- -
- 100%
- +
I
Старый человек, шестидесятилетний Фингар, после многочисленных и пестрых скитаний во всех частях света, поселился наконец в Зурбагане. Фингар сильно устал. Всю жизнь его любимым занятием, единственной страстью и божеством была охота – древнее, детское и жестокое занятие, поклонники которого, говори они хотя на всех языках, каждый не понимая другого, – на всех легендарных языках вавилонского столпотворения, – все же остаются членами одной касты. Каста эта делится на три категории: промышленников, любителей и идолопоклонников. Фингар с малых лет до седых волос принадлежал к третьей – самой высшей, так как любители непостоянны, а промышленники меркантильны. Богом Фингара был точный выстрел по редкой дичи.
И так всю жизнь… И, как сказано, старый бродяга устал. Ранее могучее тело его подымалось и отправлялось за десятки тысяч верст без всякого размышления, теперь тело просило кейфа и уважения. Исчезли походные палатки, ночные костры в болотах, плоты в мутных волнах диких рек; Фингар заменил их небольшим домиком, цветами и трофеями и воспоминаниями. От бурных кутежей в грозных пустынях, где вином был звериный след, поцелуями – восход солнца и блеск звезд, а игрой – выстрелы, – у Фингара осталось весьма скудное количество денег. Их поглотили разъезды, Фингар жил скромно и писал мемуары, диктуя по дневникам молодому, нанятому для этой цели, Юнгу странные для оседлого уха истории, в коих описания местностей сплетались с названиями растений, а за цифрами подстреленных хищных зверей следовали рецепты от лихорадки и гнойных ран – памяти медвежьих когтей.
Утром, тринадцатого апреля, вошел Юнг, улыбаясь лысому Фингару, сидевшему перед столом за стаканом кофе. Юнг любил обстановку Фингара. Меха здесь были везде: на полу, стенах, в углах и даже на потолке. Все оттенки пятнистой и гладкой шерсти от белого до черновато-зеленого, делали помещение похожим на громадную муфту. Прямые, кривые, витые и ветвистые рога торчали густыми рядами всюду, куда попадал взгляд. Настоящие ковры из тесно повешенного оружия блестели в простенках. Собака Ганимед, помесь ищейки и таксы, ветеран многих охот Фингара, сидела на подоконнике, наблюдая уличную жизнь глазами фланера. Ганимед привычно покосился на Юнга и зевнул: еще не пролетела близ его носа ни одна муха. Ганимед любил ловить мух.
– Вот не могу вспомнить, – сказал Фингар, – что вышло у меня с неженкой Цейсом из-за переправы у порогов Ахуан-Скапа. Мы вчера остановились на этом, но память моя бессильна.
– Может быть, это не важно? – скромно возразил Юнг, приготовляясь писать и пробуя пальцем острие пера.
– Как неважно?! – удивился Фингар. Его сухое, монашеское лицо дрогнуло нетерпением. – Я только не могу вспомнить. Этот одеколонный Цейс хотел переправиться выше, а я – ниже. А что мы говорили – забыл.
– Пропустите это место, – деликатно посоветовал Юнг. – Потом вы припомните.
– Потом – это потом, а сейчас – это сейчас. Я вот хочу сейчас.
Фингар молчал две минуты. Юнг рисовал тигра с павлиньим хвостом. Ганимед щелкнул зубами – муха исчезла.
– Все еще не припомню, – Фингар набил трубку, закурил и стал дымить в потолок. – Что новенького у нас в Зурбагане?
– Вы получаете газету, – сухо сказал Юнг; ему хотелось работать.
– А я не читал за последние дни, – возразил Фингар. – Я припоминал, что вышло у меня с Цейсом. Как будто я его послал, в вежливых выражениях, к одалискам… Тут, видите ли, было кем-то из нас сказано одно слово, изменившее весь маршрут. Но какое такое слово – хоть высеките меня – не припомню. Правда, и то, что прошло тридцать лет. Есть новости или нет?
– Водопровод и Камбон, – хмуро отозвался Юнг, по свежести души предпочитавший слушать охотничьи рассказы Фингара, чем говорить о газетной хронике.
– Извините, молодой человек, лаконизм хорош только для птиц. «Чирик-чирик» – и все понимают. Я не воробей, с вашего разрешения.
Юнг был смешлив. Он тихо захохотал и повернулся к Фингару.
– Водопровод переносят к озеру Чентиссар, к чистой воде, – сказал Юнг.
– А новые подвиги Камбона равняют его с дикими зверями, которых вы так много убили.
– Камбон! Да, да, так. Вспомнил. Грабитель?
– Пожалуй, он и грабитель, – сказал Юнг, – но просто грабитель, это еще куда бы ни шло. Камбон одержим страстью мучить и убивать бескорыстно; он живет слезами и кровью.
– Надо поймать, повесить, – кротко сказал старик, – однако любопытно. Сегодняшнюю газету читали?
– Еще нет.
– Вот она. Посмотрите-ка, и если найдете что-либо о Камбоне – прочтите. Только не скороговоркой, у стариков вялые уши.
Юнг обмотался газетой. Скоро он с значительным и возмущенным видом стукнул кулаком по хрустящей бумаге.
– Вот слушайте… это немыслимо!
– Слушаю, как на водопое.
Юнг начал:
«Новый подвиг Камбона-подкалывателя.
Вся полиция на ногах.
Зверь-человек неуловим.
Третьего дня мы сообщали о двух жертвах хулигана Камбона, – извозчике Герникее и мальчике из пивной лавки, тяжело раненных среди бела дня на людных улицах, «для пробы нового ножа» (как сказал жертвам Камбон). Вчера в четыре часа дня произошло следующее.
Диана Мелисс 22 лет, сестра известного биолога, Филиппа Мелисса, возвращалась домой из магазина; на углу Артиллерийской и Музыкальной улиц она подверглась настойчивому преследованию неизвестного молодого человека. Незнакомец, переходя за г-жой Мелисс с тротуара на тротуар, предлагал ей ни больше, ни меньше – сделаться его любовницей, обещая сказочные сокровища и даже угрожая, в случае отказа, насильственной смертью. Ошеломленная, перепуганная насмерть г-жа Мелисс, на свое несчастье, шла по безлюдному в этот момент кварталу, наконец ей пришло в голову воспользоваться первым подъездом и скрыться таким образом с глаз нахала. К ужасу и смущению ее, граничившим в этот момент с обмороком, негодяй последовал за нею, и там на площадке лестницы возобновил свои предложения, сопровождая их площадными остротами. Вне себя, оттолкнув неизвестного, г-жа Мелисс дернула ручку первой, на которую упал взгляд двери, ведшей, как оказалось, в пустую квартиру и потому незапертой. Неожиданно для самого себя очутившись в пустом помещении, негодяй перестал церемониться совершенно. «Я – Камбон, – сказал этот человек, – вы приглянулись мне, и ваша судьба должна быть решена теперь же. Он перешел на „ты“. Пойдем со мной, – сказал он, – ты будешь чистить мне сапоги, а я тебя – бить, изредка, конечно, и поцелую. У меня много денег. Меня все боятся. Не ломайся!» В это время на лестнице послышались голоса. Девушка закричала. Камбон ударил ее кастетом по голове, выше левого уха. Она закричала со всей силой отчаяния. Хулиган сорвал кольцо с пальца г-жи Мелисс и исчез. Она продолжала кричать. В то время когда люди, проходившие по лестнице, услышали крик и вошли в квартиру, г-жа Мелисс лежала на полу без сознания. Камбон скрылся. Пострадавшая девушка была отвезена домой. Рана на голове оказалась неопасной для жизни.
Не пора ли поймать крысу? Положение таково, что вялость и неспособность полиции делаются преступными. Зурбаган не курятник, а Камбон не хорек. Это тянется два с половиной месяца!»
Юнг прочитал статью, заметно волнуясь: когда он опустил газету, руки его дрожали.
– Нет – хорек! – сказал Фингар. – Хорек, злобный, вонючий и кровожадный.
– Я не понимаю психологии Камбона, – заметил Юнг.
– Психология?! – Фингар кивнул головой на шкуры гиен. – Какая там, молодой человек, психология. Несложные животные инстинкты, первобытное зверство – вот и все. Дикий зверь налицо. Дайте-ка газету сюда.
Он долго не находил заметки, которую хотел прочесть еще раз, – как его взгляд упал на жирное объявление. Брови Фингара поднялись так высоко, что Юнг с любопытством придвинулся.
– Вот так объявление! – сказал Фингар. – Истинно: неделя о Камбоне. Развесьте уши: «Двадцать тысяч будет немедленно уплачено тому, кто обезвредит апаша Камбона». И если это не шутка – объявление сделано лицом сильно заинтересованным.
– Вероятно, – заметил Юнг, – там есть и адрес.
– Есть. – Фингар прочел: «Лернейский фонтан, 21. Ф.Мелисс». Ну, что же, все ясно. Однако решительный человек этот Мелисс.
Оба собеседника замолкли, находясь под тяжелым впечатлением прочитанной газетной статьи. Вдруг Ганимед тявкнул несколько раз тоном спокойной угрозы. Фингар подошел к окну.
– Посмотрите, Юнг, не Камбон ли это?
– Нет, – рассмотрев проходящего под окном человека, сказал Юнг, – не думаю. Тигры не появляются «между прочим». Но того же материка, надо полагать.
Проходивший под окном человек был очень высокого роста, узкоплечий, с мертвеннно бледным лицом, бешеным, как бы застывшим взглядом бесцветных, но сверкающих глаз, массивной нижней челюстью и челкой на лбу. Одежда рыночно-щегольского покроя отличалась пестротой… Он прошел.
– Ганимед лаял на него, – сказал Юнг. – Вот отличная мысль, – прибавил он: – вам, господин Фингар, следовало бы тряхнуть стариной.
Сухое, монашеское лицо Фингара притворилось непонимающим, хотя мысль Юнга была вполне естественна: кузнецу – ковка, охотнику – охота.
– Выследите Камбона, – пояснил Юнг.
Фингар задумался.
– Конечно, – сказал он, – с Ганимедом я сделал бы это. Ох! Двадцать тысяч! Решетка или орел.
Он бросил монету, упавшую орлом вверх.
– Пошли! – решительно заявил Фингар. Весь трепет охотничьей страсти проснулся в его старом теле; он выпрямился, помолодел; даже закрыл на мгновение глаза. В душу вошли: ночной сумрак лесов, неизвестность, тишина, опасность… далекий полет пули.
– Редкая дичь! – сказал он и принялся собираться.
II
Диана Мелисс с повязкой на голове сидела в дальнем углу гостиной, ее брат поместился против охотника, лицом к лицу; Юнг, подойдя к стене, рассматривал картины.
Девушка, подперев голову рукой, внимательно слушала. В ее лице, умном и твердом, сквозило нечто, относящее ее к высшей расе, – той самой, представители которой имеются во всех национальностях и сословиях, – короче говоря – интеллигентность, лишенная предрассудков.
Филипп, человек науки, но экспансивный и вспыльчивый, говорил охотнику:
– Если город может терпеть такое положение вещей, черт с ним! Что за кошмар?! Я не хочу этого! Однако с чего вы начнете?
– С собаки, – сказал Фингар, взглядывая на девушку. – Ганимед бродит у подъезда и ждет меня. Я хочу спросить вас, сударыня, три раза о трех вещах.
– Спрашивайте.
– Какова наружность Камбона?
– Он невысокого роста, шатен, глаза навыкате, откинутый узкий лоб, в ушах серьги, тонкий, горбатый нос.
– Еще: на какой улице и в каком доме вы получили этот удар кастетом?
– Номер дома (как мне сказали потом) 81, улица Горы.
– Нет ли чего-либо особенного в его голосе?
– Нет. Голос у него обыкновенный, но когда говорит – сильно и хрипло дышит.
Наступило молчание. Филипп с любопытством рассматривал охотника.
– Вы, конечно, вооружились? – спросил он, смотря на карманы Фингара.
– Конечно. Я ведь не птицелов. Хорошая шомпольная одностволка стоит за дверью вашей квартиры.
– А револьвер?
– Ну! Я охотник; мне нужно ружье. Камбон, однако, не слон, а на гиену ходят даже с дробовиком. Мы пошли, Юнг.
– Условие в силе, – сказал Филипп.
– Разумеется. До свиданья.
Охотники попрощались и вышли. В полицейском бюро, куда Фингар счел необходимым зайти, их встретил замкнутый человек в мундире; его очки выглядели, как пушки.
– Билет на право охоты, – сказал Фингар.
– Объясните, какой билет.
– По Камбону; это нужно мне на всякий случай. Короче говоря, агентурный значок.
– Будет ли толк? А откровенно говоря, если будет, напьюсь. – Человек в мундире схватил обе руки Фингара и так потряс их, что раскраснелся.
– Одно условие, – заявил Фингар, – смотреть сквозь пальцы. Все-таки рискую и я.
– Делайте, что хотите.
Получив значок, Фингар спрятал его под бортом куртки. На улице он сказал Юнгу:
– Теперь – по следу, и да поможет нам Диана, богиня моего спорта.
Юнг вспомнил другую Диану. У нее была белая повязка на голове. За ее спиной стояла тень мальчика, зарезанного ударом ножа для пробы оружия.
Ганимед, солидно перебирая лапами, трусил впереди.
III
Пока Фингар не приблизился к подъезду дома 81 на улице Горы – он еще не чувствовал себя вполне охотником. Но лишь только Юнг, шедший впереди, открыл тяжелую, темную дверь и придержал ее, пропуская Фингара, – старик испытал ту особенную, сладкую, сосущую тяжесть в сердце, какую переживал каждый раз, погружаясь в опасные камыши, убежище тигра. На звонок вышел швейцар. Узнав в чем дело, покосившись слегка при этом на торчащее за спиной Фингара дуло ружья, он молча открыл дверь пустой квартиры, где Камбон издевался над человеком.
Ганимед вбежал прежде всех, подняв кверху умную мордочку с видом запыхавшегося квартиронанимателя. Он чувствовал, что его не зря привели сюда, и несколько суетился, не зная точно, с чего начать поиски.
Фингар осмотрелся. Пустые комнаты с раскрытыми окнами были, как казалось Юнгу, лишены каких бы то ни было следов печального происшествия, но Фингар думал иначе. Он пристально рассматривал пол, стараясь определить хотя одно место, где ступала нога Камбона. Лощеный паркетный пол везде ровно блестел, на нем не было ни пыли, ни сора, перемещение частиц которого, хотя бы малейшее, дало бы в руки Фингара нить следа. Так рассматривая пол, прошел он от двери к окну, взглянул на подоконник и хмыкнул.
– Вот след! – сказал он подошедшему Юнгу. – Вот его лапа.
Оба нагнулись. Легкий слой пыли, осевший на белой краске, был слизан в одном месте прикосновением чьей-то большой руки.
– Камбон хлопнул ладонью по подоконнику или оперся, – сказал Фингар. – Однако это, может быть, чья-нибудь и другая рука. Например, швейцара, когда он открывал окна.
– Да, – согласился Юнг, – след гадательный, и это не то.
– Не то, – Фингар задумался. – Собственно говоря, проще было бы пустить Ганимеда по невидимому для нас, но существующему в этой комнате следу… Здесь два следа: Камбона и девицы Мелисс: догадается ли бедная собака, какой из них нам требуется? В этом вся штука. Она может, собачонка, по бесхитростности своей, привести нас в квартиру на Лернейский фонтан, 21. Все же ничего больше не остается, как сыграть втемную. Ганимед!
Собака, подбежав к Фингару, заиграла хвостом.
– Ищи! – сказал охотник, показывая рукой на пол. – Ищи! Тут, тут, тут!
Ганимед обнюхал пол вокруг ног Фингара, изредка взглядывая на хозяина, как бы стараясь угадать, по глазам человека, нужный ему запах. Наконец, что-то решив про себя, Ганимед, с опущенной мордой, неторопливо рыся, выбежал на улицу и повернул в противоположную от Лернейского фонтана сторону.
– Догадался! – сказал Фингар, с умилением смотря на собаку. – Милая ты моя собака, Ганимед эдакий!
IV
Упорно держась одного, раз выбранного среди тысячи других уличных запахов, невидимого воздушного следа Камбона, Ганимед, изредка оглядываясь на Фингара, еще реже – поворачивая назад ради проверки, – весьма уверенно, почти в прямом направлении пересек город стремясь к глухим окраинным улицам, где множество трактиров, кабаков и дешевых кофеен заставили его забегать почти в каждый из этих притонов Юнг и Фингар, молча входя за собакой, обращали на себя пристальное угрюмое внимание посетителей. Разом стихал шум, в углах шептались, вполголоса бормоча угрозы, люди неизвестного звания, с опухшими от вина лицами.
Если Юнг и смущался несколько, то Фингар не замечал ничего, кроме хвоста Ганимеда исчезающего по временам под стульями, чтобы отрицательно тявкнув, выскочить вновь на улицу. Охотник казался неутомимым. Мелкими старческими шажками спешил он за начинающей горячиться собакой из улицы в улицу, из переулка в переулок, изредка лишь вспоминая о Юнге и приветливо кивая ему с выражением уверенности в дальнейшем. Тем временем солнце опустилось за крыши, и мостовые поблекли.
Место, где находились теперь Юнг и Фингар, являло собой нескончаемый ряд деревянных заборов, скрывающих огороды и пустыри Ганимед остановился у одной из полуразвалившихся калиток, с визгом бросился он на нее, царапая когтями доски Фингар нажал щеколду. Как только в калитке образовалось достаточно свободного пространства, Ганимед стрелой бросился в него, и Фингар снял ружье. Пока собака бежала к ясно видимой уже дичи, охотники рассмотрели следующее.
Пространство за калиткой было огромным, заросшим сорными травами и полевыми цветами пустырем, в дальнем конце которого, в углу двух заборов стоял по косившийся грязный одноэтажный домик напоминающий сторожку. Правее, на холмистом возвышении, виднелась беседка, заросшая диким виноградом перед ней за круглым, врытым в землю столом, сидели три человека. Стаканы и бутылки указывали на способ времяпрепровождения. Заходящее солнце в тумане жары, бросало на беседку и холм ясный, золотой свет, и лица всех трех, сидящих за столом, были, несмотря на расстояние, видны довольно отчетливо. Фингар сразу узнал Камбона.
Ганимед с сердитым торопливым лаем взбирался на холм. Товарищи хулигана, прыгнув через невысокий за бор, исчезли; догадливость и трусость не изменили им и в хмелю. Камбон, казалось, колебался; тем временем охотники были от него совсем близко, он, встав и опершись руками о стол, угрюмо смотрел на прыгавшего во круг него Ганимеда. Юнг, с револьвером в руке, прямо шел на Камбона, но Фингар опередил его.
– Пуля в лоб или руки кверху! – закричал Фингар, и Юнг не узнал его голоса – голос звенел, как у молодого. Камбон, вынув револьвер, отступил к забору, выстрелив два раза в собаку, припадавшую в момент выстрела к земле. Камбон был пьян, но хитер.
– Подождите, – хрипло, задыхающимся голосом сказал он. – Я сдаюсь. – И он вскинул вверх руки, тотчас же повернувшись спиной к охотнику; руки Камбона упали на край забора, и тело с быстротой кошки скакнуло вверх.
– Он уйдет! – сказал Юнг.
Фингар выстрелил. Камбон с пробитым затылком упал к забору, в густую траву.
– Прочь, Ганимед! – крикнул старик разозленной, рвущейся на врага собаке.
Он повернул мертвого лицом вверх.
– Не думайте, – сказал он взволнованному Юнгу, – что это случайно удачный выстрел. Случалось, что я попадал пулей и в ласточку. Ну, а теперь Зурбаган может не опасаться более этого нового Джэка-Потрошителя. Наконец-то! – Фингар хлопнул себя по лбу.
– Что именно? – задумчиво спросил Юнг.
– Вспомнил я, вот сейчас вспомнил, что сказал этому одеколонному Цейсу тридцать лет тому назад при переправе у Ахуан-Скапа. Как же! Я ему сказал следующее: «паучок вы, а не человек, вот что». На «паучка»-то он и обиделся. Правду говоря, он очень походил на это насекомое – такие же были у него тоненькие-тоненькие, предлинные ножки!