Поезія (1837 – 1847)
- -
- 100%
- +
УТОПЛЕНА
Вітер в гаї не гуляє — Вночі спочиває, Прокинеться ― тихесенько В осоки питає: «Хто се, хто се по сім боці Чеше косу? Хто се?… Хто се, хто се по тім боці Рве на собі коси?… Хто се, хто се?» ― тихесенько Спитає-повіє, Та й задріма, поки неба Край зачервоніє. «Хто се, хто се?» ― спитаєте, Цікаві дівчата. Ото дочка по сім боці, По тім боці ― мати. Давно колись те діялось У нас на Вкраїні. Серед села вдова жила У новій хатині, Білолиця, кароока І станом висока, У жупані; кругом пані, І спереду, й збоку. І молода, нівроку їй, А за молодою, А надто ще за вдовою, Козаки ордою Так і ходять. І за нею Козаки ходили, Поки вдова без сорома Дочку породила. Породила, та й байдуже; Людям годувати В чужім селі покинула: Отака-то мати!… Постривайте, що ще буде! Годували люде Малу дочку, а вдовиця В неділю і в будень З жонатими, з парубками Пила та гуляла, Поки лихо не спіткало, Поки не та стала; Незчулася, як минули Літа молодії… Лихо, лихо! Мати в’яне, Дочка червоніє, Виростає… Та й виросла Ганна кароока, Як тополя серед поля, Гнучка та висока. «Я Ганнусі не боюся!» — Співає матуся; А козаки, як хміль отой, В’ються круг Ганнусі. А надто той рибалонька, Жвавий, кучерявий, Мліє, в’яне, як зостріне Ганнусю чорняву. Побачила стара мати, Сказилася люта: «Чи бач, погань розхристана, Байстря необуте! Ти вже виросла, дівуєш, З хлопцями гуляєш… Постривай же, ось я тобі!… Мене зневажаєш? Ні, голубко!» І од злості Зубами скрегоче. Отака-то бува мати!… Де ж серце жіноче? Серце матері?… Ох, лихо, Лишенько, дівчата! Мати стан гнучкий, високий, А серця не мати. Ізогнеться стан високий, Брови полиняють, І незчуєтесь; а люде Сміючись згадають Ваші літа молодії, Та й скажуть ― ледащо! Тяжко плакала Ганнуся І не знала, за що, За що мати згнущається, Лає, проклинає, Своє дитя без сорома Байстрям нарікає. Катувала, мордувала, Та не помагало: Як маківка на городі, Ганна розцвітала; Як калина при долині Вранці під росою, Так Ганнуся червоніла, Милася сльозою. «Заворожена!… Стривай же! — Шепче люта мати. — Треба трути роздобути, Треба йти шукати Стару відьму!» Найшла відьму, І трути достала, І трутою до схід сонця Дочку наповала. Не помогло… Кляне мати Той час і годину, Коли на світ породила Нелюбу дитину. «Душно мені; ходім, дочко, До ставка купатись». «Ходім, мамо». На березі Ганна роздяглася, Роздяглася, розкинулась На білій сорочці; Рибалонька кучерявий Мліє на тім боці… І я колись… Та цур йому! Сором ― не згадаю. Як дитина, калиною Себе забавляє, Гне стан гнучкий, розгинає, На сонечку гріє. Мати дивиться на неї, Од злості німіє; То жовтіє, то синіє; Розхристана, боса, З роту піна; мов скажена, Рве на собі коси. Кинулася до Ганнусі І в коси впилася. «Мамо! мамо! Що ти робиш?» Хвиля роздалася, Закипіла, застогнала — І обох покрила. Рибалонька кучерявий З усієї сили Кинувсь в воду; пливе, синю Хвилю роздирає, Пливе, пливе… От-от доплив! Пірнув, виринає — І утоплену Ганнусю На берег виносить, Із рук матері закляклих Вириває коси. «Серце моє! доле моя! Розкрий карі очі! Подивися, усміхнися! Не хочеш!… не хочеш!…» Плаче, пада коло неї, Розкрива, цілує Мертві очі. «Подивися!… Не чує, не чує!» Лежить собі на пісочку, Білі рученята Розкидала; а за нею Стара люта мати: Очі вивело із лоба Од страшної муки, Втеребила в пісок жовтий Старі сині руки. Довго плакав рибалонька: «Нема в мене роду, Нема долі на сім світі — Ходім жити в воду!» Підняв її, поціловав… Хвиля застогнала, Розкрилася, закрилася, І сліду не стало… З того часу ставок чистий Заріс осокою; Не купаються дівчата, Обходять горою; Як угледять, то хрестяться І зовуть заклятим… Сумно-сумно кругом його… А вночі, дівчата, Випливає з води мати, Сяде по тім боці; Страшна, синя, розхристана І в мокрій сорочці, Мовчки дивиться на сей бік, Рве на собі коси… А тим часом синя хвиля Ганнусю виносить. Голісінька, стрепенеться, Сяде на пісочку… І рибалка випливає, Несе на сорочку Баговиння зеленого; Поцілує в очі — Та і в воду: соромиться На гнучкий дівочий, На стан голий подивиться… І ніхто не знає Того дива, що твориться Серед ночі в гаї, Тілько вітер з осокою Шепче: «Хто се, хто се Сидить сумно над водою, Чеше довгі коси?»1842
СЛЕПАЯ
(Поэма) «Кого, рыдая, призову я Делить тоску, печаль мою, В чужом краю кому, тоскуя, Родную песню пропою? Угасну, бедный, я в неволе… Тоску мою, печаль мою О прежней воле, прежней доле Немым стенам передаю. О, если б стон моей печали И звук заржавленных цепей, Святые ветры, вы домчали На лоно родины моей И в мирной куще повторили, Где мой отец и мать моя Меня лелеяли, любили! А братья! Грешная семья, Иноплеменникам за злато От стад, елея и вина Родного продали вы брата, Как на заклание овна. О Боже, Боже Иудеи, Благий Творителю земли, Не наказуй родных злодеев, А мне смиренне пошли!» Такую песню тихо пела, Сердечной грусти предана, Слепая нищая; она У барского двора сидела У незатворенных ворот. Но из ворот никто не йдет, Никто не едет, опустели Хоромы барские давно, Широкий двор порос травою, Село забвенью предано С патриархальной простотою, С отцовской славою святою — Забыто все. Село молчит, Никто села не посетит, Не оживит его молвою. Как у кладбища, у ворот Сидит скорбящая слепая И псальму грустную поет. Она поет, а молодая Дочь несчастливицы моей Головкой смуглою прильнула К коленам матери своей, Тоски не ведая, заснула Сном непорочной простоты. В одежде грубой нищеты Она прекрасна; полдень ясный Моей Украины прекрасной Позолотил, любя, лелея, Свое прекрасное дитя. Ужели тщетно пролетят Дни упоения над нею И светлой радостью своею Ея тоски не усладят? Она прекрасна, мать ― калека, Кто будет ей руководить? Придет пора, пора любить, И злое сердце человека Ея любви не пощадит. … … невинным сном Оксана спит, а мать слепая, Уныло-тихо напевая, И каждый шорох сторожит. И если ветер, пролетая, Упавший лист пошевелит, Она немеет, и дрожит, И робко к сердцу прижимает Свое единое дитя, Свою единую отраду, Незрящей памятью следя Давно минувших дней усладу Печальной юности своей. Она изведала людей… И у забытой сей ограды Они ее не пощадят, Они готовы растерзать Ея дряхлеющие руки, Для их невнятен стон разлуки, Чужда им матери любовь. Они твердят ― закон таков: «Не должно в прахе пресмыкаться И подаянием питаться Прекрасной юной сироте; И мы ее оденем златом, Внесем в высокие палаты И поклонимся красоте, Раскроем мир иных видений, Иных страстей высокий мир, Потом… потом…» И ваш кумир, Богиня ваших поклонений, От фимиама упилась И закоптела от курений; А ваша мудрость отреклась От обещанья; горстью злата, Великодушно бросив ей, Затмили блеск ея очей, И вот она в грязи разврата, Во славу дряхлых ваших дней, Перед толпою черни пьяной Пьет кубок… И запивает сердца раны. Не вы виновны, но она! Вы дали все, что должно было Наложнице презренной дать. А сон девичий обновили, А возвратили ль благодать Ея невинных помышлений? Ея невинную любовь, И радость тихих упоений, И целомудренную кровь Вы обновили ль? Не могли! Но, чада грешные земли! Вы дали ль ей восторг объятий Родного, милого дитяти, Кому бы, бедная, она Себя в сей мир переливала И тайну жизни открывала, Сердечной грусти предана? Развратной, бедной вашей кровью Вы не могли ей повторить Восторги девственной любови, Ее пустили вы влачить Остаток дней в мирской пустыне; И о родном, едином сыне Ей не придется получить Отрадной весточки сдалека. Чужие дети напоят Ее в предсмертный час жестокий, И одинокий гроб с упреком Чужие дети понесут. Но если ей судьба судила, Чтобы родимая рука Очи уснувшие закрыла, Тесна ее тогда могила, Постеля вечная жестка! Ея малютка за позором Безмолвно по миру пойдет, И в светлый праздник у забора Яичко красное возьмет, И со слезами и укором Свою родную помянет. Осенний полдень, полдень ясный Родимой, милой той земли, Мои где годы расцвели, Где так напрасно, так несчастно В недоле бедной протекли; Осенний полдень, полдень ясный, Как друга юности, любя, Чужими звуками тебя Позволь приветствовать, прекрасный! Ты тот же тихий, так же милый, Не знаешь времени, а я… Не то я стал, что прежде было, И путь унылый бытия, И ноша тяжкая моя Меня ужасно изменили. Я тайну жизни разгадал, Раскрыл я сердце человека, И не страдаю, как страдал, И не люблю я: я ― калека! Я трепет сердца навсегда Оледенил в снегах чужбины, И только звуки Украины Его тревожат иногда, Как эхо памяти невинной. В их узнаю мою весну, Мои унылые досуги, И в их [я] таю, в их тону, И сердца тяжкие недуги, Как благодатною росой, Врачую ими, и молюся, И непритворною слезой С моей Украиной делюся. Но глухо все в родном раю! Я тщетно голос подаю, Мне эха нету из дубровы Моей козачки чернобровой. Там все уснуло. Пустота Растлила сердце человека, И я на смех покинут веком, Я ― одинокий сирота! Осенний полдень, догорая, Поля нагие освещал, И лист увядший, упадая, Уныло грустное шептал О здешней жизни человеку. Такой порой моя калека, Слепая нищая моя, И дочь красавица ея — Она спала, а мать сидела И тихо, грустно-тихо пела, Как пел Иосиф про свой род, Сидя в египетской темнице, А в поднебесьи вереницей С дубров украинской земли На юг летели журавли. Чему ж бы ей, как вольной птице, Туда, где лучше, не лететь И веселее не запеть? Какая тайна приковала К жилищу мрачной тишины? Своей сердечной глубины Она еще не открывала Ни даже дочери своей; Она лишь пела и грустила, Но звуки дочерних речей В ней радость тихую будили, Быть может, прежних светлых дней. Или ограда и тополи, Что грустно шепчут меж собой, Свидетели минувшей доли, Или дубовый пень сухой, Плющом увянувшим повитый, Как будто временем забытый, Ея свидетель? Все молчит! Она поет, она грустит И в глубине души рыдает, Как будто память отпевает О днях минувших, молодых, О прошлых радостях святых. И эти звуки выходили Из сердца бедного ея, И в этих звуках много было Ея земного бытия.Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.