривает его, несмотря на все возражения, попробовать вино Ашота. Затем Александр слегка опьянев возвращается к Ашоту, но Ашот спешит на работу, отчитывает Александра (как Эол Одиссея) и к себе не приглашает, а требует чтобы он возвращался домой.

3 В середине дня Алик посещает больницу по поручению начальника Гурама Полифемовича. В больнице Алик задумался, заплутал и оказался в подвале, где повстречал загадочного санитара (проводника), хирурга с шевелюрой похожей на львиную гриву, заметил тень на стене похожую на волка. Это параллели с Божественной комедией Данте Алигьере («Земную жизнь пройдя до середины, я очутился в сумрачном лесу…).

Кроме того, в однодневном романе есть две вставные (шкатулочные) истории из прошлого. Одна из недавнего, а другая из далёкого 1921 года. Оба эпизода в нужное время переплетутся с событиями дня повествования.

Напоследок отмечу, что советская действительность показана с особой скрупулезностью и отличается вниманием к деталям вплоть до программы телепередач того самого дня. Перемещения персонажей по городу, равно как советские названия улиц и переулков, проверены и рассчитаны автором поминутно.

С уважением Григорий Лолишвили

ШЕЛУХА

Время это совокупность всех изменений. Автор

Пролог

Коллея оставленная трактором вдоль поля, плавной серой лентой огибала стену кукурузы. Конец лета выдался засушливым. Земля была сухая испрещённая узорами стальных гусениц, прошедшихся по ней ещё до засухи и отпечатавшихся так глубоко, что приходилось смотреть под ноги чтоб не споткнуться на затвердевших гранях тракторного следа там где он задевал обочину дороги.

Человек уверенно кроил шагами дорогу вдоль поля. Он внимательно поглядывал по сторонам с пытливым интересом городского жителя, примечая подзабытые им штрихи сельской жизни, навевавшие неожиданную лёгкую и приятно пощипывавшую грудь и живот ностальгию.

По дороге сновали юркие трясогузки. На пыльной обочине упрямо зеленели листья подорожника. Поодаль в жидкой траве беспорядочно рассыпались потемневшие от жары шарики белого клевера. Пчёлы не обнаружив в них нектара, разочарованно гудя взлетали с клевера, перелетали бело-жёлтые ромашки увитые так и льнущими к ним гибкими стеблями беззаботных луговых сорняков и опускались на синие цветы цикория.

За кукурузным полем рос лес, и лёгкий ветерок приносил оттуда тимбальный звон томящихся от любовной страсти цикад. Ландшафт кувыркался. Дорога вдруг игриво приподнималась дугой, как бровь на удивлённом лице, а поле спускалось от дороги к лесу, так что сверху можно было легко окинуть взглядом, сливающиеся в одну волнуемую ветром поверхность, верхушки рослых осанистых растений.

А когда спускалась дорога, человек шагая по ней вниз, словно проваливался, становился на голову ниже посевов. Тогда густое море маиса распадалось на отдельные фрагменты – пушистые плюмажи, которые неустойчиво покачивались на фоне синевы летнего неба, отвислые малахитовые листья, под которыми наискосок, словно их небрежно зажали под мышкой, виднелись спелые чубатые початки упруго налившиеся за лето солнечным светом. Зелёные одежки салатового оттенка бережно прикрывали нежные ряды белых с лёгкой желтизной зерен, в которые хотелось вонзить зубы и ощутить их хрупкий волнующий хлебно-молочный вкус.

Здесь в густой тени коротко пересвистывая перепархивала с места на место птичья мелюзга, хоронящаяся в кукурузе подальше от ястребиных и вороньих глаз. Земля жадно дышала набухшими изломами трещин. Они источали сладковато горький запах почвы смешанный с ароматами полевых цветов.

Вскоре рыжая кукуруза сменилась бледной низкорослой пшеницей. Человек не удержался, шагнул в поле, высматривая на ходу колос покрупнее, выбрал, сорвал и растёр его на ладони, отделяя зёрна от шелухи. Тут он остановился и сдув шелуху, плавно соскользнувшую с ладони, проводил её взглядом определяя направление ветра. Затем с живым любопытством рассмотрел зёрна, забросил их в рот и принялся жевать. При этом он поднял голову подставляя лицо солнцу, и закрыл глаза. Сырая пшеница была жёсткой и безвкусной, но он, словно извиняясь перед пшеничным полем за непрошенное вторжение, добросовестно дожевал её и проглотил. Отдав полю эту небольшую дань, он глубоко вздохнул, припомная куда дул ветер слизнувший с ладони шелуху, подался вбок, расставил ноги пошире, растегнул пуговицу на разрезе брюк и сделав то неотложное дело, ради которого собственно и зашёл в поле, неспешно вернулся на дорогу.

Послышался шум мотора. Приближаясь он растерял равномерность и рассыпался на отдельные звуки. Прорезалось утробное урчание мотора, перестук металла, выстрелы карбюратора, скрип кузова на выбоинах, ворчание покрышек жалующихся на неважные дорожные условия.

Грузовик, натужно пыхтя выполз из низины и пополз навстречу пешеходу. Небольшой, забрызганный серой грязью, серебрянно поблескивая на солнце ветровым стеклом он походил на навозного жука, который покачивая из стороны в сторону блестящим хитиновым панцирем валко по носорожьи переваливается на бегу по неровной земле.

На густо заляпанных глиной подножках по обе стороны от кабины, крепко держась за длинные крепления круглых зеркал заднего вида, чтобы не сорваться на перекатах и ямах, стояли мужчины с висящими за спиной двуствольными ружьями. В открытом кузове на досках установленных вдоль бортов сидели ещё несколько охотников.

Грузовик распугивая трясогузок, приблизился и с деревенской деликатностью остановился не доезжая до пешехода, чтобы не обдать его облаком густой пыли. Мотор облегчённо смолк и немедленно послышалось карканье пролетавших одна за другой пары ворон. Птичьи тени метнулись через дорогу и понеслись по кукурузе к лесу.

Водитель зевнул и внимательно посмотрел на пешехода определяя знакомы они или нет. Воспользовавшись остановкой, двое спрыгнули с подножек грузовика, чтобы размять ноги. Один из них, придерживая правой рукой двустволку, левой принялся хлопать себя по заправленным в солдатские кирзовые сапоги брюкам, сбивая с них серую пыль. Второй кашлянул, отвернулся в сторону чтобы сплюнуть, и пошёл вперёд, зорко оглядывая того, что шёл навстречу. Одну руку он держал на подсумке неполного патронташа, который перетягивал пояс. Наконец он признал:

«Ого! Лаэрт, ты ли это? Давно, давно не приезжал в родные края!», – он оглянулся на грузовик и хрипло крикнул сквозь оседающую пыль: – «Да это же Лаэрт! Сын Аркисия! Что? Не признали? Я тоже не сразу узнал. Здравствуй, дорогой, как поживаешь?», – Они с пешеходом пожали руки и обнялись».

Охотники стараясь бережно не задевать ружейными прикладами расшатанные борта, посыпались из кузова на землю. Все обступили Лаэрта, здороваясь с ним по очереди. Церемониал приветствия был по сельски степенным, лишённым городской эмоциональности, показушности, всего лишнего как ядра очищенных от скорлупы орехов.

–Здрав будь!»

–И вам здоровья, дядя Нестор!

–Давно не виделись.

–Сколько лет…

–Здравствуй, Ясон!

–Как супруга?

–Спасибо, спасибо!

–Как там вообще в городе?

–В городе? В городе суматоха, шум, да вечная спешка. На то он и город. Короче говоря, городская жизнь течёт как горная речка с перекатами, валунами, водоворотами.

–Надолго к нам?

–Посмотрим как примите. Шучу, шучу! Не обижайтесь.

–Погостить или как?

–А вы серьёзно охотитесь как погляжу, – сказал Лаэрт, – Эти у тебя с картечью, кажется?

Ясон кивнул: – Так и есть. Картечь. Понимаешь кабаны развелись, просто донимают уже. Днём прячутся в кукурузных полях. Ночами безобразничают. Один повадился до рассвета на огороды приводить своё стадо. Такая свинья! Всё истоптали. – Ясон с негодованием плюнул в пыль. – Извини! Терпение кончилось. Ну, а уже по дороге сюда, мы не удержались и в пшенице перепёлок постреляли. Хорошо, что патронов с мелкой дробью тоже прихватили, – Он открыл сумку показывая добычу.

–Ого, – присвистнул Лаэрт, – Богато настрелял. Да и жирные какие!

–Так они отъелись за лето. Осень. Самый сезон их добывать. Диких уток тех без смысла бить. Всё равно есть их невозможно, тиной пахнут, водорослями. Простое убийство. Просто жалко. А перепёлки в самый раз.

–И у меня столько же.

–Гляди, я ещё больше… – все принялись показывать свои сумки, хвалясь добычей, стараясь произвести впечатление на давно подавшегося в большой город земляка.

Самый старший Нестор, маленький старик мучаемый одышкой вынуждавшей его разговаривать медленно и часто делать паузы, смущаясь похвальбой односельчан, словно оправдываясь за всех, объяснил: – «Послезавтра свадьба. Такое вот дело. У Ясона. Помнишь Марию? Дочку Эвагри и Нателлы. Должен помнить. Вот мы и поможем. Дичь на стол и пойдёт.

–Ты как раз вовремя приехал, – с энтузиазмом сказал Лаэрту Ясон, которому было радостно вспомнить о приближающейся свадьбе, – Окажи нашим родителям и лично нам с Марией уважение, будь дорогим гостем.

–Спасибо, спасибо! Непременно. С огромным удовольствием.

–А то айда с нами! Прямо сейчас стрелять кабанов. Какой свадебный стол без хорошего шашлыка?! Ты поди сколько лет не охотился… Стрелять из ружья в городе не разучился? – Ясон добродушно усмехнулся.

–Я бы с удовольствием… Да только вот обут неподходяще. – Лаэрт посмотрел на носки городских суконных штиблет, густо покрытых дорожной пылью, и для наглядности поставил правую ногу на каблук, демонстрируя тонкую подошву. – Не совсем полевая обувка. Верно?

– Погоди. Если только за этим дело стало, чего проще. Сапоги у меня должны быть лишние в кабине, – подумав, сказал шофёр Тесо.

– И ружьё подберём. Патронов отсыпем. – подхватил Ясон, – Поехали с нами! А потом прямо ко мне! По стакану-другому вина всех приглашаю выпить в честь приезда Лаэрта. Как раз свадебное вино проверим. Каково оно на вкус. – он с удовольствием облизнул пересохшие губы и провёл ладонью по усам.

–Как же отказаться? – развёл руками Лаэрт. – И повод имеется! У нас с Лией сын родился. Александром назвали. Дома Аликом зовём. По домашнему. Я за тем ведь приехал, чтобы родительский дом осмотреть. Если где чего надо подправить, перекрыть. Не протекает ли крыша. Не побило ли ветром шифер. Инстументом у вас одолжусь? Я думаю Лию с сыном привезти сюда на чистый воздух на всю осень.

«О-о-о!» – послышалось со всех сторон. «Доброе дело, доброе! Что ж молчал до сих пор? С такой славной вести и начать следовало! Поздравляем! Пусть здоровым да счастливым вырастет!».

–С домом мы тебе ясное дело поможем. Подремонтируем. Всё сработаем на совесть, не переживай, брат. Даже не парься, выбрось из головы, – сказал Ясон. – А теперь поехали. Гляди… Вон за той сопкой тропа в кукурузе начинается свиньями вытоптанная. Приметил? Она напрямки ведёт через поле к самому лесу. Там болотце грязи, ещё от апрельских дождей осталось. И в прохладе эти окаянные свиньи днём дрыхнут.

Лаэрт с удовольствием окинул взглядом поля и вдохнул полной грудью прохладный воздух. На душе стало легко и приятно.

«Какой день! Будем жить вечно!» – счастливо подумал он…

Среда 8 апреля 1981 года

Тбилиси, Грузия, Советский Союз

ГЛАВА 1

Ветер словно спохватившись, что упустил всю ночь, задул перед самым рассветом, когда в посветлевшем небе над садом померк и начал таять бивень растущей Луны. Яблоня с серебристым стволом проступила в быстро синеющей темноте и сонно потягиваясь зашелестела листьями. Под яблоней стояла шаткая аллюминиевая раскладушка. Прохладный воздух заскользил по лицу, бесцеремонно проникая под старое одеяло из верблюжьей шерсти с красно-белыми узорами. Стало зябко и неуютно. Это скомкало сон на самом важном месте и Алик не узнал, чем там всё закончилось. Он беспокойно пошевелился на своём ложе, и пружины уже не так туго, как много лет назад растягиваюшие выцветшее за годы и местами прохудившееся брезентовое полотно, надсадно заскрипели.

Утренняя прохлада холодила щёки. Перед тем как проснуться Алик вдохнул полной грудью, осознал что спит на свежем воздух и ещё в полусне широко этому улыбнулся. Последние секунды ночного забытия вдруг обильно заполнились щемящими душу образами.

Ему пригрезилось раннее детство. Он спит на балконе из резного дерева с которого ветры и дожди давно слизали потрескавшуюся скорлупу краски, открыв миру царапины оставленные сто лет назад рубанком неизвестного мастера. Кем был этот человек? Плотником? Столяром? Или просто работник на все руки, подрядившийся сработать балкон? Он давно прожил жизнь в которой грустил и прощал, праздновал и сомневался, радовался и уставал, выпивал и закусывал… И рубанок в его руках подчиняясь воле хозяина тоже жил своей жизнью. Когда с вечера нож рубанка был остро наточен, он снимал стружку ровно, повинуясь твёрдой руке мастера. А похмельным утром дрожал, оставлял царапины, срывался и скользил…

Душными июльскими ночами маленький Алик спал на раскладушке на длинном деревянном балконе. Общий балкон галереей протянулся над двором с неровным и разбитым асфальтом. После дождя асфальт тонул в глубоких лужах, в которых искажённо отражался весь дом со всеми его секретами.

Горбатый двор, склонные к необоснованному оптимизму взрослые, называли «итальянский дворик». Дом носил неровную бороду из виноградной лозы, и был опоясан длинным балконом куда вели деревянные лестничные пролёты. Ступени проседали под ногами и заходились в резавшим слух как бритва скрипучем кашле. От внешнего мира двор надёжно отделяла красная кирпичная стена с коваными узорчатыми воротами, напоминавшими Алику строй поставленных наконечниками кверху копий, следов сгинувшего на этом месте древнего войска.

Ветер всегда под утро прохладил щёки, обдувал лоб и виски, и проникал под такое в точности шерстяное одеяло. Приходилось сладко сжиматься в клубок и укутывать лицо, и от этого колючая шерсть даже сквозь хлопковый пододеяльник неприятно покалывала шею и щёки. Сейчас мама склонится над ним, шутливо произнесёт: – «Ну же, просыпайтесь, Александр Лаэртович», и открыв глаза он увидит её улыбку полную любви и заботы и на душе станет так сладко безмятежно, как бывает только в раннем детстве.

Всё ещё улыбаясь, Алик открыл глаза и щурясь разглядел над собой колеблющейся зелёный балдахин, который сначала расплывался в его сонном взгляде, но через мгновение обрёл резкость очертаний и превратился в молодые ещё не набравшие соков апрельские листья раскачиваемые ветром. Томящая ностальгическая нотка достигнув высшего предела резко оборвалась.

Прошлое и настоящее торопливо теснили друг друга и толкаясь локтями, занимали свои места, формируя: сегодня, вчера, позавчера, расставляя события как фигуры на шахматной доске, восстанавливая событийный ряд. Из ночного небытия вытекала река нового дня взрослой жизни, в которой не было ни детства, ни мамы, ни пододеяльника на верблюжьем одеяле, ни надежды на то, что всё это когда-нибудь повторится.

Сердце тоскливо сжалось. Алик чувствовал себя обманутым. Это наваждение заслонило всё остальное, и он не вспомнил, того, о чём должен был бы в это утро подумать прежде всего. Но уже через несколько секунд разочарование утратило остроту, притупилось как лезвие, по которому провели напильником, и сменилось по утреннему замедленным потоком сознания, словно новый день был прохладной речкой и требовалось тронуть её ногой перед тем как заставить себя окунуться.

«Ветер, листья, дерево… Голова ноет и в горле пересохло. И этот винный вкус застрявший так глубоко в глотке. Он же всё и объясняет. Пить хочется. Да где я вообще? Кажется сад Ашота. Ну да, вот же яблоня, вон стол. Ашотовский дом, крышу давно надо перекрыть. Уфф, прохладно. Хорошо что спал в носках. Кстати почему я спал в носках? И в брюках, ты смотри… И в рубашке. Провёл ночь не дома, даже Ирме не позвонил. Ирма… Пустота в сердце. Нет, пониже в животе. Отчего тревога ощущается животом? Вон как оно всё обернулось. Щемит, ноет, зажимает, рвёт, режет, болит, свербит… Всё сразу, всё вместе. Не по себе…».

Вспомнив вечер и всё что ему предшествовало, Алик так резко отбросил одеяло которое скукожилось своими узорами в недовольную гримассу, словно верил, что вместе со старым одеялом отбросит от себя свои беды. Он сел и зашарил ногами в носках по сырой траве разыскивая туфли. Душила глухая тоска от неясных мыслей, от предчуствия чего-то уходящего, очень важного, без чего теперь ему непонятно как жить. Кроме того, он испытывал ощущение, что не помнит ещё чего то, пусть не такого важного, но долгожданного. Не хватало какой то забытой крупинки радости, чайной ложечки мёда, чтобы сдобрить это утро кисловатое как недопитое вино простоявшее всю ночь в стакане на столе.

Алик вяло копошился ногами под терявшей терпение ноющей раскладушкой. Сначала он нащупал один ботинок, затем другой. Потом долго изощрялся, терзая раскладушку, силился, вытягивал стопы и так, и эдак пытаясь подцепить свою обувь, но только затолкал её ещё глубже так, что всё равно пришлось опуститься на колени и запустить под раскладушку руку.

Наконец он обулся и посетил деревянный гостевой нужник. После этого, осторожно, чтобы не наступать на сладко спящие клубничные грядки окутанные едва заметным низким туманцем испарений от сырой земли, пересёк огород и направился к калитке. Навстречу ему от забора метнулась собака Ашота овчарка Марго. Алик был в этом доме своим человеком и она подскочила весело виляя хвостом. Наклонившись на ходу он быстро погладил её, почесал за ушами, и зашагал вдоль стены дома усеянной бесформенными пятнами свежей штукатурки.

«Не послушал меня Ашот! Надо было смоченной в воде жёсткой губкой растирать сразу как только штукатурка чуть подсохла. Тогда бы свежий цвет слился со старым и пятен не осталось», – машинально отметил Алик.

В открытом настежь окне первого этажа – окно находилось как раз на уровне головы взрослого человека, за дрожащей от лёгкого ветра прозрачной кружевной занавеской белел расчёсывающий длинные волосы женский силуэт.

«Лика, сестра Клары, – подумал Алик, – Она вчера гадала мне на кофейной гуще. Только вот не помню… Что нагадала?».

События вечера постепенно всплывали в памяти. Он отчётливо вспомнил, как выпив кофе, аккуратно перевернул маленькую чашечку. Кофейная гуща равномерно стекала по стенкам, оставляя на белом фарфоре узоры, в которых намётанный глаз уловит будущее. Алик поставил перевёрнутую чашку на блюдечко и передал Лике. – «Что же она нагадала? Не помню».

Обнажённая Лика стояла боком и не видела Алика. Её комбинация краснела на спинке кровати. Алик случайно увидел контур женской груди. Он смутился и почти сразу отвернулся, ускорил шаг, но миновав окно, лицом к лицу столкнулся с Кларой – женой Ашота. Сейчас эта встреча не сулила ничего хорошего.

Клара двумя руками несла окровавленный эмалированный тазик, в котором лежала только что зарезанная курица. Отделённая от туловища голова с полузакрытыми глазами ещё слабо шевелила клювом.

Почуяв запах крови Марго завертелась перед хозяйкой. Та прижав тазик к животу, двумя пальцами взяла куриную голову и бросила собаке. Марго поймала на лету, мотнула головой мгновенно с хрустом сглотнув угощение, и облизываясь преданно посмотрела на хозяйку.

«Ты, что это в окна заглядываешь? – подозрительно спросила Клара, – Эх! Совсем вы с Ашотом от рук отбились. Но он то хоть у себя дома выпивал, а ты… Уй ме! Жену не предупредил, заснул в саду, как босяк. Вроде культурный человек, малопьющий. А вчера, будто с цепи сорвался. Эх! Не накрыли бы тебя одеялом, простыл ночью. Ирма вся извелась. Я то ей вчера позвонила. Сказала, что ты у нас остался (Алик облегчённо вздохнул). Иди домой поскорей. Уж она тебе задаст! Ирма. И правильно сделает! Ашот проснётся и ему тоже мозги прочищу! И ему нагоняй будет! Среда сегодня, а не выходной. Была бы суббота, так сидите себе на здоровье! Отдыхайте. Мне разве чачи или угощения жалко! Если меру знать, как обычно, да пожалуйста. Кто хоть слово против скажет? А так что получается? Чистое безобразие. Середина недели, обоим на работу выходить. Ну как не стыдно?