Диплом для мымры, или Как продать бывшего

ГЛАВА 1. ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД

Больничный потолок был белым. Таким белым, что глазам становилось больно. Хотя глаза болели не от потолка.

Вероника моргнула. Потолок не исчез. Больничная палата — тоже.

Стены в бледно-салатовой плитке, кое-где треснувшей. Капельница с прозрачным раствором, мерно отсчитывающая капли. Тихий писк кардиомонитора где-то за изголовьем. Запах хлорки и лекарств — тот самый, больничный, который ни с чем не спутаешь.

Всё как в дешёвом сериале, который она в прошлой жизни даже смотреть бы не стала. Слишком банально. Слишком предсказуемо.

Только жизнь, как выяснилось, бывает гораздо банальнее любого сериала. И гораздо больнее.

— Очнулась, милая?

Голос прозвучал откуда-то слева. Вероника медленно, превозмогая боль в шее, повернула голову. На стуле у койки сидела медсестра — пухлая тётка лет пятидесяти, с усталыми, выцветшими глазами и прической «я сдаюсь». В руках она держала вязание — что-то неопределённо-серое, бесконечное.

— Повезло тебе, — медсестра вздохнула и отложила спицы. — Ушибы множественные, сотрясение мозга лёгкой степени, трещина в четвёртом ребре слева. Гематомы по всему телу. Но жить будешь.

«Повезло».

Вероника мысленно попробовала это слово на вкус. Оно оказалось горьким. С металлическим привкусом — как кровь из разбитой губы. С привкусом чужого дорогого одеколона и собственного унижения.

Повезло. Ну да. Просто праздник какой-то.

— Сколько я здесь? — голос прозвучал хрипло, незнакомо. Она прокашлялась и тут же пожалела об этом: рёбра отозвались тупой, глубинной болью.

— Третьи сутки. Вас без сознания привезли. Скорая, — медсестра помолчала, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Потом всё-таки решилась. — Муж твой тут был. В первый день. Порывался в палату.

Что-то внутри Вероники сжалось в ледяной комок.

— Мы охрану вызвали, не пустили, — медсестра поджала губы, и в этом движении читалась целая история. История женщины, которая за двадцать лет работы в травматологии навидалась таких «мужей» до чёртиков. — Кричал, что ты сама упала. Требовал, чтобы тебя выписали под его ответственность. Врач отказал.

«Сама упала».

Вероника медленно закрыла глаза.

Упала. Конечно. Прямо об его кулак. Десять раз подряд. Или пятнадцать? Она сбилась со счёта где-то на восьмом. А потом был пинок под рёбра — это когда она уже лежала на полу, свернувшись калачиком и пытаясь защитить голову. И его голос, срывающийся на фальцет: «Ты меня разозлила, дура! Сама виновата!»

Виновата. Разумеется. В том, что подала на развод. В том, что не захотела больше терпеть его пьяные загулы, его пренебрежение, его хамство. В том, что осмелилась напомнить ему, что у неё вообще-то красный диплом технического университета, а не справка об окончании курсов домохозяек. В том, что перестала быть удобной.

Восемь лет брака. Восемь лет она терпела, оправдывала, прощала. Ушла с работы, когда он сказал: «Зачем тебе эти чертежи, я и так хорошо зарабатываю». Перестала встречаться с подругами, которые ему не нравились. Научилась улыбаться на корпоративах его фирмы и делать вид, что ей интересно слушать пьяные байки его партнёров. Научилась не плакать, когда он в очередной раз забывал про годовщину. Научилась не замечать следы чужой помады.

Научилась быть тенью. Удобной, бессловесной, незаметной тенью.

А когда тень вдруг обрела голос и сказала: «Я ухожу» — он сорвался.

Потому что Стас Громов, владелец строительной фирмы «Громов и партнёры», уважаемый человек, спонсор детских спортивных соревнований, душа компании, — не мог пережить одного: что от него ушли. Его, такого распрекрасного, бросили. Как старую вещь, которую выставили за дверь.

И он решил доказать, кто в доме хозяин. Кулаками. Очень по-мужски. Очень достойно.

— Полиция? — спросила Вероника, не открывая глаз.

Медсестра промолчала. И это молчание было красноречивее любого ответа.

Ну да. Полиция. Участковый — его приятель по спортзалу. Начальник райотдела — его клиент, которому Стас строил дачу. Она для них — истеричка, которая довела хорошего мужика, а теперь пытается выставить его злодеем. Классика жанра, знакомая миллионам женщин по всей стране.

— Вам бы заявление написать, — тихо сказала медсестра. И тут же добавила, словно извиняясь за свою смелость: — Но это я так. Не моё дело.

— Спасибо, — Вероника открыла глаза. — Я подумаю.

Медсестра кивнула, взялась за своё вязание и замолчала.

А Вероника осталась наедине с белым потолком.

***

Если тебя били, ты знаешь это чувство. Чувство, когда собственное тело становится чужим. Когда каждое движение отдаётся болью, а кожа помнит каждое прикосновение — не любовное, не нежное, а жёсткое, злое, уничтожающее.

Она лежала и смотрела в потолок, и перед глазами прокручивалась картинка того вечера.

Она пришла забрать последние вещи. Документы, книги, мамину шкатулку. Думала — он будет на работе. Не учла, что его секретарша доложит.

Он ворвался в квартиру пьяный — хотя было всего три часа дня. Сразу с порога начал орать. Что она опозорила его перед друзьями. Что она неблагодарная тварь. Что он её «из грязи поднял» — и это было особенно смешно, учитывая, что на момент знакомства у него не было ничего, кроме подержанной иномарки, а у неё — диплом инженера-конструктора, хорошая должность в проектном бюро и квартира, оставленная бабушкой. Квартира, которую он потом уговорил продать, чтобы вложиться в его бизнес. «Мы же семья, у нас всё общее!»

Семья. Общее.

Когда бизнес пошёл в гору, общим стало только его имущество. А она оказалась никем. Приживалкой. «Ты кто без меня? Никто. Ноль без палочки».

И тогда, в тот вечер, она впервые за восемь лет не промолчала. Посмотрела ему в глаза и сказала: «Ты — пустое место, Стас. И всегда им был. Просто я слишком долго тебя приукрашивала».

Это было последнее, что она помнила до того, как первый удар пришёлся в лицо.

Дальше — темнота. Вспышки боли. Вкус крови. И его лицо — перекошенное, багровое, с выпученными от ярости глазами. Лицо человека, который понял, что его власть закончилась. И решил взять своё единственным доступным ему способом — силой.

Вероника глубоко вздохнула. Рёбра протестующе заныли.

Знаете, что самое смешное? В тот момент, лёжа на полу и принимая удар за ударом, она не плакала. Не умоляла. Не просила пощады.

Она считала.

Инженерный ум, чтоб его. Он и в критической ситуации работал как часы. Она считала удары — просто чтобы занять мозг, просто чтобы не сойти с ума от боли. На восьмом сбилась. На двенадцатом потеряла сознание.

А когда очнулась — здесь, на больничной койке — первая мысль была не «почему я», не «за что», не «как он мог».

Первая мысль была: «Больше никогда».

И это было не эмоциональное обещание, которое люди дают себе в минуту отчаяния, чтобы нарушить через неделю. Это был холодный, спокойный, инженерный расчёт. Уравнение с одним неизвестным. Она просто нашла решение.

Больше никогда ни один мужчина не поднимет на неё руку. Ни один мужик в мире. Вообще никто и никогда.

Потому что больше она не даст им такой возможности.

Не даст власти над собой. Не даст повода. Не даст шанса.

Ни пальцем. Ни словом. Ни взглядом.

Ни-о-дин.

Она лежала и думала об этом, и внутри что-то менялось. Что-то фундаментальное, глубинное. Как будто треснула и осыпалась старая, отжившая своё скорлупа, а под ней обнаружилось нечто новое. Холодное. Твёрдое. Стальное.

Та Вероника, которая восемь лет терпела, прощала и надеялась, — она умерла. Прямо там, на полу их бывшей квартиры, под градом ударов. Умерла и больше не воскреснет.

А новая Вероника — она будет другой.

— Вам бы поспать, — донёсся голос медсестры. — Организму нужен покой.

— Да, — тихо ответила Вероника. — Поспать.

Она закрыла глаза.

Сон пришёл не сразу. Сначала были мысли — липкие, тягучие, как болото. Что делать дальше? Возвращаться в пустую съёмную квартиру, куда она переехала после развода? Пытаться восстановиться на работе? Писать заявление в полицию, заранее зная, что его положат под сукно? Ждать, пока Стас снова появится на пороге, потому что такие, как он, не успокаиваются?

Нет. Хватит.

Она что-нибудь придумает. Она всегда умела придумывать. Инженерное мышление — это не только про мосты и механизмы. Это про умение найти выход из любой, самой безвыходной ситуации. Про способность просчитать варианты и выбрать оптимальный.

Темнота начала подступать от краёв сознания — мягкая, обволакивающая. Вероника проваливалась в неё, как в тёплую воду, и последней связной мыслью было: «Больше никогда. Ни один мужик. Никогда».

А потом темнота сомкнулась.

И началось что-то странное.

***

Ей снился шум. Гулкий, множащийся эхом, как в огромном пустом зале. И ещё запах — не больничной хлорки, а чего-то другого. Сырого, каменного. Запах подвала или погреба. Запах старого здания.

А потом к запаху добавился звук. Голоса.

— ...говорю тебе, не жилец она. Третий день лежит, только стонет иногда.

— Так может, лекаря?

— На какие шиши? Лорд денег на такое не выделяет. Скажет — сама виновата, нечего было в магическую лабораторию соваться без допуска.

— Так она ж убиралась там! Не знала, что нельзя трогать!

— Ну вот теперь знает.

Голоса звучали странно. Незнакомо. И слова какие-то... Вероника попыталась открыть глаза — и не смогла.

Паника подступила к горлу.

Что за чёрт? Почему она не может открыть глаза?

— Гляди, ресницы дрожат! — тот же голос, женский, резкий. — Оклемается, видать.

— Да уж лучше б не оклемалась. Ей же хуже будет, когда лорд узнает, что она в лаборатории натворила.

— А что она натворила-то? Ты видела?

— Там такое светопреставление было! Я как раз мимо шла с бельём. Вспышка — ярче дня! И её оттудова как вышвырнет! Вся в копоти, глаза закатила...

Вспышка? Лаборатория? Лорд?

Последние остатки сна слетели с Вероники, как шелуха. Она рывком открыла глаза — и уставилась в потолок.

Потолок был не белый. И не больничный.

Каменный. Серый. С потёками сырости в углу. С низко нависающей балкой, потемневшей от времени. И где-то там, наверху, трепетала паутина.

Вероника моргнула.

Потолок не изменился.

Она медленно, очень медленно (потому что тело всё ещё болело, но как-то иначе, незнакомой болью) повернула голову.

Она лежала в крошечной каморке без окон. Грубые каменные стены, деревянная дверь, обитая железными полосами. Узкая лежанка под ней — даже не кровать, а набитый соломой тюфяк, жёсткий и колючий. Единственный источник света — тусклый магический светильник на стене, который не горел, а именно что светился, ровным мертвенным светом.

И рядом с лежанкой стояли две женщины в длинных серых платьях и белых передниках. Горничные? Служанки?

Одна — та, что постарше — смотрела на неё с плохо скрываемой неприязнью. Вторая, помоложе, с любопытством и толикой жалости.

— Очнулась, — констатировала старшая. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь. — Ну, слава Триединому. Поднимайся, Ника. Хватит прохлаждаться. Работы полно.

Ника.

Они назвали её Никой.

Вероника открыла рот, чтобы сказать: «Вы ошиблись, я Вероника», — но голос не слушался. Горло пересохло, язык казался чужим.

Молодая служанка заметила её мучения и сунула в руки глиняную кружку с водой. Вода пахла тиной и была противно-тёплой, но Вероника выпила её залпом.

— Где я? — спросила она, когда голос наконец вернулся.

Старшая всплеснула руками:

— Где-где! У себя в каморке, где ж ещё! Ты головой-то не сильно ударилась, память не отшибло? Или прикидываешься, чтоб не работать?

— Марта, ну правда, может, ей ещё полежать? — робко вступилась молодая.

— Ага, разбежалась! — отрезала Марта. — У нас сегодня приём, гости будут к вечеру. Верхний этаж не убран, серебро не начищено, постели не перестелены. Мне некогда с ней нянчиться!

Вероника слушала этот поток — и понимала, что ничего не понимает.

Какой приём? Какое серебро? Почему эти женщины, которые явно находятся в здравом уме, разговаривают как актрисы исторического театра? И почему она, Вероника Громова, инженер-конструктор, двадцати девяти лет от роду, лежит на колючем соломенном тюфяке в каменной каморке без окон?

— Поднимайся, я сказала! — Марта шагнула к лежанке, явно намереваясь стащить её силой.

И тут Вероника увидела свои руки.

Это были не её руки.

То есть технически, конечно, руки — пять пальцев, ладонь, запястье. Но не её. Чужие. Тонкие, бледные, с загрубевшей от работы кожей, с обломанными ногтями и мозолями на ладонях. Никакого обручального кольца. Никакого знакомого шрамика на указательном пальце (подарок строгального станка на втором курсе).

Чужие руки.

Вероника медленно села — тело слушалось плохо, как будто его заново нужно было настраивать — и опустила взгляд вниз.

Чужие ноги. Чужая грубая рубаха. Чужое тело.

Паника, которая до этого копилась где-то на задворках сознания, рванула наружу.

Но Вероника была инженером. А инженер в критической ситуации не паникует — он собирает данные.

Факт первый: она находится в неизвестном месте, которое не похоже ни на одну из известных ей больниц.

Факт второй: окружающие называют её Никой и ведут себя так, будто знают её давно.

Факт третий: её тело изменилось. Кардинально.

Факт четвёртый: на стене висит светильник, который светится без огня и без проводов.

Из этих четырёх фактов следовал вывод — абсолютно безумный, но единственно возможный.

Она не в своём мире.

И она не в своём теле.

— Ника! — рявкнула Марта. — Оглохла? Я кому говорю!

И Вероника — нет, теперь уже, видимо, Ника — медленно встала.

Ноги держали плохо. Тело было слабым, словно после долгой болезни. Но она встала.

А потом выпрямилась — насколько позволял низкий каменный потолок — и посмотрела на Марту.

Взглядом, которым она когда-то смотрела на зарвавшихся подрядчиков, срывающих сроки сдачи объекта. Взглядом, от которого у практикантов дрожали коленки. Взглядом, которым она (в прошлой жизни) умела поставить на место кого угодно.

Марта осознала этот взгляд не сразу — а когда осознала, её брови поползли вверх.

— Ты чего это? — спросила она уже не так уверенно.

— Ничего, — голос прозвучал тихо, но с той особенной интонацией, которая не предполагает возражений. — Сейчас приду в себя и приступлю к работе.

Марта помолчала, явно сбитая с толку. Прежняя Ника никогда не отвечала так. Прежняя Ника вообще редко поднимала глаза от пола.

— Ну... ну смотри, — пробормотала старшая горничная. — Время не ждёт.

И вышла, утянув за собой молодую.

Дверь захлопнулась.

Ника осталась одна.

***

В крошечной каморке без окон. В чужом теле. В чужом мире. С мозгом, полным инженерных формул и жизненного опыта, который здесь, скорее всего, абсолютно бесполезен.

Она медленно опустилась обратно на тюфяк. Не потому, что не могла стоять — могла. А потому что нужно было подумать.

Итак. Подведём итоги.

Вероника Громова, двадцать девять лет, инженер-конструктор, разведёнка с побоями, — скончалась? Переместилась? Поменялась телами с какой-то бедолагой из параллельного мира? Как бы то ни было, факт остаётся фактом: прошлой жизни больше нет. Той квартиры больше нет. Стаса больше нет. Ничего больше нет.

А есть новая жизнь. В теле забитой служанки, которую, судя по разговору, чуть не убило в какой-то магической лаборатории. В доме некоего лорда, который «не выделяет денег» на лечение прислуги. В мире, где магия — это реальность, а не раздел фантастики в книжном магазине.

Вероника — нет, Ника — глубоко вздохнула.

Страшно? Да. До чёртиков страшно.

Но знаете, что? Той боли, которую она испытала на полу своей бывшей квартиры, не сравнится ни с чем. Никакая магия, никакие лорды, никакие чужие миры не могли напугать её сильше, чем собственный муж с перекошенным от злости лицом.

Так что — спасибо, вселенная, за новую возможность. Разберёмся.

Ника поднялась с тюфяка — в этот раз увереннее. Оглядела каморку в поисках хоть какого-то зеркала. Нашла на стене мутный кусок отполированного металла. Всмотрелась.

Из отражения на неё глянуло чужое лицо. Молодое — может, чуть за двадцать. Худое, бледное, с синяком на скуле и запёкшейся царапиной на лбу (видимо, последствия того самого взрыва в лаборатории). Глаза — серые, усталые, с покрасневшими веками. Волосы — русые, тусклые, собранные в жидкий пучок.

Но в этих чужих глазах горело что-то знакомое. Что-то упрямое. Что-то стальное.

Ника подмигнула своему отражению.

— Ну здравствуй, новая я, — пробормотала она. — Значит так, подруга. Ты и я — мы тут надолго. Так что давай сразу договоримся. Плакать больше не будем. Жалеть себя не будем. Мужей — ни бывших, ни будущих — бояться не будем. А со всем остальным — разберёмся.

Отражение, разумеется, ничего не ответило.

Ника поправила съехавший передник, расправила плечи и толкнула дверь.

Пора было выяснять, что это за место, кто этот загадочный лорд и почему, собственно, местная Ника полезла в магическую лабораторию без допуска. А заодно понять, как отсюда выбраться и начать новую жизнь. Жизнь, в которой ни один мужик — с магией или без — не посмеет поднять на неё руку.

— Ну держитесь, аборигены, — сказала Ника в каменный коридор и шагнула вперёд.

Где-то вдалеке послышался звон колокольчика и крик Марты: «Ника! Где тебя носит?!»

Она улыбнулась. Холодно. Хищно. Так, как улыбалась когда-то перед защитой сложного проекта.

— Иду, — ответила она. — Иду.

ГЛАВА 2. ВЕДРО, ТРЯПКА, МАГИЯ

Коридор встретил её запахом старого камня и сырости. Тусклые магические светильники — теперь Ника знала, что они магические, потому что никаких проводов и выключателей не наблюдалось — тянулись вдоль стен редкой цепочкой, выхватывая из темноты грубую кладку и деревянные двери с железными петлями.

Служебный коридор. Он и пах соответственно — щёлоком, пылью и застарелым потом.

Ника шла на звук голоса Марты, попутно сканируя пространство. Привычка. Старая, въевшаяся в подкорку инженерная привычка — оценивать несущие конструкции, замечать трещины в стенах, прикидывать возраст постройки. Этому коридору было, наверное, лет сто, не меньше. Камни в кладке притёрты плотно, но кое-где виднелись следы ремонта — более светлые заплатки, укреплённые углы.

— Да где ты ползаешь?! — Марта вынырнула из бокового прохода, как разъярённая фурия. В одной руке она держала ведро с грязной водой, в другой — здоровенную тряпку неопределённого цвета. — Держи!

Ведро и тряпка оказались в руках Ники прежде, чем она успела возразить.

— Восточное крыло. Гостевые покои. Четыре спальни, гостиная и малая столовая. Вымыть, вычистить, проветрить. Пыль — чтоб ни пылинки! Полы — чтоб блестели! Зеркала — чтоб сияли! Бельё постельное в шкафах, застелить по ранжиру. К вечерней зорьке чтоб всё было готово. Вопросы?

Вопросов была масса. Начиная с «где взять чистую воду» и заканчивая «зачем вообще я это делаю». Но Ника благоразумно промолчала.

— Вот и славно, — Марта, видимо, приняла молчание за покорность. — И смотри мне, в лабораторию больше ни ногой! Один раз лорд не заметил — второй раз голову открутит. И мне заодно, чтоб недосмотрела. Всё, ступай.

И исчезла за поворотом — видимо, у неё самой дел было по горло.

Ника осталась в полумраке коридора с ведром в одной руке и тряпкой в другой.

— Великолепно, — произнесла она вслух. — Просто великолепно. Из дипломированных инженеров — в повелительницы унитазов. Карьерный рост, достойный записи в трудовой книжке.

Эхо отозвалось от каменных стен и затихло.

Она вздохнула и пошла искать восточное крыло.

Особняк оказался огромным. Нет — ОГРОМНЫМ. Таким огромным, что по пути в восточное крыло Ника успела трижды заблудиться, один раз чуть не влететь в какого-то лакея, нёсшего поднос с посудой, и дважды спрятаться в нишах от группок слуг, которые явно были выше её по местной табели о рангах. Какая там иерархия у прислуги — она пока не разобралась, но здороваться с ней никто не спешил. Максимум — скользящий взгляд и лёгкий кивок. Значит, Ника-служанка здесь где-то в самом низу пищевой цепочки. Ниже только, наверное, крысы в подвале.

«Отлично. Обожаю начинать с нуля. В прошлой жизни тоже начинала. Правда, там у меня хотя бы диплом был и трудовой стаж. А тут — ведро и тряпка».

Наконец она нашла восточное крыло.

Это была анфилада комнат — высокие потолки, стрельчатые окна с цветными витражами, стены, обитые тканью, массивная деревянная мебель. Пыль лежала ровным слоем на всех горизонтальных поверхностях, а в углах гостиной Ника заметила паутину размером с хорошее кашне. Видимо, гостей здесь не принимали давно.

— Ну что ж, — сказала она пустой комнате. — Работа знакомая. В общаге на первом курсе я и не такое отмывала. Справимся.

И взялась за дело.

Первым делом — найти источник воды. Им оказалась небольшая подсобка в конце коридора с каменной раковиной и краном. Кран был без вентиля — просто медный носик, торчащий из стены. Ника поднесла к нему руку, и из носика потекла вода. Сама. Без прикосновений.

— Ага, — сказала Ника. — Сенсорное управление. Магический аналог. Удобно.

Она набрала ведро холодной воды (горячей, видимо, здесь не предусматривалось), нашла в той же подсобке кусок мыла, жёсткую щётку и относительно чистые тряпки. И приступила.

Мытьё полов — медитативное занятие. Особенно когда полы каменные, а площадь каждой комнаты — примерно как у её бывшей двушки. Драишь камень, а в голове крутятся мысли.

Итак. Что она знает о новом мире?

Факт первый: здесь существует магия. Причём не сказочная «трах-тибидох», а бытовая, встроенная в повседневность. Магические светильники. Магические краны. Вероятно, магическое отопление — она заметила, что в комнатах тепло, несмотря на каменные стены и осень за окном.

Факт второй: этот мир феодальный, с чёткой иерархией. Лорды, прислуга, долговые контракты. Предыдущая Ника попала сюда не по своей воле — её продал муж за долги. Это дико, это чудовищно, это попахивает средневековьем, но такова реальность. И с этой реальностью надо работать.

Факт третий: её собственное тело погибло. Или не погибло — она не знала, — но связь с прошлой жизнью оборвана. Ни телефона, ни интернета, ни полиции, ни адвокатов. Только она, её мозг и её опыт. И ведро с тряпкой.

Факт четвёртый, самый тревожный: что-то случилось в лаборатории. Предыдущая Ника то ли случайно активировала какое-то заклинание, то ли попалась в ловушку, то ли... Да что гадать? Надо разузнать. Осторожно. Аккуратно. Потому что лорд, который «не выделяет денег» на лечение прислуги, вряд ли будет в восторге от того, что его собственность суёт нос в магические дела.

«Собственность, — Ника с ожесточением тёрла каменный пол. — Какая прелесть. Я — чья-то собственность. Долговая расписка в юбке».

Эта мысль жгла хуже, чем натёртые ладони.

В прошлой жизни она была чьей-то собственностью? Ну... фактически да. Восемь лет она принадлежала Стасу. Его вещь. Его жена. Его домохозяйка. И только когда решила стать собой — её избили и выбросили.

«Так. Стоп. Об этом не думаем».

Она перешла к следующей комнате.

Через два часа восточное крыло сияло. Ника, сама того не ожидая, втянулась. Физическая работа помогала не думать, а когда она не думала — не болело внутри.

Она вымыла полы. Вытерла пыль со всех поверхностей, включая карнизы и верхушки дверных проёмов (пришлось вставать на стул — тело было хилым и быстро уставало). Натёрла зеркала — их в гостиной оказалось целых три, и все в тяжёлых золочёных рамах. Застелила постели свежим бельём, найденным в шкафах, — бельё пахло лавандой и было грубым, но чистым.

В малой столовой она обнаружила камин. Настоящий, каменный, с чугунной решёткой. И — о чудо! — рядом лежали дрова. Ника, повинуясь какому-то наитию, сложила их в камине и поискала глазами спички. Спичек не было.

— Ну конечно, — пробормотала она. — Зачем спички, если есть магия?

Она осмотрела каминную полку. Магический выключатель? Или нужно произнести заклинание? Или...

И тут случилось странное.

Она посмотрела на дрова — просто посмотрела, прищурившись, как когда-то смотрела на сложные чертежи, пытаясь понять структуру, — и увидела.

В воздухе над камином висела полупрозрачная сеть. Тонкая, едва заметная, переливающаяся золотистыми и алыми нитями. Она напоминала электрическую схему — сложную, многомерную, с узлами и пересечениями. Один из узлов пульсировал особенно ярко.