Рдяный бог

Как отыскать белого козлёнка на белом снегу? Сложная, на первый взгляд и вовсе безнадёжная затея. Но только не для Буйтура. Расправив огромные крылья с рыжими маховыми перьями, тонущими среди густого огненного меха, светлеющего на шее пышной гривой, он парил вдоль склона, втягивая влажным носом стылый горный воздух, поглядывая вниз пытливым взором из-под густых бровей.

– Эгей, Буйтур! – крикнула Агния, подбадривая симаргла. Тот фыркнул и тряхнул головой, отвечая наезднице, ровно заверяя в своих силах.

Подступающая темнота не была помехой могучему зверю. Уже накрыв собой подножия окрестных гор, пядь за пядью поднимаясь выше, она всё ещё уступала лучам закатного солнца, согревающим неоглядные цепи вершин, украшающим вековые сугробы блестящими искрами. Девушка в ладно скроенной из снежной козы кухлянке верхом на игреневом симаргле пронзали вечернее небо, дополняя картину, нарисованную яркими зимними мазками – густым белым снегом, карминовым светом, чернотой ночи и гор.

Буйтур рыкнул задорно и ухнул вниз, нарочно заставляя наездницу ахнуть. Сложил на мгновение крылья и снова расправил их у самой поверхности, мягко приземляясь на широкие лапы. Пробежался по хрустящему настилу легко, словно весил не больше снежка в руках ребёнка, остановился у расщелины и согнул лапу, чтобы девушке было сподручней спуститься с его высокой спины.

– Здесь, да? – Агния ловко спрыгнула, едва коснувшись живой ступеньки, и тут же оказалась в сугробе почти по пояс. Звонко засмеялась своей промашке, подтянулась, ухватившись за длинную гриву зверя, и вытащила из котомки «симаржьи лапы».

– Совсем забыла! – одной рукой девушка прилаживала «лапы» к меховым унтам, а другой по-прежнему держалась за гриву. – Я так с тобой и вовсе ходить разучусь!

По добродушному выражению на морде Буйтура можно было подумать, что тот совсем не против носить свою наездницу всегда и везде, а не только там, где человеку без него никак не справиться.

Последний алый луч мигнул на прощание огоньком по вершинам и сгинул за горизонтом, оставив мир на попечении ночи. Добравшись до расщелины, Агния осторожно посмотрела вниз, пытаясь различить хоть что-то.

– Кечь-кечь! – позвала она козлёнка. Прислушалась. Тщетно. Оглянулась на симаргла, спокойно ожидавшего её. Буйтур не мог ошибиться.

– Кечь-кечь! – вновь позвала девушка, стараясь, чтобы звук её голоса, отталкиваясь от каменных стен, проник как можно глубже. Подождала, прислушиваясь снова. Где-то внизу скатился камешек, простучал по склону, улетая в пропасть, а затем раздалось робкое «мее-ее!».

– Кечь-кечь, малыш, иди ко мне! – обрадовалась Агния. – Не бойся, милый, давай! Кечь-кечь!

Осторожно прыгая с уступа на уступ, мекая и подолгу топчась на одном месте, снежный козлёнок всё же взбирался наверх, стремясь на человеческий голос. Последний, самый смелый прыжок – и вот, пастушка поймала и прижала к себе пушистое существо, дрожащее всем тельцем, от копыт до зачатков рожек.

– Тихо-тихо, милый, всё хорошо, – Агния погладила козлёнка, успокаивая его, обещая родной загон, тепло и стадо. Вернулась к симарглу с ношей на руках, забралась летающему зверю на спину, не забыв потрепать того по холке в знак благодарности.

– Молодец, Буйтур! А теперь домой! – порадовала она напарника скорым возвращением, не пытаясь приказывать. Выбрав себе наездника и сладившись с ним, симаргл зачастую понимал почти всё, что от него требовалось, а потому повелевать им нужды не было. Когда Агния с найдёнышем надежно устроились, зверь расправил крылья, сделал несколько взмахов, мощным потоком подняв в воздух целую метель, и взмыл к небу, выбирая самый короткий путь к веси.

Среди гор, растянувшихся до самого горизонта, человеку самому передвигаться очень непросто – слишком круты склоны, слишком глубоки трещины и коварен настил. Здесь живут горные козы, прыгая по отвесным кручам, и, выкапывая из-под снега мёрзлый козий лишайник, разбредаются частенько на десятки вёрст. И живут симарглы – охотники, стада коз загоняющие. И тех, и других боги дали в помощь людям, чтобы и они могли жить под небом сизым, под солнцем красным, среди гор безбрежных, и богов славить.

Пещера, служившая общим домом и человеку, и скотине, длинная и просторная, со множеством ответвлений и маленьких залов, обогревалась козьими шкурами, устилавшими полы и стены, дыханием людей и животных, но главное – большим костром в центральном нефе. Как сказывала большуха Ведагора, старшая среди женщин в веси, давным-давно, когда ещё и её бабки на свете не было, сам Перун благословил это место, проткнув золотой стрелой свод пещеры и запалив костёр, а матушка Мокошь уговорила Рдяного бога сберечь тепло, пока не придут люди. С тех пор огонь никогда не гас в этой пещере, его сохраняли молитвами, благодарили Перуна и Мокошь и жертвовали Рдяному богу козий жир, сухой мох и уголь.

Сегодня очередь Сварна служить огню. Агния отпустила козлёнка в загон для молодняка и как будто невзначай оказалась возле костра.

– Здравствуй, – сказала она юноше, смазывающему жиром резную кость, будущий дар Рдяному богу.

– Здравствуй, Агния, – кивнул Сварн, улыбнулся, поправляя непослушную прядь на лбу, – ну как, нашла пропажу?

– Наш…ла… шли… Нашли. – Как обычно, в присутствии Сварна, мысли Агнии скакали от его русых волос к голубым глазам, от красивых рубиновых губ к волевому подбородку, ещё не тронутому мужской порослью, а речь девушки сбивалась, становясь невнятной. – Буйтур нашёл.

– Повезло тебе с симарглом, – покачал головой Сварн, а на лице его, пусть ненадолго, но обрела своё неверное место зависть. Он был старше Агнии на целых два лета, но ещё никто из крылатых зверей не выбрал его. Вот и приходилось парню сидеть дома вместе со стариками, когда почти все сверстники уже летают. Ни охотником, ни пастухом без симаргла не стать, но и служение Рдяному Богу очень почётно, куда почётнее, чем отбившихся от стада козлят после выгула собирать.

– Д-да, – Агния вспомнила, как проснулась однажды в обнимку с Буйтуром,  забравшимся в её залу, и долго смущалась, слушая вокруг свист и улюлюканье, охи старших и поздравления от ровесников, ещё только мечтающих о собственных полётах, – и тебе повезёт, точно. Ближе к весне много молодых симарглов наездников ищут.

– Уж скорей бы, – парень хмыкнул, и кость в костёр бросил.

Просто бросил? Не положил с молитвой, не поблагодарил богов? Огонь вспыхнул и загудел, лизнув потолок рядом со щелью, выводящей дым наружу. Агния удивлённо потопталась на месте, но не нашлась, что сказать. Не ей, молодой пастушке, указывать служителю, как с огнём обращаться. Больно буйный нрав имел Рдяный бог, мог и дар не принять, и весь запалить, уничтожив людское жилище в ярости. А потому был он один на всех, окружён дарами и заботой, охранялся и днём, и ночью, и не каждому позволялось служить ему.

***

Сон не шёл. Агния долго ворочалась, сбивала шкуры, множеством уложенных слоёв служащих постелью, вставала и поправляла их, снова ложилась, но сон всё равно не шёл. Старчески похрапывающая по соседству Ведагора быть причиной бессонницы не могла, ведь они делили одну залу на двоих не первый год. Встать придётся ни свет, ни заря, выгонять свою часть стада, а потому надо выспаться. Заставив себя зажмурить глаза, Агния начала считать козлят, прыгающих через пропасть, но теперь мешал пробивающийся сквозь веки свет. Снова поднялась, смахнула со стен светлячков, стало темней. Но даже так заснуть не смогла. Только ближе к утру лёгкое покрывало дремоты кое-как накрыло её, и сразу же разорвалось, разбилось о тихий звук шагов. Тёмная мужская фигура возникла на входе в маленькую залу.

– Кто здесь? – Агния соскочила со шкур, но кричать почему-то не стала, спросила шёпотом.

– Твой бог, вестимо, – язвительный ответ тоже прозвучал шёпотом.

– Сварн? – изумилась Агния, – что ты здесь делаешь?

– За тобой пришёл, девица.

– Но… но так же нельзя! – Пастушка отступила назад от надвигающейся фигуры, потом ещё и ещё, пока не упёрлась спиной в холодную стену.

– Почему? – фигура обдала жаром, почти прижалась к ней, но всё же остановилась.

– Ты уже принес свадебный дар Зоряне! – выдохнула Агния, всем своим телом чувствуя мужское пламя и с ужасом понимая, что не может сопротивляться, не хочет.

– Не имеет значения, – ответил он, прижимаясь сильнее.

– Нехорошо, неправильно это, – еле слышно шептала Агния, теряя остатки воли. Ей надобно прогнать его, но она не в силах. Огонь уже захватил её тело, от низа живота до кончиков ушей, только спине было холодно. Ещё немного и…

Удар, оглушающий, звонкий, раздался в центральном нефе, раскатился громом по всей веси, разрезал воздух, разбудил людей, разразился снова. Задребезжали своды, заблеяли козы и зарычали симарглы. Повскакивали с постелей люди, и как есть, в нижней одежде, покинули свои залы. Разогнав остатки странного сна, очнулась и Агния, обнаружив себя в своей постели ничком: шкуры сползли, обнажив и подставив холоду её спину.

Вместе со всеми девушка бросилась вон из зала, побежала на звук ударов, и вместе со всеми замерла, увидев беду. Старик Везнич бил в большой бубен, созывая род, но люди смотрели не на него.

Костёр не горел.

Огонь, высокий и стройный, словно юноша, от одного взгляда на которого становится тепло, молчал чёрным кострищем посреди потемневшего зала. Некому больше согревать весь, некому готовить еду, утешать стариков и ласкать теплом младенцев. Разом осиротел род, все десятки семей.

Ещё не мороз, но тишина сковала людей, не давая ни двигаться, ни говорить. Но вот, в одночасье, толпа колыхнулась, выдохнула и заголосила:

– На кого же ты нас покинул, Рдяный бог? На кого оставил? Как жить-то теперь?..

Причитания, одно за другим, под мрачное молчание голосов мужских, женскими переходило в вой, словно не костёр погас – любимый умер. Единственный, самый дорогой, без которого жизнь не мила. Батюшка, возлюбленный, сын.

– Тихо все! – это Родомысл очнулся сам и взялся приводить в чувство других. На то он и главный, большак. – Что здесь случилось? Везнич, кто служил сегодня?

Старик, перестав бить в бубен, прищурился и указал куда-то в сторону собравшихся людей. Из толпы выступил, но скорее, был ею вытолкнут, Сварн. Десятки пар глаз вперились в одинокую фигуру так, словно насквозь её проткнуть намеревались. Сгорбившись от тяжести этих взглядов, под грузом осуждения, вины, юноша как будто разом постарел на два десятка лет.

– Что. Здесь. Случилось? – с нажимом произнося каждое слово, повторил Родомысл. Кустистые брови его сдвинулись, а сам он навис над парнем, как скала.

Сварн молчал, угрюмо уставившись в одну точку. Агнии стало жаль его – таким загнанным он сейчас выглядел. Нет, конечно же, он ни в чём не виноват, пусть только объяснит это всем.

– Ты лучше скажи, почему тебя не было на месте? – вставил своё слово Везнич. Старший над служителями, он даже спать мог рядом с огнём, оттого и холод почувствовал первым.

Сварн не ответил снова. Только взбаламученные ночным переполохом светлячки летали вокруг, оставшись единственным источником света в веси.

– Где. Ты. Был? – словно не вопрос задавал Родомысл, а нажимал, всем своим недюжинным весом. От одного только его тона, даже не видя глаз, Агнии захотелось съёжиться, спрятаться или убежать. Виновник же оставался на месте, недвижим, молчалив.

– У меня он был… – вдруг раздался тихий женский голос.

Сварн вскинулся, но сказать ничего не успел. Толпа ахнула и обернулась. В наспех накинутой на обнажённое тело кухлянке, растерянная и растрёпанная, со слезами в больших изумрудных глазах, перед всеми предстала Зоряна.

– Тааак…– протянул Родомысл, с ног до головы оглядев Зоряну и снова повернувшись к Сварну, – оставил род без огня из-за девки? Свадьбы дождаться невмоготу было?

– Меня казни, Родомысл, – повинился Везнич, – не дорос ещё до служения богу Сварн. Недоглядел я. Понадеялся, доверил.

– Тааак… – снова протянул Родомысл, и сразу, без малейшей заминки, осудил. – Сварн изгой отныне. Симаргла нет у него, так и роду здесь убытка не будет. Зоряна сговорённой невестой останется. Раз не девка, то и других женихов не видать ей. Везнич, с тебя иной спрос, позже решу.

Зоряна заревела навзрыд, то ли себя жалея, то ли жениха. Который и не жених больше, и не муж, и не человек даже. Так, пустое место. Он стоял всё там же, где настигло его изгнание, только люди теперь глаза отводили, кто стыдливо, кто с жалостью, кто со злостью – поделом, губителю. И не оплакать его, как мёртвого, и не поговорить, как с живым. Одна Агния взгляда оторвать не могла, так и смотрела сквозь пелену мокрых глаз, боясь, что кто-нибудь заметит. Зря боялась – плакали многие. Только другие – о том, как жить без огня, а она – о том, как без Сварна.

– Теперь так, – продолжал Родомысл, –  всем оставить свои залы. Селимся сюда, в один общий. Тёплые одежды, шерсть, шкуры приносим с собой. Жить будем все вместе, спать по двое на одной постели. Закупориваем щели, завешиваем проходы, закрываем стены, застилаем пол. Всех коз сюда же, без выгула посидят, тепла сберегут. И симарглов своих приводите, детей к щенятам подложим, так и не замёрзнут, и под присмотром будут. Склады, схроны, все запасы зерна, мха, лишайника, солонины – в общий котёл. Везнич, – обратился Родомысл к старику, – на тебе подсчёт и распределение снеди, чтоб на всю зиму хватило. Лучшее, готовое – женщинам и детям, мужчинам на одной строганине посидеть придётся. Ведагора, – большухе тоже нашлось поручение, – на тебе пряжа и шитьё, перво-наперво меховых мешков для младенцев. Возьми самых сноровистых девок, сгоните светляков побольше, да приступайте уже.

Большуха всплеснула руками, повздыхала, но отправилась за куделью. Везнич покачал головой, задумался о чём-то, смолчал. Родомысл перевёл дух и уже спокойнее добавил:

– В тесноте да голодом, дай-то боги, до весны дотянем. А там и к Перуну на поклон отправиться можно будет.

Сетуя и всё ещё причитая, люди начали расходиться, собирать вещи, звать симарглов, обустраиваться. Главного Родомысл добился – делом занятому отчаиваться некогда. Только Зоряна убежала в слезах от стыда, или от чужих глаз осуждающих. Агнии пойти бы за Ведагорой, помогать, но она всё ещё стояла и втихаря смотрела на Сварна.

Свадебные дары приносили по осени. Агния ждала, что друг её детства, с которым они вместе сбегали от взрослых, ныряли в холодное подземное озеро, пускали круги плоскими камешками и всячески шкодили, принесёт свой дар ей. Но он положил котомку, набитую выделанной кожей и резными фигурками, у залы, где жила первая красавица рода, среди десятка других котомок. А Зоряна возьми да и выбери именно его дары. Узнав об этом, Агния весь вечер и ночь ревела навзрыд, зарывшись с головой в шкуры, а утром проснулась, обнимая не шкуры, а Буйтура. Так её беда превратилась в радость, а радость Сварна – напротив, в беду. Свадьбу пришлось отложить, ведь по традиции жених сажает невесту на своего симаргла и трижды обходит с ними вокруг костра, получая благословение Рдяного бога. А как быть, когда симаргла нет, и Ведагора не знала. Так и ждали свадьбы жених и невеста, даже сроков не представляя.

Теперь же и костра нет, и самого Сварна.

Надо что-то делать. Не может всё закончится так, не должно. Агния дернулась было, подойти, утешить, нарушить запрет, но под руку ткнулся влажный нос. Буйтур искал свою напарницу.

– Что делать-то теперь, Буйтур? Подскажи, друг, – прошептала девушка симарглу. Тот шевельнул сложенными на спине крыльями, фыркнул, поднял голову и посмотрел в сторону Родомысла, размашистым шагом идущего к своей зале. На ходу большак продолжал раздавать указания, люди то и дело подбегали к нему за помощью и советом. Жизнь всего рода теперь висит на нём неделимой ношей, а он как будто и не замечает тяжести.

– Просить большака? – Агния задумалась, – да, наверное. В ноги упасть, молить за Сварна.

Девушка побежала следом за Родомыслом, но у самой залы большака невольно остановилась, услышав приглушённые голоса. Потом зажала рот руками, чтобы не пискнуть даже.

– Камни перуновы, – это Везнич говорил, с благоговением, – камни перуновы искать надобно. Дай мне симаргла и отправь в Перунову долину, вину искупать. Дорогу знаю, закалку и опыт имею, авось доберусь.

– Не доберёшься, – отрезал большак, – тебе лет-то сколько, Везнич? Симаргла своего пережил, боги сберегли, вот и живи, мудростью своей делись. Волю богов доноси.

– Сиднем сидеть, весны ожидаючи, не получится, Родомысл. Как зима в полную силу войдёт, промёрзнет пещера, шкурами да телами не согреть без костра веси, даже одной залы. Болезни одолевать станут, и от холода, и от голода. От силы через месяц по утрам начнут не просыпаться люди…

– Знаю, Везнич, – к удивлению Агнии спокойно сказал Родомысл, – и что тепла не хватит, и что запасов, всё знаю. Не дотянут люди до весны. Симарглы одичают, съедят коз и дотянут, может, половиной числа. И это всё, что останется от нашего рода. Думаю, Везнич, думаю, дай срок. А лучше совет. Только не совет отправить старика зимой в путь, какой и молодому летом не по силам бывает.

– А кого ещё отправить, Родомысл? Изгоя? Он и летать-то толком не успел научиться, не идут к нему симарглы. Отправь его в недра пещеры лучше, им конца и края нет. Авось смилостивятся боги над ним, дадут камни перуновы найти.

– Были бы здесь камни, уже давно бы нашлись, – хмыкнул большак, – но будь по-твоему, отправлю. В горах без симаргла и дня не протянет, а так будет время на молитвы, может, и правда отмолит. Всё в руках божьих.

– А лететь в долину всё одно надо. Не мне, так другому, и лучше большим числом, – Везнич вздохнул, помолчал, но продолжил настаивать, – иного совета нет у меня, Родомысл.

– Думай. Три дня тебе срок. И мне, – голос большака, наконец, стал похож на голос человека. Не вожака, всегда знающего, что делать, а просто человека, – если ничего не придумаем иного, добровольцев кликну. И сам с ними пойду. Уж лучше в пути сгинуть, чем сидеть и смотреть, как один за другим околевает народ…

Люди торопились выполнить указания большака, суетились, толкались, перетаскивали вещи. Услышав позади звуки шагов, с детскими голосами, со стариковскими причитаниями, со стуком костяных копий по полу, Агния поспешила прочь.

***

Светлячки накрывали стену плотным светящимся полотном, дышащим, переливающимся. Как и людям в общем зале, им было тесно на одной стороне, куда их согнали для прялок. Живые огоньки сталкивались, шуршали, заползали друг на друга, то ярче светили, то тускнели. Наблюдать, не отрываясь, можно было бесконечно, но Агния хоть и смотрела, не видела ничего.

– Ты чего замерла? – заворчала на воспитанницу Ведагора, – шевелись-шевелись, кудель сама себя не спрядёт.

Агния вздрогнула и снова взялась за веретено. Прясть у неё получалось не слишком хорошо, зато шерсть собирать – лучше всех. Симарглы послушно сидели под её гребёнкой, терпеливо ожидая, пока она вычешет их, а потому Ведагора закрывала глаза на неровности и узелки, браня Агнию лишь изредка и то для виду. Сама же большуха с лёгкостью выдавала тонкую, на зависть ровную нить, да с такой скоростью, что ни одна другая мастерица за ней не поспевала. Порой казалось, что это Мокошь прядёт за неё, когда Ведагора просто спит.

– Матушка, – решилась Агния, – а далеко ли от нас Перунова долина?

– Зачем тебе знать? – бросила на Агнию пытливый взгляд Ведагора.

– Мало ли… – пытаясь придумать похожий на правду ответ, Агния заволновалась, случайно перетянула нить, да так сильно, что та порвалась, – ой…

Девушка мысленно сжалась, ожидая нагоняй от большухи, но Ведагора смолчала. Посмотрела на порванную нить, короткую судьбу в руках богини Мокоши, на Агнию, спешно пытающуюся исправить оплошность. На Буйтура, сонного и спокойного, лежащего рядом со своей наездницей, на огни светлячков, тепла не дающие. Задумчиво погладила нить, прошептала молитву Мокоши и сказала:

– Если к Разлучнице-горе на рассвете выйти, Дажьбогу поклониться, у Стрибога попутный ветер вымолить и в полёт отправиться, так, чтобы тепло дажьбожье левую руку грело, то за три дня и три ночи добраться можно. Но то летом, на крепком симаргле, дорогу между скалами хорошо видящем. Горы в той стороне трудные, иной раз и сесть негде, летать туда – только удаль свою показывать.

– Три дня и три ночи? – ахнула Агния, – и ночи тоже? А как же ночью лететь без Дажьбога?

– Огонь небесный это не только солнце ясное, но и звезды частые, и стрелы перуновы, – улыбнулась Ведагора, – по звёздам путь и выбирай себе ночью. А как отзвук стрел перуновых услышишь, отсвет их в небесах увидишь, знай, что близка долина. На звук и лети.

– И многие туда летали?

– Многие-немногие, долетали не все, а возвращались и того меньше, – печально вздохнула большуха, – Везнич вот летал. Молодой был, глупый, лихостью своей девицу одну отбить хотел, сговорённую, у жениха её. На месяц с лишним пропал, больше сорока дней, еле живой вернулся, уже после свадьбы. Симаргла потерял, ума приобрёл.

– А если бы у него получилось, отбил бы? – Агния изо всех сил пыталась скрыть, как тронула её эта история. Ведагора бросила на девушку ещё один короткий взгляд.

– Кто знает, кто знает… – задумчиво ответила она. И замолчала, вновь взявшись за веретено.

Затихла и Агния, обдумывая всё, что услышала сегодня. До самой ночи растянутого переездом дня было время у неё. И на то, чтобы бояться, и на то, чтобы решиться. И на то, чтобы втихаря, в суматохе, набить снедью котомку и спрятать её в пустом зале. Только бы следом за ней никого не отправляли, а ждали и богам молились, чтобы вернулась, да с камнями.

Уйти среди ночи из общей залы, где спит целый род? Сложная, на первый взгляд и вовсе безнадёжная затея. Но только не для Агнии. Сердце её стучало так сильно, что ни капли сна не подпустило. Хотя глаза девушки были закрыты, а грудь вздымалась ровно-ровно. Дождавшись полной тишины, нарушаемой лишь мерным сопением да громким храпом, бесшумно, почти ползком, Агния перебралась из постели под крыло Буйтура, а уже под ним, потихоньку, шаг за шагом, словно единый зверь о шести лапах – вон из зала. Если и почуяла что Ведагора, спавшая рядом, то виду не подала. Если и увидел кто сквозь сон уходящего симаргла, то девушку под крылом не заметил.

Ночь окатила беглецов холодом, поставила шерсть дыбом, забралась под кухлянку. Агния поёжилась, но отступить не подумала. Обняла Буйтура, зашептала ему на ухо:

– Прости, что долю опасную на двоих взяла, но никак мне без тебя не справиться. Спасать надо и род, и Сварна. Помоги, друг.

Зверь заворчал, тихо-тихо, тряхнул светлой гривой, но крылья расправил и лапу согнул. В предрассветной темноте скользнула вниз с горы крылатая тень – девушка в белоснежной кухлянке верхом на раскрашенном огнём симаргле.

Разлучница-гора встретила их алыми блестками снежинок под рассветным солнцем. Летящий зверь прошёл над склоном так низко, что едва ли не цеплял кончиками крыльев белые сугробы, пока Агния читала молитву сначала богу солнца, потом богу ветра, и, подумав, богу огня, за которым они отправлялись.

– Вперёд, Буйтур! – крикнула Агния, дочитав молитвы и разобрав направление. Симаргл сделал крюк, поймал поток и воспарил, набирая высоту в нужную сторону.

Положась на ветер, как на брата родного, Буйтур словно говорил со Стрибогом на общем для них языке и не знал отказа, не терпел капризов, не терял воздушных дорог. Поднимаясь вдоль наветренного склона, высоко-высоко, так, что Агния едва могла дышать, он соскальзывал вниз по невидимым волнам с другой стороны хребта, и летел дальше, к новому, где опять искал восходящий поток. Или, поднявшись невысоко, менял ветра, паря от склона к склону, от вершины к вершине.

Взмах, другой, третий – и крылья замирают надолго, неся двоих словно бы по дороге, извилистой и трудной, со множеством развилок и путей. И, если девушка направляла, показывая, в какой стороне долина, то симаргл искал тропы, нужные повороты, лучший способ добраться, дойти, долететь.

До самого полудня Дажьбог не оставлял путников, сопровождая и согревая их, но к вечеру закутался тучами, уступил им, заснул. Ветер разом заматерел, окреп, начал спорить с Буйтуром. Следом налегать стал мороз, осел серебром на лице и кухлянке, отяготил большие крылья. Всё труднее давался каждый взмах, все меньше парить получалось симарглу. Опасаясь заплутать без солнца и звёзд, они нашли себе место под прикрытием уступа скалы. До глубокой ночи, вырыв нору в снегу и свернувшись клубком, симаргл прятал в своем рыжем меху влажный нос и наездницу. А как очистилось небо от туч, осветилось сиянием звезд, нашла Агния Путевое созвездие, поняла куда дальше лететь, так и продолжилась их дорога, в темноте, растворённой лишь белым снегом и далёким светом множества небесных камельков.