Свет во мраке

Молодой человек подошел и ткнул пальцем в слово «Снять».

– А‑а‑а‑а! – радостно воскликнула старушка и уже сама коснулась пальцем экрана в том месте, где светилась рамка «1000». Аппарат зашумел, из прорези показалась карта, а после в сторону ушла металлическая крышка.

Ольга Леонидовна убрала карту и воззрилась на зияющее перед ней отверстие. Старушка боязливо заглянула в него. Обнаружив там деньги, она просияла, взяла их и засеменила к выходу. Молодой человек с ирокезом посмотрел ей вслед, покачал головой и подумал: «Божий одуванчик».

– Да что… ты с ней… будешь… делать?! – Крепко сложенная и одетая по‑спортивному Ирина Ивановна с трудом вталкивала в узкую дверь большую коробку. – Все… нормальные… двери… позакрывали! – толкая вперед груз, ругалась она.

Ирина Ивановна, бойкая крепкая старушка шестидесяти девяти лет, чтобы не жить на двенадцать тысяч в месяц, работала курьером. Обычно груз у нее был небольшой и нетяжелый, но сегодня ей выдали огромную коробку. Коробка тоже была не тяжелой, но объемной. Доставить ее попросили в гримерную театра. И вот, достигнув цели, Ирина Ивановна столкнулась с проблемой: коробка в узкий дверной проем не входила. Бойкая пенсионерка не растерялась, набрала номер клиента и объявила приятному женскому голосу, что посылка прибыла и ждет внизу.

– Отлично! – весело воскликнул голос. – Когда по боковой лестнице зайдете на второй этаж…

– Видите ли… – втиснулась в поток слов пенсионерка, но молодой голосок ее не слушал, он продолжал мило ворковать.

– …поверните направо и идите до конца коридора. Там увидите открытую настежь дверь. Вам туда, – приятный голос пропал, послышались гудки.

Ирина Ивановна сначала посмотрела на коробку, потом на дверь и выругалась. На некоторое время она задумалась, а потом потащила коробку к центральному входу: там двери были шире.

– Ей‑ей! Сюда нельзя! – Изображая протест, молодой охранник махал руками. Он подскочил к Ирине Ивановне и заградил собой проход.

– С черного входа с ней не протиснуться, – пояснила старушка, толкая вперед коробку.

– Сказано нельзя, значит, нельзя! – Охранник принялся выталкивать коробку на улицу.

– Давай так. – Ирина Ивановна выпрямилась и потерла больную поясницу. – Ты мне поможешь внести ее в вестибюль, а потом я мигом скроюсь из вида.

– Сколько раз повторять, – устало выдохнул собеседник. – Сюда с коробками нельзя.

– Да почему нельзя‑то?! – возмутилась старуха.

– Это правило, – охранник был непреклонен.

– Чье? – поинтересовалась Ирина Ивановна.

– Начальства.

– Понятно, – со знанием дела хмыкнула женщина. – Того, кто в эту дверь в костюмчике входит. Ну вас всех! – Старуха устало махнула рукой. – Я вашу коробку впихну, но за результат не отвечаю. – Она умело подхватила ношу и потащила ее обратно к черному ходу.

Минут десять Ирина Ивановна протаскивала коробку в дверной проем. Несмотря на большой поток народа, желающих помочь не оказалось. Но пенсионерка была человеком старой закалки. Она не отступила. Распахнув настежь дверь, она с остервенением принялась пихать упаковку вперед. «Давай, давай, давай», – поторапливала она груз. Наконец, изрядно помяв углы, коробка протиснулась в помещение. Ирина Ивановна облегченно выдохнула и вытерла со лба пот. Она вошла в вестибюль и осмотрелась. Не рассчитывая на чью‑либо помощь, Ирина Ивановна подхватила коробку и потащила ее к лестнице. Развернувшись задом наперед, пенсионерка обернулась на ступеньки и начала подъем. Чувствуя опасное положение, тело напряглось. Достигнув площадки второго этажа, Ирина Ивановна опустила коробку и устало выдохнула. Еще один рывок – и все…

– О, нет! – воскликнула молоденькая девица, пав ниц перед коробкой. – Вы ее повредили! – Она встревоженно провела руками по помятым картонным краям. – Если реквизит пострадал!.. Катюша, – она порывисто обернулась к застывшей у окна подруге, – помоги.

Девушки аккуратно, но при этом поспешно распаковывали посылку. Ирина Ивановна, с нескрываемым интересом наблюдая за ними, тяжело опустилась на рядом стоящий стул. Ноги пенсионерки до сих пор от напряжения слегка тряслись. Наконец, девушки с поставленной задачей справились. Картон в предсмертных хрипах распластался на полу. Придавив его с двух сторон коленками, девушки вытащили на свет божий долгожданный груз. Аккуратно прихваченный с двух сторон руками, из пакета показался необычный головной убор. Яркая желто‑рыже‑красная чалма была украшена камнями и большим пером, торчащим по центру. Ирина Ивановна изумленно вскинула брови.

«И ради этого павлиньего хвоста я чуть жизни не лишилась?!» – от немого возмущения она задохнулась. Ирина Ивановна смотрела на двух девиц, восторженно замерших с реквизитом в руках, и думала: «Надавать бы вам обеим по задницам!»

– Теперь образ жар‑птицы готов! – возбужденно воскликнула та, которую звали Катюша.

– На голове Ангелины я эту красоту хорошо представляю, – подхватила подруга, – а вот на нашей старухе он будет смотреться смешно.

– Что поделаешь, если Клара Аркадьевна играет умудренную опытом птичку, – пожала плечами Катюша.

– Я отнесу его. – Клиентка подхватила головной убор и поспешила к двери. Возле стула, на котором по‑прежнему сидела Ирина Ивановна, она остановилась. Их взгляды встретились. На минуту девушке показалось, что в глазах старухи промелькнул неприкрытый сарказм, но когда она, нахмурившись, присмотрелась к той, то заметила лишь печаль и усталость. – Вы свободны. – Девица вышла из комнаты и быстро пошла по коридору.

– Как думаете, – обратилась Ирина Ивановна к Катюше, – старые птички хотят летать?

– Что?.. – недоуменно переспросила та.

– Да так, – ответила старуха, – риторический вопрос.

– Какой? – не поняла девушка.

– Жизненный, милая, жизненный. – Ирина Ивановна не спеша поплелась прочь.

– Ах вы, паразиты! Ах вы, вороги треклятые! Да чтоб гореть вам на том свете синим пламенем! – Серафима Андреевна быстро шла по улице, интенсивно размахивая руками. – Что за дрянь вы мне подсунули! Два помидора из трех – побиты, от курей вонь идет жуткая. – Старуха зажала нос, собрала слюну и смачно плюнула, будто вонь от испорченной птицы хранилась у нее во рту. – Ну что ты на меня уставилась? – зло спросила она у повстречавшейся на пути девушки. – Всем все надо знать, будто своих забот мало. – Серафима Андреевна промчалась мимо опешившего прохожего. – Задам я сейчас этой крашеной! – Старуха влетела в магазин, подскочила к кассирше, вытащила из сумки, висевшей на плече, испорченные продукты и сунула их женщине под нос. – Что это? – Она нервно трясла упаковкой с куриными окороками. – Что это, я тебя спрашиваю? По‑твоему, у меня не желудок, а помойка?

– Женщина, что вы кричите? – в ответ возмутилась кассир. – Скажите спокойно, в чем дело.

– Спокойно?! – фыркнула старуха. – Как можно с тобой спокойно разговаривать?

– Вызови старшего, – обратилась кассир к соседке. Та быстро вышла. – Если вы не растолкуете, в чем дело, я не смогу вам помочь, – объяснила работница магазина ситуацию.

– Вы зачем эту мерзость продаете? – Серафима Андреевна несколько раз ударила по упаковке с курицей.

– Вас никто не заставлял брать этот товар. Видите, что он вам не подходит, не берите, – не моргнув глазом заявила кассир.

– Разве должен испорченный продукт в зале лежать? – аккуратно спросила стоявшая в очереди женщина.

– Его просто не успели убрать, – оправдала наличие просроченной продукции кассир.

– Успели, не успели, мне все равно, – заявила старуха. – Мне интересно, сварила бы ты своим детям эту курочку? – Она снова сунула вскрытую упаковку в нос кассиру.

Женщина, почуяв тошнотворный запах испорченного мяса, поморщилась и отпрянула.

– Зачем вы тычете товаром мне в лицо? – возмутилась она.

– Что, запашок‑то не по вкусу пришелся? – съязвила старуха. – Что ж ты нос воротишь?

– Я могу вам чем‑то помочь? – К кассе подошла администратор.

– Купите у меня вашу курочку? – Серафима Андреевна протянула упаковку подошедшей женщине.

Видя ее боевой настрой, администратор обратилась к кассиру:

– Верни деньги.

– Разве дело в деньгах! – вспылила старуха. – Дело в том, что вы людям эту дрянь подсовываете! – Она с чувством кинула упаковку с протухшей курицей на кассовый стол.

– Так вам нужны или не нужны деньги? – Администратор знала, что скандал в интересах магазина стоит как можно скорее замять. К тому же старуху надо было сбить с боевого настроя, переведя разговор в другое русло.

– Деньги вы мне в любом случае вернете, а кто нервы мне вернет? Что я вам, девочка, что ли, чтобы туда‑сюда бегать?

Администратор на вопрос старухи не ответила, а только подала знак кассиру вернуть возмущенной покупательнице деньги. Та быстро убрала со стола испорченный товар и отсчитала нужную сумму.

– Полагаю, дело стоит считать решенным? – Не дожидаясь ответа, администратор ушла.

Серафима Андреевна чувствовала себя с ног до головы оплеванной: мало того, что продали некачественный товар, заставили ее бегать, так еще и не извинились. Старуха взяла деньги и с укором посмотрела на кассира, но ничего не сказала, только осуждающе покачала головой. Выходя, она зацепилась ногой за лежавший у порога резиновый коврик и упала.

Женщина, которая стояла в очереди за Серафимой Андреевной, охнула и, выронив сумку, поспешила старухе на помощь. Девушка‑кассир тоже дернулась, но увидев, что посетительнице помогают, осталась сидеть на рабочем месте. Администратор, которая почти дошла до подсобного помещения, обернулась, хмыкнула и, подумав про себя: «Так этой карге и нужно! Не будет в следующий раз на людей кидаться», – поспешила проверить работу кладовщицы.

Сидеть в промозглом темном подземном переходе Зое Макаровне было скучно, но что поделаешь, внуку скоро в университет поступать, да и ремонт в кухне доделать надо. Смирившись с неизбежным, она поставила коробку, удобно уселась на нее, привычным жестом кинула перед собой старую шапку, накрыла больные колени старым рваным пледом и в ожидании подаяния замерла.

Так как было еще раннее утро, народа в переходе не наблюдалось. Зоя Макаровна зевнула и, в такт напеваемой про себя песенке, стала отбивать ритм ногой. К старухе подлетел голубь.

– Кшу, кшу, – отогнала она его.

Тут звучащий в голове мотив вырвался наружу, и просительница затянула:

– Ой, мороз, мороз, не морозь меня, не морозь меня, моего коня…

В пустом подземелье голос Зои Макаровны звучал гулко. Старушке это понравилось. Она затянула следующую песню, а потом еще одну.

– Может, – здраво решила Зоя Макаровна, – пение сделать моим фирменным знаком? Я песен много знаю.

Вот, спеша на работу, один за другим потянулись люди. Мимо Зои Макаровны, растревожив сырой воздух подземелья, промчался на самокате молодой человек. Следом показалась пешеходная толпа. Завидев ее, Зоя Макаровна вспомнила могучую реку и затянула:

– Издалека долго течет река Волга, течет река Волга, конца и края нет. Среди хлебов спелых, среди снегов белых…

Толпа пение старухи воспринимала по‑разному. Пожилой мужчина в драповом пальто и кепке, медленно спускаясь по ступеням, невольно подпевал ей. Проходя мимо исполнительницы, он подумал: «Молодежь небось уже и не знает этих песен». Молоденькая девушка в обтягивающих джинсах и короткой куртке, перепрыгивая через ступеньки, недовольно хмурилась: заунывное пение в подземелье нервировало ее. Из пятидесяти человек, прошедших мимо, деньги в шапку бросили только двое: в последнее время люди перестали верить попрошайкам.

– Раньше люди просили милостыню, потому что им есть было нечего, а теперь они так на жизнь зарабатывают, – услышала Зоя Макаровна рассуждение молодого музыканта, идущего мимо.

– Точно, – весело хмыкнул его друг, – кто‑то работает в офисе, а кто‑то в переходах и на улицах.

Старушка тут же бросилась в песенный бой.

– Шпаги звон, как звон бокала, с детства мне ласкает слух. Шпага многим показала, шпага многим показала, что такое прах и пух… – В этот момент Зое Макаровне очень хотелось, чтобы у нее в руках оказалась шпага.

Вечером, собирая скудные пожитки, старушка думала: «Нынче мир изменился. Теперь никто никому не верит, и в этом нет ничего удивительного: люди так часто обманывают друг друга. Не знаю, как другие просители, но я их не обманываю. Я не вру, что у меня больные родственники, не говорю, что мне нечего есть, я просто прошу помочь мне денежкой. Если бы внуку не надо было поступать в университет, я, может, сюда и не приходила бы вовсе. Хотя… Дома одной сидеть скучно». Вспомнив, как она сегодня с помощью песен весело общалась с прохожими, Зоя Макаровна улыбнулась и с самозабвением запела:

– И солнце всходило, и радуга цвела, все было, все было, и любовь была. Пылали закаты, и ливень бил в стекло, все было когда‑то, было, да прошло.

Клара Аркадьевна порывисто вошла в гримерную, захлопнула дверь, опустилась на стул, подалась к своему отражению, пристально всмотрелась в него, а потом откинулась назад и расхохоталась. «Все! Мне удались они все! Ах ты, старая заноза, – обратилась она к отражению, – жива в тебе еще прыть, дряхлая птичка ты моя!» Старуха скинула шляпку, перчатки, шарф. Расстегнула пальто, горько усмехнулась и затихла: «Как люди стали безразлично относиться к чужой беде. А ведь руки, ноги, глаза, уши и даже голова могут отказать любому. Что тогда?..» – Она стянула заколку и растрепала волосы: сероватая седина смело упала на плечи. Клара Аркадьевна поставила локти на стол и запустила длинные пальцы в волосы. – Все шесть, – прошептала она, припоминая каждый образ, который на днях отыграла. – Образ тети Люды удался на славу, – актриса вспомнила, как работница пропускной службы умело толкала ее к стенке. – Ох, моя ворчливая тетушка, – печально вздохнула она, – может, хорошо, что ты семь лет тому назад покинула землю‑матушку? Не увидела ты охваченных безразличием людей. – Клара Аркадьевна вспомнила своих помощников. – Но есть и всегда будет в серой массе тот, кто способен на подвиг. Пока жив в человеке человек – не все пропало, – актриса подняла голову. Свет за окном быстро мерк, и оттого отражение становилось нечетким. Казалось, его окутал неясный туман. – Бывшая соседка Нина Семеновна и ее неразлучная подружка Ольга Леонидовна дались мне с трудом. – Клара Аркадьевна вспомнила, как долго она из окна наблюдала за обеими. – Самое сложное было, видя красный свет, ступить на зебру. Но милая Ниночка его не видит, а потому пойдет. И так было не раз. Сколько нареканий выслушала бедняжка за свою и так нелегкую жизнь, сколько, кланяясь прохожим в ножки, просила о помощи. Я влезла в ее шкуру лишь на день, а меня так и подворачивало плюнуть на все! Но я сдержалась, я влезла в ее кожу, задышала ее несмелыми вялыми легкими. Ох, Ниночка, сроднившись с тобой, я теперь люблю тебя еще больше. Дай Бог тебе терпения, свет ты мой. – Клара Аркадьевна вывела пальцем на столе одной ей ведомый рисунок. – В Ольге Леонидовне странным образом соседствуют решительность и застенчивость. Просто поразительно, как она смело живет на этом контрасте. Прости меня, Оленька, я с твоим образом слегка пошалила. – Клара Аркадьевна по‑доброму улыбнулась. – Мне было интересно, смогу ли я общаться с людьми, произнося лишь «а» и «ась». Вышло, как мне кажется, забавно. Этот петух с ирокезом, верно, решил, что я ненормальная. Но нет, мой дорогой, Оленька – добрая, Оленька – хорошая. Я тебе ее в обиду не дам. – Актриса извлекла ватные диски и крем, стерла макияж и прильнула к зеркалу. Она смотрела в глубину темно‑зеленых глаз, словно ожидала увидеть там нечто важное. – А наш курьер Ирочка? – Старуха резко откинулась назад. – Я, конечно, загримировалась умело, но не могли же они не заметить разницы? Выходит, молодчики наши, – она припомнила девочек и охранника, – даже не помнят ее!.. Ох! Как же мне хотелось двинуть этим двум вертихвосткам по задницам! – в сердцах воскликнула Клара Аркадьевна. – Честно признаюсь, еле сдержалась. Эх, вы, Катюша с Танюшей, стыдно мне было за вас. У обеих ведь бабушки есть. – Актриса вспомнила просительницу Зою Макаровну и поджала губы. Она тоже чья‑то бабушка. Изо дня в день Клара Аркадьевна видела поющую в пешеходном переходе старушку. Актриса давно приметила, что Зоя Макаровна не просто пела, а отвечала некоторым прохожим на их реплики. – Изобретательная дамочка, – усмехнулась Клара Аркадьевна. Примерив на себя роль просительницы, она передернула плечами. – Но мне подобный образ не по вкусу. Лучше двор мести или полы драить. Но мы тем и хороши, что думаем по‑разному. – Клара Аркадьевна посмотрела в окно. Там неторопливо шел дождь. – Злюка Серафима Андреевна легко читается. Достаточно как следует рассвирепеть, и тут же хватаешь самую ее суть. Да‑а‑а‑а, – протянула актриса, – все эти старушки индивидуальны, необъяснимы и неподражаемы… Как здорово, что все мы разные. – Актриса заметила в уголках глаз набухающую влагу. – Как жаль, что я смогу любоваться людьми еще так недолго… – Она порывисто встала, подошла к окну, распахнула створку, вытянула вперед руку, пропустила капли сквозь пальцы, подождала, когда дождь смочил ладонь, потом умылась, закрыла окно и вернулась на место. – На каком основании, спросите вы, господа, я проверяю людей? – Смотря в зеркало, Клара Аркадьевна привычно обращалась к публике. – О, я их не проверяю. Я просто хочу знать, сколько сто́ит старость, – старуха зло усмехнулась. – Нынче многие люди все измеряют в денежном эквиваленте. – Она обтерла лицо платком, который вытащила из кармана пальто. – Чтобы стать посредственной певичкой, стоит «подружиться» с продюсером. Чтобы «надуть» грудь и губы, стоит удачно выйти замуж. Чтобы с шиком кататься по Москве, сбивая простых смертных, стоит научиться прятаться за спиной влиятельного родителя. Интересно, – Клара Аркадьевна уперла палец в отражение, – если этих избалованных бездельников спросить, сколько стоит их жизнь, они и ее оценят? «Грубиянка вы», – заявила мне на днях Сонечка Белякина. Нет, Сонечка, – возразила Клара Аркадьевна, – я не грубиянка, я – реалистка. Всех нас, господа, ждет старость. Так давайте уважать ее сейчас, чтобы потом, когда она настигнет нас, можно было бы надеяться, что рядом окажется тот, кто чтит ее. – Актриса несколько раз включила и выключила лампочки гримерных зеркал. В этот момент ее лицо становилось то четким и ярким, словно она была полна жизни, то тусклым и блеклым, словно она растворялась в пространстве. – Рано или поздно все мы растворимся… – Клара Аркадьевна поднялась, повязала шарф, надела шляпу, застегнула пальто и стремительно вышла.