Свет во мраке

– О чем пишут писатели? – спросил внук деда.

– О жизни! – поразмыслив, ответил тот.

– Получается, они пишут об одном и том же? – удивился мальчик.

– Да, – подтвердил дед. – Только суть и сюжеты разные.

Старость

– Ах, зараза, хороша! – Клара Аркадьевна – актриса постучала пальцами по поверхности стола, улыбнулась отражению в зеркале, откинулась на спинку стула, вздернула нос и еще раз окинула себя оценивающим взглядом.

«Стара? Бесспорно! Но чертовски хороша! – думала она, проводя подушечками пальцев по провисшей линии подбородка. – Бытует мнение, что женская старость, по сравнению с мужской, некрасива. Интересно, посмел бы кто‑нибудь сказать нечто подобное мне?» – Клара Аркадьевна ядовито улыбнулась.

В свои семьдесят четыре года актриса выглядела великолепно. Ее большой красивый лоб подчеркивала забранная назад седина. Избороздившие лицо морщины, которые трудно было скрыть даже за обильным гримом, говорили о развитых умственных способностях хозяйки. Тонкие выцветшие брови имели красивую форму и были грамотно подкрашены. Умные темно‑зеленые глаза смотрели на мир с ироничным вызовом, кончик прямого носа слегка провисал, а растянутые в улыбке губы превратились в тонкие полоски. Когда Клара Аркадьевна смеялась, морщинки вокруг глаз превращались в улыбки. Шея актрисы была прикрыта платком, который она порывистым движением сорвала и откинула в сторону; платок послушно лег на подлокотник рядом стоящего кресла. Клара Аркадьевна открыла ящик стола, достала ватные диски и принялась снимать грим.

«Слава Богу, в спектакле задействовано всего три человека, и в гримерной сегодня я одна!» – В последнее время Клара Аркадьевна заметила, что молоденькие девочки смотрят на нее с долей сочувствия. Выражение их глаз гласило: «Вы потрясающая актриса, но… ваше время ушло». Вспомнив их поджатые губки и пренебрежительные взгляды, она с силой ударила кулаком по столу: «Мелкие паршивки! Ничего из себя толком не представляют, а гонору…» Женщина откинула в сторону использованные диски, взяла новые, стерла нарисованные глаза, брови, губы и оценила обесцвеченные черты лица.

– Да‑а‑а‑а‑а, – печально протянула она, – старость подкралась незаметно. Старость… – она тихо, но внятно повторила засевшее в голове слово, словно пыталась проникнуть в суть его значения. Ее низкий прокуренный голос утонул в пространстве полутемной гримерной.

«Отчего люди с ней так жестоки? – рассуждала актриса про себя. – Ведь она приходит ко всякому. Старость – это красота прожитых лет, это опыт, это мудрость, это сила закаленного духа. Старость достойна уважения и почета, а не порицания и осуждения». Клара Аркадьевна не понимала молодых пигалиц, которые так беспечно и нагло принимали дары жизни, не испытывая при этом ни уважения, ни благодарности. Сама она с детства относилась к старости с пиететом. Возможно, потому, что так было принято в их семье, возможно, потому, что ее к этому приучили. В любом случае, ей не нравилась тенденция современного мира пренебрегать людьми и их мнением.

– Старость, – одними губами прошептала Клара Аркадьевна и усмехнулась. – С детства я мечтала красиво состариться. Вы не ослышались, господа. – Она подмигнула отражению. – Я мечтала красиво состариться. Обычно девчонки мечтают стать принцессами, балеринами, ну или просто красавицами, а я мечтала красиво состариться. Что ж, – Клара Аркадьевна постучала указательным пальцем, на котором красовался необычный перстень, по столу, – теперь я могу с уверенностью сказать, что моя мечта осуществилась. Но, – она поправила съехавшее набок кольцо, – что гложет мое сердце? Почему насмешливые взгляды этих бестолковых пигалиц задевают за живое? Может, заполучив мечту, я завидую их молодости? Завидую тому, что их жизнь только началась? – Клара Аркадьевна опять откинулась на спинку стула. – Нет, я им не завидую. Мой жизненный опыт позволяет видеть жизнь столь многогранно, что я наслаждаюсь каждым Божьим днем. Я испиваю дни, как измученный жаждой человек испивает кувшин колодезной воды. Эта ненасытность появляется под конец, когда понимаешь, что осталось не так много, что, возможно, завтра ты сделаешь последний вздох. Нет, я им не завидую. – Вспомнив притворное раболепство одной из студенток, Клара Аркадьевна пренебрежительно передернула плечами. – Пустоте завидовать нельзя. – Актриса неторопливо провела пальцем по выцветшей брови, потом по скуле. – Мое сердце гложет обида за старость. Весь труд жизни, весь опыт брошен к ногам молодости, а она снисходительно смотрит, не понимая, какие сокровища мироздания положены к ее ногам. Современная юность не дорожит им, так как не трудилась в поте лица, чтобы заслужить его!.. Нынешние дети, слава Богу, не все, – женщина вспомнила замкнутого студента с третьего курса, трудолюбивого и дотошного малого с первого и озорную девчонку с пятого, – взращиваются, окруженные гиперопекой. Мамочки, а иногда и папочки, с пеленок все за них делают. – Перед глазами женщины встала картинка недавнего похода в гости, где девочку пяти лет родители чуть не с ложки кормили. – Они их кормят и поят, одевают и раздевают, убирают и моют за ними. Родители доходят до того, что выясняют отношения с их друзьями, учителями, избранниками… – Клара Аркадьевна выдавила из тюбика крем и обильно смазала им кожу, потом похлопала ладонями по линии подбородка. – К старости взрослые устают опекать свое чадо: им не хватает ни моральных, ни физических сил. Скрепя сердцем они отпускают «малыша» на вольные хлеба и говорят ему: «Лети, ты вырос!» Но не приспособленное к труду и жизни рослое дитятко истерит и капризничает. Оно привыкло получать все даром. К чему труд, к чему усилия?.. Придет мама, придет папа… А к маме с папой тем временем незаметно подкралась старость. Им бы самим помощь не помешала. Но кто, спрашивается, помогать должен? Тот, кто к этому не приучен?.. – Актриса зло улыбнулась. – Увы, родители, вы забыли вековую народную мудрость, которая гласит: «Что посеешь, то и пожнешь». Так‑то! – Клара Аркадьевна с шумом бросила тюбик на полку. – Раньше детей с малолетства приучали к труду, к уважению, к ремеслу. Они чтили семью, веру, стариков, труд. Попробуй брось фантик на вымытый матерью пол. В лучшем случае тебя заставят переделать всю работу, в худшем – грязной тряпкой перепадет. – Женщина провела пальцем по самой глубокой морщине на лбу. В эту минуту она вспомнила свое детство. – С ранних лет мама называла меня ласково Кларочкой, а папа звал высокопарно Клари́. То ли торжественный тон, то ли громко звучавшее имя, не знаю, что повлияло на становление моей личности, но постепенно в характере появились достоинство и упрямство. Всю жизнь я гордилась результатами своих трудов и всю жизнь упрямо шла к цели. Возможно, именно эти качества гложут мою душу и не дают покоя, когда слышу: «Ой, да что вы хотите, ей скоро в могилу!» – Клара Аркадьевна опустила подбородок на сплетенные пальцы. – Сегодня я устала больше обычного. Сегодня мне хочется побыть одной, сегодня мне хочется побыть собой. – Женщина скосила взгляд на свою старую фотографию, которая стояла в левом углу на гримерном столике. – За свою короткую жизнь я прожила столько чужих жизней, что голова идет кругом. Я любила, ненавидела, заискивала, презирала, негодовала и умирала столько раз, что, боюсь, к моменту истинного конца примусь играть роль!.. Хотя, с другой стороны, все мы играем роли и не стесняемся этого. С мамами и папами – мы любящие дети, с мужьями и женами – заботливые супруги, с друзьями – веселые балагуры. Мы постоянно меняемся, мы постоянно учимся. Кто‑то сказал: «Надеваем маски». Это как вам угодно. Я бы выразилась иначе: чтобы выжить, мы подстраиваемся под окружение – естественный защитный механизм человека. Ведь не станешь же ты орать на преступника, угрожающего тебе пистолетом? Но зато позже ты с удовольствием покричишь на стадионе во время футбольного матча. И, заметь, никто тебя за это не осудит. Мы – великие приспособленцы, мы – хамелеоны. И врем мы, потому что это помогает нам адаптироваться в социуме. Ложь – инструмент подстройки к миру. Кто говорит, что ни разу в жизни не солгал, тот самый настоящий лжец. Другое дело, в какое русло направлена ложь, другое дело, как ты приспосабливаешься. Мой учитель истории говорил: «Если твоя свобода не мешает свободе другого человека, действуй!» Вот в чем секрет мирного сосуществования. Он в уважении, в гармонии. Об этом кричит вся история человечества, об этом сложены песни, об этом толкуют писатели и поэты, философы и баснописцы. Изо дня в день люди несут в своих трудах мудрость веков, которая, с одной стороны, лежит на поверхности, а с другой – сокрыта глубоко в наших душах. Все просто: «Бери, коль сможешь взять». Чем глубже человек копается в себе, тем явственней и очевидней становится истина, тем скорей выходит она на поверхность. – Клара Аркадьевна сквозь свет лампы с интересом вглядывалась в рубин на своем перстне. – Некоторые коллеги бесстрашно и нагло врут мне, говоря, что я, как прежде, молода. Лесть в чистом виде. Если уж задумал польстить, делай это умело. – Рука с кольцом тяжело опустилась на стол. – Да‑а‑а‑а‑а, передо мной заискивают, мне делают комплименты, к моей старости испытывают уважение, потому что я всю жизнь трудилась как вол: «Клара Аркадьевна, вы знаменитость, труженица, вы добились всего сама». Но как бы относились ко мне эти люди, будь я обычной старухой? Интересно, кто‑нибудь из коллег придержал бы мне дверь в фойе?.. Эх, тряхнуть бы стариной и бросить вызов самой себе! – Женщина слегка подвела брови, причесала волосы, собрала их на затылке, надела шляпку, потом встала, накинула пальто и, предварительно выключив свет, быстро вышла из комнаты.

По улице, опираясь на трость, в сторону платформы шла сутулая старуха. Нечесаные седые волосы торчали из‑под старого цветастого платка. Она все время сопела и с характерным звуком втягивала в себя подтекающие по краям губ слюни. Густые, седые, жесткие брови она недовольно хмурила и временами потирала большим и указательным пальцами. Серая неказистая юбка прикрывала ее ноги по щиколотку. Из‑под юбки виднелись старые, протертые временем ботинки, которые шаркали в такт шагам. Поверх серой шерстяной кофты старуха накинула меховую безрукавку, которая не давала промерзнуть ее старым костям. Шла она быстро, прихрамывая на больную ногу. Свободная рука двигалась резко. Сжатая в кулак ладонь настораживала прохожих. Взгляд был хмурый и пронзительный. Она подошла к билетной кассе, порылась в кармане и извлекла из его недр проездной билет. Презрительно фыркнув, кинула его в металлическую емкость.

– Фабричная – Выхино и обратно, – грубо бросила Людмила Борисовна кассиру.

Через минуту пассажирка сжимала в руках билет. Резким движением она оправила платок и пошла к переходу. Перед лестницей, ведущей на нужную платформу, она остановилась. Нога у старухи с утра болела нещадно: старая рана давала о себе знать. Женщина поставила конечность на ступеньку, растерла ее как следует и, опершись на перила, поднялась вверх. С трудом преодолев один пролет, она остановилась, отдышалась и осмотрелась по сторонам.

Ей навстречу по лестнице вприпрыжку бежала девушка. Старуха клюкой преградила ей путь. Та остановилась и недоуменно захлопала глазами.

– Слышь, дочка, поди‑ка сюда. – Забасила старуха и для убедительности поманила рукой.

Боязливо озираясь по сторонам, словно на нее могли напасть, девушка приблизилась к старухе.

– Вижу, ты резвая. – Старуха бесцеремонно взяла ее под руку. – Помоги‑ка мне подняться, – клюкой она указала наверх.

Девушка, согнувшись под тяжестью Людмилы Борисовны, безропотно повела ту по лестнице. Неожиданно Людмила Борисовна наступила ей на ногу. Юная помощница скорчилась от боли, вся сжалась, но промолчала. Старая женщина то и дело останавливалась, озиралась по сторонам и поправляла сползавший с головы платок. Из‑за бесконечных передышек поднимались медленно. Временами Людмила Борисовна всей тяжестью наваливалась на живую опору. Та неуклюже прогибалась, но стойко сносила суровое испытание. Девушка то и дело поглядывала на часы, но замечаний не делала. Когда достигли верхней площадки, старуха отдернула руку и заворчала:

– Ну что ты еле тащишься! Я так на электричку опоздаю. Раз взялась помогать, делай это живей.

Обвиненная напрасно помощница на секунду застыла, потом взяла старуху под руку и продолжила прерванный путь.

– Вот нынче молодежь пошла никудышная. Все тонкие, как травинки. Опереться не на что. Того и гляди сломается, – ворчала старуха, спускаясь к турникетам.

Когда достигли цели, она протянула девушке билет.

– Вставь‑ка его, – указала на тонкую прорезь в пропускном механизме. – Я пройду, и ты мне билет назад передашь.

– Давайте я покажу вам, как это делается, чтобы в следующий раз вы сами смогли по билету пройти. – Молодая спутница приготовилась к долгим объяснениям, но старуха отмахнулась от нее.

– Да знаю я, как эта бандура работает. – Она кивнула в сторону турникетов. – Я со своего роста щелей не вижу. Да и неудобно мне. – Старуха потрясла билетом. – Чтобы пройти, билет надо в правой руке держать, а она у меня занята – дополнительной опорой ноге служит. Если в левой руке – неудобно. Пока верчусь, нужный свет гаснет.

Девушка понимающе кивнула, подождала, пока Людмила Борисовна приготовится, и просунула билет в прорезь. Оказавшись на другой стороне, старуха протянула вперед руку. Молодая помощница вложила в нее билет, простилась и убежала.

Неожиданно старуха громко охнула и всплеснула руками.

– Господи, голова моя стоеросовая, сумка‑то дома осталась!

Она ринулась обратно, но прозрачные пластиковые двери преградили путь. Вспомнив про билет, старуха долго пыталась попасть им в прорезь, но тот мялся, гнулся, а лезть в щель не хотел. Разгладив его и кое‑как просунув в положенное отверстие, Людмила Борисовна неуклюже повернулась и от внезапной резкой боли в ноге протяжно и громко запричитала. Она двумя руками машинально схватилась за ногу; выпущенная ей трость с шумом грохнулась на кафельный пол. Билет так и остался торчать в прорези. Тем временем к платформе подошла электричка. Жаждущая воли толпа ринулась к турникетам. Умело огибая старуху и перешагивая трость, люди стремительно шли вперед. Заметив странную толкотню, из будки выбежала работница пропускной службы, со знанием дела растолкала людей, подняла трость и подошла к старухе.

– Что у вас? – спросила бесцеремонно.

– Да так, ногу свело, – непринужденно сказала Людмила Борисовна: во‑первых, она не привыкла жаловаться, во‑вторых, терпеть не могла, когда ее жалели.

– Тогда отойдите в сторону, не мешайте людям, – подбородком работница указала на небольшой закуток.

Щеки старухи вспыхнули: «Дожила, – чтобы не вскрикнуть от боли вторично, она прикусила губу. – Отец фронт прошел, мать за родину жизнь отдала, я у станка войну простояла, а теперь я – мешаю!» – Ее праведному гневу не было предела.

– Куда я, по‑твоему, отойти должна? – Людмила Борисовна выхватила из рук женщины трость. – Ты видишь, я на ногах еле стою!

– Вот сюда отойдите, – ничуть не смутившись, сориентировала балагурку работница.

– Ты глухая, что ли? – Старуха гневно свела брови. – Я с места сдвинуться не в силах.

К спорщицам подошел пожилой мужчина.

– Может, я могу чем‑то помочь, – осведомился он.

– Да, помогите мне ее с прохода подвинуть. – Работница станции подхватила старуху под руку.

Теперь вспыхнули щеки у мужчины: он не привык к тому, чтобы с женщиной как с грузом обращались.

– Она же не мебель, чтобы ее двигать, – ошарашено произнес он.

– Тогда идите своей дорогой и не мешайте работать. – Женщина подтолкнула старуху в сторону стены.

К платформе подошла следующая электричка, и не успела схлынуть одна толпа, к ней присоединилась следующая.

– Батюшки! – всплеснула руками старуха. – Люди, вы что, из ума выжили? Вы же сомнете меня!

Видя суматоху у турникетов и не понимая, что происходит, дышащая толпа сжалась, боязливо покосилась в сторону громкого голоса и продолжила вытекать с платформы. Неожиданно от серой массы отпочковался кусочек. К спорщицам подошла женщина средних лет.

– Что‑то случилось? – пропел мягкий голосок.

– Вы хоть не мешайте, – уже не рассчитывая на помощь, зло фыркнула работница пропускной службы.

– Люди, родненькие, помогите! – взмолилась старуха. – Сейчас она меня со свету сживет.

– Вы идите работайте, а мы поможем, – предложил пожилой мужчина сотруднице станции. Он с другой стороны аккуратно подхватил старуху под руку и кивнул рядом стоящей женщине. Та подменила отступившую работницу контрольно‑пропускной службы.

Мужчина и женщина не спеша отвели старуху в сторонку.

– Может, вам врача вызвать? – поинтересовалась хозяйка мягкого голоска.

– Нет, – махнула рукой Людмила Борисовна, – что мне врач, ногу заменит? Нет, – повторила она, – не переживай, дочка, сейчас отойдет.

Пожилой мужчина и женщина не ушли, а решили дождаться, пока старуха сможет идти сама. Спустя семь минут та облегченно вздохнула и двинулась в сторону турникета, но внезапно остановилась.

– Билет‑то мой! – Она в очередной раз всплеснула руками и потерянно осмотрелась по сторонам. – Как я теперь выйду отсюда?.. – Подходить к работнице станции ей не хотелось.

– Не переживайте, – успокоил ее мужчина, – у меня бесплатный проезд. Я вас пропущу по своей карточке.

– Ой, спасибо, выручил, – расчувствовалась старуха.

Час спустя Людмила Борисовна снова стояла напротив лестницы. Забытую прежде сумку она крепко сжимала в левой руке. «Хорошо, что проезд у меня бесплатный, – думала она, поглядывая на будку, в которой располагались турникеты, – а то никаких денег не напасешься». Завидев спешащего к платформе молодого человека, старуха ринулась к нему.

– Сынок, – прихрамывая на ногу, простонала она, – помоги мне на ту сторону перебраться, – указала направление.

– Некогда, бабуль, некогда. – Парень вихрем промчался мимо.

Поразмыслив над ситуацией, старуха предусмотрительно встала посреди лестницы. В этот момент с ней поравнялась плотно сбитая девица в рваной одежде и с зелеными волосами.

– Дочка, – бойко окликнула ее старуха, – помоги мне подняться.

– У меня маршрутка через три минуты, – резко оборвала ее молодка и, не оборачиваясь, пошла своей дорогой.

«Так здесь можно весь день простоять», – буркнула про себя старуха и клюкой преградила путь следующему прохожему. Тощий очкарик поднял глаза.

– Студент? – спросила старуха, указывая на портфель в руках юноши. Тот кивнул. Старуха продолжила. – Помоги‑ка мне на платформу попасть, – она тростью указала направление.

– Пойдемте, – студент аккуратно взял Людмилу Борисовну под руку.

Когда они достигли верхней площадки и подошли к лестнице, ведущей вниз, молодой помощник свернул вправо, но старуха запротестовала:

– Туда не пойду. – Людмила Борисовна вспомнила работницу контрольно‑пропускной службы. – Там людей нет, – заявила она, – одни турникеты… – Она посмотрела в другую сторону. – Может, там человек работает? – Старуха оправила сползший с головы платок.

Стоя на переходе возле светофора, щупленькая, низенькая, седая Нина Семеновна мяла руки. В шестьдесят восемь лет старушка плохо видела. К тому же с детства ее постиг недуг: Нина Семеновна не различала цвета. Красный горит, зеленый – ей все равно. По давней укоренившейся привычке она смотрела не на светофор, а на машины: если те тормозили, значит, можно идти. Машина затормозила – она и пошла. Только Нина Семеновна не знала, что машина затормозила не потому, что загорелся зеленый, а потому, что водителю нужно было проверить заднее колесо. Из‑за остановившейся машины показалась другая. Резкий звук тормозов оглушил старушку, которая успела только голову на звук повернуть.

– Ты что, ослепла, дура старая! – опустив стекло, крикнул из машины деловой мужик в темных очках. – Если ни черта не видишь, дома сиди. – Он нажал педаль газа, и машина поехала дальше.

Нина Семеновна съежилась вдвое. От обиды она чуть не плакала. Что ж она, виновата, что жизнь ее обидела? Постояв некоторое время недвижно, она предприняла еще одну попытку перейти дорогу, но, ступив на белую полосу, отпрянула: в голове еще звучал резкий визг тормозов. Заметив метание пожилой женщины, к ней подошел водитель притормозившей у обочины машины.

– Бабуль, что случилось? – приветливо улыбнулся ей бритоголовый парень с большой наколкой в виде дракона на руке.

– Да вот, – Нина Семеновна указала на светофор, – не вижу я, когда идти надо.

– Так цвета же яркие, – удивился мужчина.

Нина Семеновна неопределенно пожала плечами: сколько можно одно и то же объяснять. Не видит она, какой свет горит, и все тут! Не желая жалко выглядеть, Нина Семеновна засеменила к подземному переходу. Да, она потратит лишних двадцать минут, десять туда и десять обратно, но никому ничего объяснять не будет.

– Постой, бабуль, – парень аккуратно схватил ее за руку, – зеленый же. Ну‑ка, давай, топай на ту сторону.

От такого современного обращения старушка немного растерялась, но совету последовала.

Выйдя из автобуса, Ольга Леонидовна оступилась и выронила сумку. На асфальт дружной чередой выпрыгнули яблоки. Старушка охнуть не успела, как они раскатились в разные стороны. Вслед за яблоками из сумки вылетели пакет с молоком, упаковка гречки, сливочное масло и чай. Ольга Леонидовна растерялась. Она беспомощно хлопала глазами, так как не знала, что делать. Прохожие дружно принялись помогать ей. Бежавший в школу мальчишка собрал яблоки, идущая в магазин женщина подняла пакет с гречкой и чай, спешивший на работу мужчина – молоко и сливочное масло. Все. Продукты благополучно отправились назад в сумку. Закивав, как пустившаяся в пляс игрушка‑неваляшка, и приложив руку к груди, Ольга Леонидовна сердечно поблагодарила прохожих и засеменила в банк: у внучки послезавтра день рождения, надо ей подарок купить.

Подойдя к банкомату, Ольга Леонидовна поставила на пол сумку, достала карточку, отправила ее в прорезь и стала ждать, когда на экране появится табличка «Введите код». Неожиданно карточка выехала обратно. Ольга Леонидовна повторила действия, но результат был прежним. Стоявший в очереди полный мужчина с круглыми очками на носу подошел к старушке.

– Этот банкомат не работает. – Он кивнул в сторону других аппаратов, туда, где виднелась длинная очередь. – Идите туда.

– Ась? – спросила Ольга Леонидовна, сообразив, что подошедший мужчина что‑то сказал ей.

– Я говорю, этот банкомат не работает, – повторил мужчина, повысив голос. – Вам следует занять очередь. – Он махнул рукой в сторону толпы.

– Ась? – Чтобы разобрать, что ей сказали, Ольга Леонидовна вытянула шею.

Мужчина, сообразив, что ему попалась глуховатая старушка, от нетерпения стиснул зубы и на пределе голоса повторил:

– Аппарат не работает! Вам сюда! – Он указал на крайнюю в очереди женщину.

– А‑а‑а… – Ольга Леонидовна понимающе закивала, вытащила карту и послушно поплелась в конец очереди. Приблизившись к женщине, на которую указывал мужчина, она приготовилась спросить: «Кто последний?» – и уже произнесла…

– А?..

– Я крайняя, – предугадав ее вопрос, быстро ответила женщина.

Ольга Леонидовна понимающе закивала и встала в очередь. Но тут она увидела еще один свободный аппарат. Чтобы не попасть впросак, старушка, указав на машину рукой, хотела спросить: «Этот тоже не работает?» Набрав полную грудь воздуха, она начала…

– А?.. – но ее снова опередили.

– Только на вклад, – отчеканила женщина, рассматривая что‑то в телефоне.

– Ась? – не расслышав ответа, приблизилась к ней Ольга Леонидовна.

– Только… на… вклад! – не отвлекаясь от телефона, громко и раздельно повторила женщина.

– Ась? – старушка подвинулась к собеседнице еще ближе и вытянула вперед шею.

Женщина наконец оторвалась от телефона, поджав губы, посмотрела на застывшую возле нее опрятно одетую худую бабулю и раздраженно повторила:

– Этот аппарат работает только на вклад!

– А‑а‑а‑а, – понимающе закивала Ольга Леонидовна, хоть ничего не услышала. Она здраво рассудила, что, если люди стоят в очереди к другим машинам, значит, так надо, и последовала их примеру.

Когда, наконец, дошла очередь до Ольги Леонидовны, она быстро подошла к банкомату, вставила в него карту, ввела код и… застыла. Во‑первых, меню экрана было ей непривычным, во‑вторых, кнопки, на которые нужно нажимать, чтобы подтвердить операцию, исчезли. Старушка беспомощно осмотрелась по сторонам.

– Да на экран жмите, – посоветовал стоявший за ней в очереди высокий молодой человек с ирокезом на голове.

– Ась? – боязливо переспросила Ольга Леонидовна. Этот одетый во все кожаное «боевой петух» пугал ее.