Замок страданий

Пролог

Семнадцать лет до восстания

Туман поднимался от Болот Забвения, как дыхание самой земли — тяжелое, влажное, пропитанное гнилью и чем-то еще, чему нет названия. Он стелился по полям белыми змеями, обвивал стволы деревьев, просачивался в щели между камнями и ложился на крыши убогих хижин у подножия холма густым, непроницаемым одеялом.

Старики говорили, что туман этот — не простой. Что в нем живут души тех, кто не смог выбраться из замка, кто сгинул в его подземельях, кто был продан, убит или просто исчез, растворился в каменных коридорах, как капля крови в холодной воде. И теперь они бродят по ночам, ищут дорогу домой, но не находят — потому что дома уже нет, есть только туман и вечная сырость.

Девочка не знала этих историй. Ей было двенадцать лет, и мир для нее делился на простое и понятное: мама — добрая, папа — сильный, брат — маленький и смешной, а еще есть солнце, трава, река и огромный черный замок на холме, на который почему-то нельзя смотреть.

Но она смотрела.

Каждый вечер, когда мать отпускала ее поиграть во дворе перед сном, девочка садилась на завалинку, обхватывала коленки худыми руками и смотрела на замок. Он возвышался на черной скале, как огромный хищный зверь, приготовившийся к прыжку. Его башни пронзали низкое небо острыми иглами, бойницы смотрели на мир пустыми глазницами, а над главной башней вился тонкий дымок — там, в своих покоях, лорд ужинал, даже не подозревая о существовании маленькой девочки, которая смотрит на его дом.

«Как там, наверное, красиво», — думала она. — «Какие там, наверное, комнаты. Какие платья носят те, кто там живет».

Она представляла себе длинные залы с золотыми свечами, мягкие ковры, на которых приятно валяться, вкусную еду на серебряных тарелках — не то что их пустая похлебка и черствый хлеб. Она представляла себе девочек в красивых платьях, которые бегают по этим залам и смеются, и никто не заставляет их работать в поле, таскать воду, убирать за скотиной.

— Майя! — позвали из хижины. — Иди есть!

Она вздрогнула, отрываясь от своих грез. Мать стояла на пороге, вытирая руки о залатанный фартук. Лицо у нее было усталое — вечно усталое, как у всех женщин в поселке. Темные волосы, когда-то красивые, теперь тусклые и редкие, выбивались из-под платка. Глаза, когда-то сиявшие, теперь смотрели куда-то внутрь себя, словно мать постоянно о чем-то думала, чего-то боялась, чего-то ждала.

— Иду, мам, — Майя вскочила и побежала к двери.

Но на пороге мать остановила ее. Взяла за подбородок, повернула лицом к себе, вгляделась в глаза — долго, пристально, словно пыталась что-то прочесть в их серо-голубой глубине.

— Ты опять смотрела на замок? — спросила она тихо.

Майя виновато опустила глаза.

— Не ври мне, — голос матери стал жестче. — Я вижу. Ты всегда на него смотришь. Я же говорила тебе: не смотри на замок.

— Почему? — девочка подняла глаза. — Он красивый. Там, наверное, хорошо живут.

Мать вздрогнула, словно от удара. Прижала дочь к себе, обняла крепко, почти до боли.

— Не надо, — прошептала она в макушку Майи. — Не надо так думать. Там никто хорошо не живет. Там живут... другие. Не такие, как мы.

— А какие?

Мать долго молчала. Где-то далеко, на стене замка, зажглись факелы — день был таким хмурым, что даже днем там жгли огонь. Отблески плясали на черных камнях, делая замок похожим на ожившего дракона.

— Ты видела когда-нибудь повозки, которые приходят в поселок? — спросила мать. — Те, что всегда закрыты тканью?

Майя кивнула. Она видела. Иногда по дороге, ведущей к замку, проезжали повозки — всегда на закате, всегда в сторону замка, никогда обратно. Они были закрыты со всех сторон плотной тканью, но если ветер откидывал край, можно было увидеть внутри девичьи лица — бледные, испуганные, прижатые друг к другу.

— Кто это? — спросила Майя однажды у отца.

Отец тогда отвернулся и ничего не ответил. Только погладил ее по голове шершавой ладонью и ушел в поле, хотя было уже темно.

— Это девочки, — сказала мать теперь. — Такие же, как ты. Их увозят в замок, и они уже никогда не возвращаются.

— Почему?

— Потому что замок забирает. — Мать говорила тихо, почти шепотом, оглядываясь на соседние хижины, словно боялась, что кто-то подслушает. — Он смотрит на нас, и если мы посмотрим в ответ — он заберет. Заберет тех, кто красивее, кто моложе, кто сильнее. Чтобы они работали на него. Чтобы служили ему.

— Служили?

— Не спрашивай, — мать снова прижала ее к себе. — Просто запомни: никогда не смотри на замок подолгу. Никогда не говори, что он красивый. Никогда не думай, что там хорошо. Потому что мысли имеют силу. И если ты будешь слишком часто о нем думать — он услышит. И придет за тобой.

Майя замерла. Ей стало страшно — впервые в жизни по-настоящему страшно. Не от того, что мать сказала, а от того, как она это сказала. С такой уверенностью, с такой болью, словно сама когда-то смотрела на замок слишком долго.

— Мам, а ты... — начала Майя.

— Хватит, — оборвала мать. — Иди есть. И больше никогда не смотри туда. Слышишь? Никогда.

Она затащила Майю в хижину и захлопнула дверь, словно пытаясь отгородиться не только от тумана и холода, но и от того черного силуэта на холме, который нависал над всем поселком, над всей их жизнью, над каждым их днем.

В хижине было темно и тесно. Отец уже вернулся с поля и сидел за столом, устало потирая виски. Рядом с ним возился младший брат Мирон — трехлетний крепыш с отцовскими карими глазами и мамиными ямочками на щеках.

— Ну что, дочь, — отец попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Садись есть.

На столе стояла глиняная миска с пустой похлебкой — вода, в которой плавали несколько кусочков репы и пара листьев какой-то зелени. И краюха черного хлеба, разделенная на четверых.

Майя села на лавку, взяла свою долю хлеба и принялась макать его в похлебку, стараясь не смотреть на отца. Она знала, что он отдает ей и Мирону почти всю еду, что сам ест меньше всех, что с каждым месяцем становится все худее и бледнее.

— Опять налоги подняли, — сказал отец матери, когда дети замолчали, жуя. — Приходил сборщик. Говорит, урожай в этом году хороший, значит, и доля замка должна быть больше.

— А урожай-то где? — горько усмехнулась мать. — У нас самих есть нечего.

— Ему плевать. Сказал, если не отдадим — заберут что-нибудь другое.

Майя не совсем понимала, о чем они говорят, но чувствовала напряжение, повисшее в воздухе. Она видела, как мать сжала руки под столом, как отец отвернулся к стене, как Мирон, ничего не понимая, продолжал возиться с деревянной ложкой.

— Может, уйдем? — тихо спросила мать. — Подальше отсюда. В другие земли.

— Куда? — отец покачал головой. — Кругом замок. Везде его власть. И потом... ты же знаешь, что бывает с теми, кто пытается уйти.

— Знаю, — мать опустила глаза.

Майя хотела спросить, что бывает, но вовремя прикусила язык. Она уже поняла: есть вопросы, на которые лучше не получать ответы.

Ночью ей не спалось.

Она лежала на своем тюфяке, прислушиваясь к дыханию брата и тихому разговору родителей за тонкой перегородкой. Говорили они тихо, но Майя слышала — уши у нее были острые, мать часто говорила, что "слышит, как трава растет".

— Она смотрит на замок, — говорила мать. — Каждый вечер сидит и смотрит.

— Все дети смотрят, — отвечал отец устало. — Им интересно.

— Не все. И не так. Я видела этот взгляд. У нее глаза горят, когда она туда смотрит. Как будто... как будто она хочет туда попасть.

— Глупости. Она маленькая.

— Я тоже была маленькой, — голос матери дрогнул. — И у меня тоже горели глаза. А потом... ты знаешь, что было потом.

Пауза. Тишина. Потом отец спросил тихо:

— Думаешь, они придут за ней?

— Не знаю. Но если будут смотреть — увидят. А она красивая. Очень красивая. С каждым днем все больше на меня похожа.

— На тебя? — отец усмехнулся. — Ты и сейчас красивая.

— Не смейся. Я серьезно.

— Я и не смеюсь. Просто... что мы можем сделать? Спрятать? Увезти? Куда?

— Я не знаю, — мать заплакала. — Я ничего не знаю. Я только знаю, что не отдам. Не отдам им свою дочь. Пусть лучше убьют меня, но не отдам.

— Тише, тише, — отец зашевелился, видимо, обнял ее. — Никто никого не отдаст. Мы что-нибудь придумаем. Завтра поговорю со старым Томасом, он умеет договариваться с замковыми. Может, задобрить кого-то...

Майя закрыла глаза и притворилась спящей. Но слова матери застряли в голове, как заноза.

"Я тоже была маленькой. И у меня тоже горели глаза".

Что это значило? Что случилось с матерью, когда она была маленькой? И почему она так боится замка?

Вопросы крутились в голове, не давая уснуть. А за окном, сквозь щели в ставнях, пробивался лунный свет. И где-то там, на холме, чернел замок — смотрел своими пустыми глазницами на маленькую девочку, которая никак не могла уснуть.

Утром Майя проснулась от странного шума.

Крики, топот, лязг металла. Она села на тюфяке, протирая глаза, и не сразу поняла, где находится. А когда поняла — сердце ухнуло куда-то вниз.

За стеной кричала мать. Кричала так, как Майя никогда не слышала — дико, страшно, отчаянно.

— Не трогайте! Не смейте! Она ребенок!

Майя вскочила, подбежала к двери, толкнула ее. И застыла на пороге.

Хижина была полна чужих людей. Мужчины в черных плащах с нашивками замка — стражники. Они стояли вокруг матери, которая прижимала к себе Мирона, и надсмехались.

— Проверка, — лениво говорил один, тот, что был главным — с перебитым носом и пьяными глазами. — По закону лорда, мы имеем право забирать детей для работы в замке. Ваша дочь, — он ткнул пальцем в Майю, — подходит по возрасту.

— Ей двенадцать лет! — закричала мать. — Какая работа?!

— Подрастет, — усмехнулся стражник. — А пока будет учиться. Не волнуйтесь, в замке хорошо кормят. Лучше, чем вы тут.

Отец стоял у стены, бледный как мел, и молчал. Рядом с ним валялась перевернутая скамья — видимо, пытался сопротивляться, но его скрутили.

— Папа! — закричала Майя и бросилась к нему.

Но стражник схватил ее за руку на полпути. Дернул так сильно, что плечо чуть не вылетело из сустава.

— Пусти! — закричала она. — Пусти меня!

— Собирайся, — равнодушно сказал стражник. — Вещей не бери, там все дадут. И не дергайся, хуже будет.

— Не отдам! — мать вдруг бросилась вперед, отшвырнув Мирона в сторону. В руке у нее блеснул нож — маленький кухонный, которым она резала хлеб.

Стражник даже не шелохнулся. Только усмехнулся.

— Смотрите-ка, бойкая.

Он отпустил Майю, шагнул к матери и с размаху ударил ее по лицу. Мать упала, нож отлетел в угол. Стражник пнул ее ногой — раз, другой.

— Мама! — закричала Майя, рванулась, но ее держали двое.

— Не смей! — закричал отец и тоже рванулся.

Третий стражник ударил его дубинкой по голове. Отец осел на пол и затих.

— Папа! — Майя закричала так, что, казалось, стены дрогнули. — Папа!

— Живой он, живой, — поморщился стражник. — Не ори. А ты, — он повернулся к матери, которая лежала на полу и смотрела на него полными ненависти глазами, — запомни: твоя дочь теперь собственность государства. Если будешь бузить — заберем и сына. А тебя саму — в поля. Поняла?

Мать молчала.

— Я спросил: поняла?

— Поняла, — прошептала она.

— Вот и умница. А ты, мелкая, — он снова схватил Майю за руку, — пошли. Повозка ждать не будет.

Ее тащили через двор, мимо соседей, которые высыпали на улицу и смотрели — кто с ужасом, кто с сочувствием, кто с равнодушием. Никто не вмешался. Никто не сказал ни слова.

У околицы стояла та самая повозка — закрытая со всех сторон тканью, запряженная двумя лошадьми. Стражник распахнул дверцу и впихнул Майю внутрь.

Внутри было темно и тесно. Пахло потом, страхом и еще чем-то кислым. Майя упала на что-то мягкое и только потом поняла, что это — другие девочки. Они сидели, прижавшись друг к другу, бледные, испуганные, с глазами, полными слез.

— Тихо, — сказал стражник снаружи. — Сидеть смирно. Кто закричит — пожалеет.

Дверца захлопнулась. Повозка дернулась и покатилась.

Майя сидела в темноте, прижимая колени к груди, и смотрела на щель в ткани, через которую пробивался тусклый свет. Она видела, как проплывают мимо знакомые места — их хижина, дом соседа Томаса, колодец, у которого она всегда играла. Видела мать, стоящую на коленях посреди двора и смотрящую вслед повозке. Видела маленькую фигурку Мирона, который бежал за повозкой, спотыкался, падал, вставал и снова бежал.

— Не надо смотреть, — прошептала рядом какая-то девочка постарше. — Легче, если не смотреть.

Майя не послушалась. Она смотрела до последнего. Смотрела, пока родная хижина не скрылась за поворотом. Смотрела, пока Мирон не упал в последний раз и не остался лежать, потому что сил бежать больше не было.

А потом повозка поехала вверх. По дороге, ведущей к замку.

Туман сгущался, становясь все гуще, все белее, все непроницаемее. И в этом тумане, как чудовище из древних легенд, вырастал замок. Черный, огромный, живой.

— Не смотри, — снова прошептала девочка.

Но Майя смотрела.

Смотрела, как приближаются ворота — огромные, окованные железом, с гербом лорда посередине. Смотрела, как они открываются, медленно, со скрежетом, словно нехотя впуская новых жертв. Смотрела, как тьма поглощает повозку, как исчезает последний луч света.

А потом темнота стала полной.

И в этой темноте, прижимаясь к другим девочкам, вдыхая запах страха и пота, слушая чьи-то тихие всхлипывания, Майя вдруг отчетливо вспомнила слова матери:

«Он смотрит на нас, и если мы посмотрим в ответ — он заберет».

— Я посмотрела, — прошептала она в темноту. — И он забрал.

Никто не ответил.

Повозка ехала в самое сердце замка, и впереди было только неизвестность. Но где-то глубоко внутри, в самой темноте души шестилетней девочки, уже начинала зажигаться маленькая искра.

Глава 1

Петух пропел задолго до рассвета.

Майя открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, вглядываясь в темноту. Дощатая крыша над головой была в щелях — сквозь них сочился предрассветный холод и редкие капли ночного дождя, который все никак не мог закончиться, тянулся уже третьи сутки, превращая жизнь в сырое, промозглое существование.

Она научилась просыпаться за мгновение до крика надсмотрщиков. Тело само знало, когда нужно открыть глаза, когда встать, когда начать двигаться, чтобы не получить лишний удар плетью. Четыре года рабства превратили ее в механизм — работающий, не думающий, не чувствующий.

Четыре года.

Она попыталась вспомнить, сколько ей сейчас лет. Шестнадцать? Семнадцать? Когда ее привезли, было двенадцать. Или тринадцать? Дни сливались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы, и счет времени потерялся где-то между бесконечными рядами в полях и короткими, тревожными ночами в бараке.

Рядом, на таких же жестких подстилках из прелой соломы, спали еще десять женщин. Их дыхание сливалось в тихий, прерывистый хор — кто-то всхлипывал во сне, кто-то бормотал, кто-то дышал тяжело, с присвистом, потому что простуда была здесь постоянной спутницей, лекарств не давали, лечились сами — кто травами, кто молитвами, а кто просто терпел, пока организм сам не справлялся или не сдавался.

Майя повернула голову и посмотрела на спящую рядом женщину. Анна. Единственная, с кем можно было перекинуться словом, не боясь, что донесут. Анна появилась здесь год назад — высокая, худая, с глазами, которые смотрели на мир с какой-то странной смесью страха и вызова. Ее привезли из дальних земель, говорили, что она из вольных, но чем-то прогневала лорда — то ли отказала кому-то из стражников, то ли просто попалась под руку в неудачный момент. Анна не рассказывала, а Майя не спрашивала. Здесь не принято было спрашивать о прошлом. Прошлого не существовало. Было только настоящее — серое, холодное, бесконечное.

— Майя, — прошептала Анна, не открывая глаз. — Ты не спишь?

— Не сплю.

— Мне страшно сегодня, — голос Анны был тихим, почти неслышным. — Не знаю почему. Просто... чувство.

Майя вспомнила свой сон. Ей снилась мать — она стояла на том самом лугу из детства, залитом солнцем, в разнотравье по колено, и протягивала руки. Майя бежала к ней, бежала изо всех сил, но чем ближе подбегала, тем дальше становилась мать. А потом она начала таять, рассыпаться золотистой пылью, и ветер уносил эту пыль в сторону замка, который вдруг вырос прямо посреди луга, черный, огромный, с распахнутыми воротами.

— Я тоже что-то чувствую, — призналась Майя.

За стеной барака завыла собака. Протяжно, тоскливо, как будто оплакивала кого-то. Или предупреждала.

— Это плохая примета, — прошептала Анна.

— У нас все приметы плохие, — усмехнулась Майя. — Хороших просто не осталось.

— Ты не права. Хорошие есть. Рассвет, например. Когда солнце встает и туман расходится, и видно, как поля зеленеют... это хорошо.

— А потом приходят надсмотрщики, и хорошее заканчивается.

Анна открыла глаза и посмотрела на Майю. Даже в темноте было видно, как блестят ее глаза — влажно, тревожно.

— Ты сегодня злая. Что случилось?

— Ничего. Все как всегда.

— Вот именно что как всегда. А когда все как всегда, это и есть хорошо. Потому что когда не как всегда — это хуже.

Майя хотела ответить, но за дверью раздался грубый крик:

— Подъем! На поля! Живо, шлюхи! Кому сказано!

Дверь распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что щепки полетели. В проеме стоял надсмотрщик — тот самый, с перебитым носом, которого все боялись как огня. В руке у него была плеть, которой он для острастки хлестнул по воздуху, и звук получился такой, будто змея зашипела.

— Подъем, я сказал! Кто через минуту не будет у выхода — пойдет без завтрака!

Женщины зашевелились, заворочались, заспешили. Майя вскочила с лежанки, натянула грубую рубаху, подпоясалась веревкой. Анна делала то же самое рядом, пальцы у нее дрожали.

— Не бойся, — шепнула Майя. — Он сегодня просто так орет. Значит, вчера много выпил, с похмелья злой.

— Откуда ты знаешь?

— От него за версту перегаром несет.

Они выбежали во двор, где уже строились остальные. Холодный утренний воздух ударил в лицо, заставил поежиться. Туман висел над землей такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Барак, соседние постройки, забор — все растворилось в белой мгле.

— Перекличка! — заорал надсмотрщик.

Начали выкрикивать имена. Майя слушала вполуха, вглядываясь в туман. Ей показалось, что там, в этой белесой мути, кто-то есть. Кто-то движется, приближается, смотрит.

— Майя!

— Здесь, — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Смотреть на меня, когда отвечаешь!

Она повернулась. Надсмотрщик стоял в двух шагах, поигрывая плетью. Глаза у него и правда были красные, опухшие, с похмелья.

— Ты чего там высматриваешь? — спросил он подозрительно.

— Ничего, господин. Туман.

— Туман, — передразнил он. — Смотри у меня, высматривальщица. Шаг в сторону — и пожалеешь.

Он отошел, продолжил перекличку. Майя снова посмотрела в туман. Никого. Наверное, показалось.

Но чувство тревоги не проходило.

***

К полям шли колонной по двое, как скот на водопой. Серая лента изможденных женщин в серых балахонах тянулась через туман, и Майя в сотый раз поймала себя на мысли, что они сами похожи на призраков. Бесплотных, бестелесных, уже наполовину мертвых.

Туман сегодня был особенно густым — он клубился у ног, поднимался до пояса, скрывал горизонт. Замок на холме едва угадывался мрачным силуэтом — только черное пятно на белом фоне, но Майя чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Он смотрел. Всегда смотрел. Она помнила это чувство с детства — тот самый взгляд, который мать велела не ловить. Но замок смотрел, даже когда на него не смотрели. Он всегда смотрел.

— Шевелись! — окрик хлестнул по ушам.

Майя прибавила шаг. Краем глаза она заметила молодого парня с дубинкой — почти мальчишку, лет шестнадцати, недавно появившегося в замке. Он смотрел не на женщин, а куда-то в сторону, словно ему было стыдно смотреть. Новенький. Еще не привык. Еще не научился видеть в них не людей, а скот.

«Еще не сломался, — подумала Майя. — Посмотрим, сколько продержится».

Поля встретили их сыростью и холодом. Бесконечные ряды, уходящие в туман, мокрая земля, чавкающая под ногами, чахлые ростки, которые надо полоть, поливать, защищать от сорняков и вредителей.

Майя взяла мотыгу — деревянная рукоять за долгие годы отполировалась до гладкости, но каждый раз, сжимая ее, Майя чувствовала, как мозоли на ладонях отзываются болью. Не острой — привычной, тупой, ноющей. Боль стала частью ее так же, как дыхание или сердцебиение.

Работа началась.

Земля была тяжелой, каменистой, пропитанной влагой так, что мотыга вязла, приходилось прилагать усилия, чтобы вытащить ее обратно. Майя вскапывала ряд за рядом, методично, не поднимая головы. Мысли уходили куда-то далеко, в другой мир — туда, где не нужно думать о боли, о голоде, о том, что будет завтра. Потому что завтра будет то же, что и сегодня. И послезавтра. И через год.

Иногда, в редкие минуты, когда работа позволяла отвлечься, она вспоминала прошлое. Оно приходило обрывками, кусочками, как разбитое зеркало, из которого торчат острые осколки.

Вот мать учит ее печь хлеб. Руки в муке, на столе — горка теплых, только что из печи булок. Пахнет так, что голова кружится. Мать смеется и мажет ей нос мукой.

Вот отец возвращается с работы. Он кузнец, сильный, широкоплечий, с руками в мозолях — но такими нежными, когда гладит ее по голове. Он всегда приносит что-то маленькое — леденец в бумажке, ленточку для косы, красивый камешек с реки.

Вот Мирон, братишка, бегает по двору, спотыкается, падает, ревет, а мать бежит к нему, подхватывает на руки, целует разбитую коленку.

— Ты чего встала?

Грубый голос над самым ухом вырвал Майю из воспоминаний. Она вздрогнула, выныривая из прошлого, и увидела перед собой надсмотрщика — того самого, с перебитым носом. Он стоял в двух шагах, смотрел на нее прищурившись.

— Работай, — сказал он. — Или отдохнуть захотела?

— Работаю, господин, — Майя опустила голову и снова вонзила мотыгу в землю.

Она чувствовала его взгляд на своей спине — липкий, тяжелый, неприятный. Такие взгляды она научилась распознавать сразу. Это был не просто взгляд надсмотрщика, проверяющего работу. Это был взгляд мужчины, который смотрит на женщину.

— Красивая, — вдруг сказал он, и Майя похолодела. — Слишком красивая для поля.

Он шагнул ближе. Майя замерла, не зная, что делать. Бежать? Бесполезно. Кричать? Еще хуже.

— Повернись.

Она повернулась, стараясь не смотреть ему в глаза. Он протянул руку, взял ее за подбородок, заставил поднять голову. В нос ударил запах перегара — такой сильный, что Майя закашлялась.

— Да, хороша, — протянул он, рассматривая ее лицо, как товар на ярмарке. — Лет сколько?

— Не знаю, господин.

— Не знает она, — усмехнулся он. — А тело? Тело знает. Созрела уже.

Он провел рукой по ее плечу, вниз, к груди. Майя стояла неподвижно, чувствуя, как кожа покрывается мурашками отвращения.

— Может, отправить тебя в замок? — задумчиво сказал он. — Там такие нужны. На пирах подавать. И не только подавать.