- -
- 100%
- +
Глава 1
Я всегда знала, что однажды этот день наступит. Не потому, что он был обведён красным маркером в личном календаре. А потому что он наступает в жизни каждого человека. Момент, который определяет всю твою дальнейшую судьбу.
Я, Марина Сергеевна Иванкина, когда-то «Королева Манежа Марго», а теперь всего лишь незаметная служащая цирка, заканчивала свой привычный, тысячу раз отработанный ритуал.
За окнами цирковой конюшни медленно уходило за горизонт солнце, окрашивая небо в те нежные оттенки увядающих роз, что так похожи на прощальный вздох.
Я наклонилась, чтобы поднять ведро с водой, и поясница отозвалась ноющей болью, ставшей такой привычной. Но я игнорировала её - и не такое переживали. Сколько было этих болей, сколько травм - не счесть, и каждая ноет по-своему. А всё забывается, когда приходишь сюда к этим умным мордам, которые тянутся к тебе приласкаться. Ну и вкусняшку получить, а как же без этого.
Растворив в воде жменьку соли, я протянула руку к карману рабочего халата. Там, завёрнутое в бумажную салфетку, лежало спелое, сочное яблоко. Не для меня. Для неё.
- Жасмин, моя хорошая, - прошептала я, подходя к стойлу. Старая кобыла, когда-то блиставшая на арене в паре со мной, подняла голову. Её глаза, мудрые и немного потухшие от возраста, встретились с моими. Она была такой же, как я. Списанная. Но не забытая. Для меня - никогда.
- Кушай, моя девочка, - я протянула любимице угощение.
Жасмин осторожно взяла яблоко губами, её мягкая морда ткнулась мне в ладонь. Похрумкав с явным удовольствием, кобыла припала к подсоленной водичке - было жарко.
Я погладила её по крупу, ощущая тепло её тела. Сколько лет мы провели вместе? Четверть века почти! Не шутка.
Цирк был нашим домом, арена - нашим миром, а аплодисменты - нашей музыкой.
- Знаешь, Жасмин, - я прислонилась лбом к её тёплому боку, - сегодня что-то не так. Воздух другой. Будто предвещает что-то. Мне кажется, я устала. Нет, не от работы. И не от тебя, моя золотая, что ты… От чего-то другого… от самой себя, что ли.
Она фыркнула и мотнула головой, будто не совсем была согласна. Лошади всегда были лучшими слушателями. Они не перебивали, не осуждали, просто были рядом, даря молчаливое понимание. Ощущение собственной нужности. И в этом было моё спасение.
Мне часто снились наши былые выступления: вот мы парим над ареной, и сильные ноги Жасмин несут нас, как птиц. А я, блистательная Марго, чувствую себя прекрасной и свободной.
Те времена давно прошли. Теперь моя роль - ухаживать за теми, кто когда-то блистал, за теми, кого списали, как старый реквизит. Но я не жаловалась. Всему ведь своё время и свой срок.
Я прошлась по конюшне, проверила стойла, поправила солому. Каждый уголок этого места был пропитан воспоминаниями. Этот цирк - он был моим миром. Моим раем и моей тюрьмой.
«Марина Сергеевна! - донёсся издалека молодой голос. - Посмотрите наш номер! Минут через двадцать!»
Я усмехнулась. Молодость. Она всегда спешит показать себя, рвется вперёд, не зная, что в конце пути её ждёт: незабвенная слава или…
- Да-да-да, ребятки, - крикнула я в ответ, - сейчас подойду! Как раз закончу здесь.
Я взяла щётку и принялась осторожно чистить бок Жасмин, снимая прилипшие опилки и пыль. Одновременно я вела с ней беседы, в основном рассказывая о прошлом. Это было своего рода медитацией, возвращением в счастливые времена. Кобылка внимательно слушала, шевеля ушами.
- Знаешь, Жасмин, как папа впервые привёл меня в цирк? Мне было лет пять, не больше. Я ещё помню, как крепко он держал мою маленькую ручку, чтобы я не потерялась в толпе. Этот запах… его не спутаешь ни с чем. Смесь опилок, терпкого запаха животных, и чего-то неуловимого, манящего - волшебства, наверное. Я даже тогда забыла про мороженое в руке и оно закапало мне все башмачки.
Он до сих пор со мной, этот запах старого цирка. Тот шатёр… видавший виды, потрёпанный, но внутри - целый мир. Каждый скрип, каждый шорох был частью этого волшебства. Клоуны заставляли хохотать до слёз, факир метал сполохи пламени, и это заставляло меня прижиматься к папе сильнее - было немного страшно.
А когда акробаты взлетели под купол… Боже мой, Жасмин, это было так, будто они касались звёзд. Они парили, кружились, словно невесомые. Хрупкие, как куколки. Я сидела, боясь даже пошевелиться, и знала - я должна быть там, на манеже.
Папа тогда смеялся, глядя на моё восторженное лицо. Он говорил: «Ну, дочка, смотришь, как в сказку попала». А я и попала. В ту самую сказку, из которой потом уже не захотела возвращаться.
Акробатка, конечно, покорила моё сердце и я уже было собиралась шепнуть папе, что буду работать циркачкой, как она. Но зазвучала музыка - нет, не просто музыка, а такой мощный, захватывающий дух марш! - и тут я пропала окончательно!
В круг света, выхваченный из темноты прожекторами, вылетели они… О, это было нечто! Сильные и грациозные лошади в серебряных сбруях, словно вылепленные из света и тени. А на их спинах, высоко-высоко над манежем, царили наездники! Они были будто существа из сказки: мужчина в сияющих камзолах, расшитых золотом, а женщина… Женщина была феей! Её блестящее платье сверкало так, что даже глазам было больно.
Когда они проносились мимо, я чувствовала, как ветер от их скорости касался моего лица, и слышала стук копыт - это был ритм какого-то древнего, дикого танца. Они прыгали, кружились, стояли на конях в полный рост, а кони неслись по кругу, как будто по воздуху.
Мое сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватывало от восторга. В тот момент я поняла, что хочу быть одной из них. Хочу чувствовать этот ветер, слышать этот топот, видеть мир сверху, с грациозной спины коня, и дарить людям эту сказку. Это был не просто день, это было откровение.
Я всегда мечтала стать частью этого мира, Жасмин. И моя мечта сбылась. Я стала частью этого мира, тоже ловила восхищенные взгляды, чувствовала этот ритм сердца, когда весь зал замирал, глядя на мой номер. На наш номер, дорогая. - И я пригладила поседевшую гриву моей красавицы Жасмин.
Как один миг всё пролетело: и успех, и взлёты, и падения…ну ты помнишь, - я рассмеялась сквозь слёзы, - И знаешь, я не жалею ни о чём. Кажется, я прожила счастливую жизнь. Свою. Именно ту, о которой мечтала та маленькая девочка, сидящая на деревянной скамейке и смотрящая на звёзды из дешевых лампочек под брезентовым куполом. Но чего бы я только не отдала, чтобы опять оказаться в седле. Да хоть и здесь на конюшне поскрипеть подольше, правда? Разговорилась я что-то, видать совсем стара стала…
В этот момент в дверном проёме показалась фигура. Это был Вадим Петрович, старый униформист, с которым мы вместе работали ещё со времён моего дебюта.
- Мариночка Сергеевна, день добрый! Как здоровье? - его голос был хриплым, прокуренным, но по-домашнему тёплым.
Я чуть выпрямилась, кряхтя.
- Да вот, Вадим Петрович, скриплю потихоньку. Куда денешься.
Он махнул рукой, улыбаясь щербатым ртом.
- Эх, Мариночка, прибедняешься! Ты ж как молодая. Я бы и сейчас ух как поухаживал! - и он подмигнул мне белёсыми ресницами.
Я отмахнулась. Этот неуклюжий “флирт” был тоже ритуалом, которому было лет тридцать.
-Чего там, Вадя?
-Молодежь, что номер новый сейчас репетирует, хотят, чтобы ты взглянула. Просили зайти на манеж.
Вадим Петрович кивнул и удалился, а я снова повернулась к Жасмин.
Запах опилок кажется, стал слишком густым. Тяжело дышать. В голове всё кружится. Лошадка, словно почувствовав что-то, нервно топнула копытом.
- Жасмин, что с тобой? - пробормотала я, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. Лошадь заволновалась, прижав уши. Голова её поднялась, и она вдруг встала на дыбы, заржав как-то отчаянно.
«Этого ещё не хватало…» - успела мелькнуть мысль, и тут же всё померкло. Я упала. Тяжёлый удар о грязный пол, звук опрокидывающегося ведра. Резкий, дурманящий запах мокрых опилок ударил в нос. Последнее, что я помнила, это топот копыт Жасмин и её испуганное фырканье.
И всё, темнота.
Я очнулась от того, что прямо в лицо мне плеснули водой. Да от души так, как будто ведро на голову опрокинули. От ощущения песка в носу, ушах, на шее всё нестерпимо чесалось. И запах. Опилки и навоз - это привычно. А вот что это ещё пыльное, с примесью дыма и… как будто керосина? Я приоткрыла глаза. Источник света был тусклым и находился где-то за моей головой.
Первое, что я увидела - это потрескавшийся, тёмный потолок в больших балках, который казался мне совершенно незнакомым. Рядом переступала беспокойно незнакомая мне лошадь. Наученная многолетним опытом, я знала, что она могла случайно или от испуга ударить меня копытом в голову или ещё куда. Я попыталась пошевелиться, чтобы встать.
-Тише, тише, миленькая, - попыталась я проговорить, чтобы успокоить её. Голос был сиплым и горло саднило, как будто я до этого долго кричала.
Но не это показалось мне странным.
Моё тело… оно словно стало другим. Легким. Чужим. Я попыталась пошевелить рукой и с удивлением обнаружила, что могу сделать это без привычной боли в суставах. Головокружение исчезло. Но адски болела голова, и волосы были липкими на затылке - кажется, я здорово расшиблась. Новая волна паники накрыла меня. Где я, что за незнакомая конюшня? Как я сюда попала?
Внезапно раздался низкий, грубый голос, совсем рядом:
- Вот и очнулась. А то ишь…удумала. Боялся, что откинется прямо посреди конюшни. Не хотелось бы с хозяином объясняться. Несите её в дом. Аккуратнее.
-Думается мне, мистер Оливер не больно-то беспокоится, как и ейный папаша о дочке, раз отдал её нашему старому хрычу, ыхыхых.
-Знай помалкивай, а то без языка останешься, Сай. Держи её, да не лапай, где не положено…
И тут же, словно сквозь вату, я почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватывают меня, поднимают. Я попыталась крикнуть, спросить, но горло было сухим, а из него вырвался лишь хрип. Мой взгляд скользнул по рукам, державшим меня - мужским, сильным, с проступившими венами.
Паника нарастала. Я открыла глаза полностью, силясь сосредоточиться, но всё плыло. Я не узнавала ни лиц вокруг, ни голосов.
И почему у меня ощущение, что моя жизнь, которую я знала, закончилась ровно в тот момент, когда я упала на влажные опилки, раз я всё ещё жива?
Глава 2
Я не открывала глаз. Боль пульсировала где-то глубоко, словно стучала по черепу изнутри. Тело казалось чужим, незнакомым. Я чувствовала, как меня перемещают, как мягкая ткань скользит по коже, а затем - тишина, прерываемая только отдалёнными звуками, которые я не могла разобрать. Голоса. Мужские голоса, грубые, с нотками насмешки, проникали сквозь пелену боли.
- …смотри, какая хорошенькая вся, - прозвучал один из них, низкий и насмешливый.
- Да уж, нашей Эйлин точно не хватает большого… - начал второй похабно хихикая, но его оборвал третий, более властный и спокойный.
- Хватит. И так девка натерпелась. А хозяин услышит - шею тебе свернёт.
Эти слова, хотя и произнесенные без особой ласки подспудно успокоили меня, как будто дали понять, что в обиду меня этот человек не даст.
Я сделала попытку пошевелиться, однако меня крепко держали. Попыталась открыть глаза, но веки были словно склеены, тяжелые, непослушные. Лишь слабый свет просачивался сквозь них, намекая на существование внешнего мира.
- Ох… - выдохнула я, и этот звук показался мне чужим, хриплым. - Помогите…
- Я бы помог, ох как помог бы, - не унимался тот из голосов, что был противней всех. Он словно раззадоривал себя, - Красотка Эйлин.
Меня охватило внутреннее оцепенение. Может, я сошла с ума, а это санитары? Воспоминания, обрывки мыслей, образы, которые метались в сознании казались совершенно не связанными с происходящим.
- Я… я не она…Не Эйлин, - прошептала я еле слышно, отчаянно пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить реальности. - Я Марина…
- Что она там бормочет? Может, хозяина позвать?
- Заткнитесь, я сам доложу. Всё, кладите на постель.
Раздались удаляющиеся шаги, и я поняла, что меня оставили одну.
Постепенно, очень медленно, веки разлепились. Комната, в которую меня перенесли, была большой и светлой. Потолок в балках, как и на конюшне, только выкрашен в белый цвет. Было чисто и пахло хорошо: свежим бельём и каким-то цветочным мылом.
Вначале всё было расплывчатым, но постепенно детали стали проступать. Огромная кровать, застеленная простынями из плотного, чуть грубоватого, но явно дорогого полотна. Я была уложена на высокие подушки, которые мягко поддерживали мою голову и спину.
Затем мой взгляд упал на зеркало в массивной, старинной раме, украшенной витиеватой резьбой, висящее напротив кровати. В зеркале отражалась совсем другая женщина.
Молодая, практически юная, с копной густых, тёмных волос, которые каскадом спадали на плечи. Лицо её было овальным, с красивыми чертами, бледной кожей, большими, испуганными глазами, которые сейчас смотрели на меня из зеркала с немым вопросом. Я махнула рукой, и девушка в зеркале повторила моё движение. Бред какой-то.
Я в панике осмотрела себя. На мне было простое, но изящное платье из натуральной ткани в мелкий цветочек, скорее похожее на домашний наряд, но всё равно оставляющее впечатление утончённости. Цвет платья был нежным, бледно-голубым. Удивительно, что мне было дело до цвета какого-то там платья, когда я, похоже, сошла с ума.
- Нет… - снова выдохнула я, но теперь этот звук был громче, более отчётливым. - Это не я…
В попытке отвлечься от своего безумия или галюцинации я стала вертеть головой по сторонам, хотя движения и отдавались дикой болью в затылке.
Рядом с кроватью стоял массивный деревянный комод, гладкий, отполированный до блеска, с резными ножками. На нём - пара свечей в подсвечниках, серебряный гребень и щётка, явно из драгоценного металла. Всё выглядело старым, но ухоженным, будто принадлежало какой-то давно ушедшей эпохе.
У окна, из которого комнату заливал весёленький утренний солнечный свет, стоял туалетный столик. На нём - ещё одно, поменьше, зеркало, в обрамлении витой серебристой рамки, и несколько флаконов из темного стекла. Эти изящные предметы странно контрастировали с ветхостью и самим грубоватым стилем дома.
В углу комнаты - большой дубовый шкаф, дверцы которого были плотно закрыты.
- Эйлин, милая, ты очнулась, - в комнату заглянула женщина. Пожилая, как я. То есть…как та я, как Марина.
Одета она была в простое, но аккуратное платье. Из ткани погрубее, чем моё, а волосы были собраны в тугой пучок, Лицо выражало обеспокоенность и некоторую настороженность.
- Говорила я тебе, что глупость ты затеяла, - начала она разговор со мной, - вот и получилось что. Тебе нужно поесть, - продолжила она, подходя ближе. - Оливер велел принести тебе еды. Он очень беспокоится. То есть рычит, как обычно, но я-то знаю.
- Оливер? - прохрипела я, пытаясь сфокусировать взгляд на женщине. - Кто…он? И кто вы?
- Ууу, девонька…Я Салли, - мягко ответила женщина, ставя на небольшой столик у кровати поднос. - А Оливер твой супружник, значит. Хозяин наш. Ты упала, милая. Сильно ударилась головой. Видать, память поотшибло. Может, доктора позвать?
- Нет! - испуганно воскликнула я. - Доктора не нужно. Я… я просто…
Я снова посмотрела в зеркало на лицо незнакомки. "Я Марина!" - хотелось крикнуть мне отчаянно, но слова застряли в горле.
Я заставила себя приподняться, опираясь на руки. Тело откликнулось болью, но это была уже другая боль, не та, что раньше. Просто как от ушиба, как бывает когда падаешь с лошади на всём ходу. Может, ребро треснуло даже. Это было мне знакомо. Ну хоть что-то здесь знакомо, поэтому даже успокаивало.
Женщина продолжала выжидательно смотреть на меня, а потом вдруг хитровато улыбнулась и подмигнула мне.
-А ты того…не решила ли дурочкой прикинуться? Уж больно похоже.
- У меня просто всё в голове смешалось, когда упала, - выдавила я в ответ, пытаясь смириться с данной реальностью и говорить естественно. - Голова болит…
Салли кивнула, её взгляд был внимательным, но не подозрительным. Она поставила передо мной миску с чем-то вроде овсянки с маслом и кувшин с водой.
- Поешь, - сказала она. - Это поможет тебе прийти в себя. Оливер будет рад, когда узнает, что ты очнулась. И давай я тебе рану на голове промою, вон аж кровь запеклась.
Я не стала спорить, и подчинилась. Затем Салли удалилась, посоветовав мне “не баловать”.
Я посмотрела на еду, потом снова на своё отражение. Что, просто вот начать есть и всё? Не искать своё старое тело и свою старую жизнь? Мне что, приснилось всё - и цирк, и папа, и Жасмин? Вся жизнь приснилась?! Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы.
Не придумав ничего больше, я взяла миску, ложку и стала есть сытную вязкую кашу. А потом запила её подозрительно желтоватой водой. Однако, пить хотелось очень, и я решила не обращать на такие мелочи внимания.
Тишину, в которой я только-только начала находить хрупкое подобие равновесия, разорвал грохот. Дверь с такой силой ударилась о стену, что по комнате пронеслось гулкое эхо, а с потолочных балок посыпалась пыль.
На пороге, почти полностью заполняя собой дверной проем, стоял мужчина. Внутренний голос, который всё ещё был голосом Марины, шепнул без всяких сомнений: Оливер, о котором говорила Салли. Её муж.
Ему было около шестидесяти, и казалось, что он вырублен из той самой, древней, вековой породы, из которой слагаются скалы. Лицо - карта его жизни, дублёная кожа, испещренная глубокими морщинами, которые сбегались к уголкам глаз и рта. Светлые, почти выцветшие на ярком солнце глаза смотрели холодно и колюче из-под густых седых бровей. Крупный нос с горбинкой и жесткая линия рта, почти скрытая под пышными, желтыми от табака, усами, не оставляли сомнений в суровом нраве их обладателя.
Он был одет просто, но эта простота говорила о работе, а не о бедности. Потертая клетчатая рубаха из плотного хлопка была расстегнута у ворота, открывая смуглую, жилистую шею. Старые, выцветшие джинсы обтягивали мощные ноги, а высокие кожаные сапоги, покрытые слоем дорожной пыли, казались естественным продолжением его тела. Массивный кожаный ремень с тяжелой серебряной пряжкой довершал образ человека, для которого земля под ногами - это ЕГО земля.
Он не снял свою поношенную ковбойскую шляпу, лишь слегка сдвинул её на затылок, и этот жест был полон снисходительного превосходства. Вся его крепко сбитая фигура с широкими плечами и сильными, мозолистыми руками излучала ауру грубой силы и непререкаемой власти.
Рядом с этим мужчиной, казавшимся частью дикой природы, я вдруг остро ощутила в себе что-то совершенно иное - хрупкость, изящество... благородство даже, которое казалось таким чужеродным в этом мире пыли и пота.
Его голос, низкий и хриплый, как скрип несмазанной телеги, разрезал тишину.
- Надеюсь, вы в добром здравии, мэм.
Слова были вежливыми, но в холодных глазах не было и тени заботы, а уголки губ под пышными усами едва заметно дрогнули в усмешке.
Я неуверенно кивнула, чувствуя, как пересохло во рту.
- Да… спасибо, - едва слышно прошептала я.
Кажется, мой ответ его совершенно не интересовал. Он сделал шаг в комнату, и его огромная фигура, казалось, заполнила всё пространство, вытесняя воздух.
- Рад это слышать, - протянул он с той же скрытой издевкой. - Потому что, при всём моём уважении к вашему благородному семейству, мэм, я не могу позволить вам снова пытаться бежать. Там, куда вы так стремитесь, вас никто не ждёт. Ещё раз удерёте - и я пожелаю койотам приятного аппетита.
Он помолчал, давая словам впитаться в меня, как яд.
- Я человек слова и соблюдаю договорённости, которые заключил с вашим уважаемым папенькой, - в его голосе прозвучал откровенный сарказм, когда он произнёс последнее слово. - И я ожидаю, что вы будете соблюдать свою часть. Извольте. Вам всё ясно?
И, не дожидаясь ответа, он с силой впечатал огромный, как молот, кулак в дверной косяк. Дерево жалобно треснуло, и по стене пробежала тонкая паутинка штукатурки.
Я судорожно закивала, вжимая голову в плечи. С этим человеком спорить не хотелось. Да я и не понимала, о чём он толкует. Какой договор? Какой папенька? Но инстинкт самосохранения кричал, что сейчас лучше молчать и соглашаться.
Мой испуганный кивок его, видимо, вполне удовлетворил. Он хмыкнул, презрительно оглядел меня с ног до головы, развернулся на каблуках своих пыльных сапог и зашагал прочь по коридору, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.
Тяжёлые шаги ещё долго отдавались гулким эхом в моей гудящей голове.
Глава 3
Два дня я пролежала, словно в вязком киселе. Вспоминала, обмирала, думала, смирялась… Мир сузился до размеров этой комнаты с выцветшими обоями и тяжелой дубовой мебели. Шишка на затылке постепенно сдувалась и уже позволяла думать не морщась при этом.
Салли, кряхтя и охая, появлялась трижды в день с подносом. Она меняла мне повязки, подсовывала бульон, кашу и так же исчезала, спеша по своим делам, оставляя меня наедине с моими мыслями в чужой голове.
На третий день она пришла с охапкой чистого белья и в настроении поболтать.
- Ну вот, уже на человека похожа, - проворчала она, раскладывая простыни на стуле. Звук был таким домашним, таким обыденным, что я невольно улыбнулась.
Салли принялась сноровисто перестилать постель, взбивая подушку так, будто та была ее злейшим врагом.
- Ох, девочка, девочка… - начала она своим скрипучим, но по-своему уютным голосом. - Сколько раз мы с тобой говорили? Я же тебе шептала, как родной, чего тебе не имется, а, Эйлин?
Я молчала, делая вид, что разглядываю узор на потолке. Но каждое ее слово я ловила, как голодная собака - кость. Это была хоть какая-то информация для меня.
- Хозяин наш - золото! Да, постарше…
Тут я не выдержала и мысленно хмыкнула. Постарше? Да он годится мне не то что в отцы - в деды! Если считать по возрасту этого тела. А если по моему… то он мне почти ровесник. От этой мысли по спине пробежал холодок. Как же всё нереально…
- …зато человек он хороший, основательный. Все в хозяйстве, все в делах. Не пьет, руки не распускает. Живи себе, как у Христа за пазухой. Родители твои, прости Господи, знали, кому дочку отдавали. Графья, тоже мне… Спихнули, откупились - и рады.
Она произнесла это вполголоса, скорее для себя, чем для меня, но я услышала. Спихнули. Не отдали замуж, не выдали по расчету, а именно спихнули. Как ненужный узелок с вещами. И что-то еще промелькнуло в ее словах, что-то, что заставило сердце споткнуться. Будто бы это было не просто избавление, а какая-то сделка с доплатой… с их стороны.
Я осторожно села на кровати, чувствуя, как комната слегка качнулась.
- Салли…
Она обернулась, и в ее выцветших глазах мелькнуло беспокойство.
- Чего тебе, дитя?
- Можно… можно мне выйти во двор? Просто посидеть на крыльце.
Салли удивленно вскинула брови. Она подошла, потрогала мой лоб тыльной стороной ладони - жест, такой знакомый, такой материнский.
- Жара нет. И чего ты меня спрашиваешь, голубушка? Дом-то твой. Хозяйка здесь ты. Иди, конечно, подыши. Только глупостей не делай, как давеча. Воздух он… он лечит.
Салли, кажется, и не ждала ответа. Она кивнула, сложила простыни в аккуратную стопку и исчезла за дверью, оставив за собой легкий запах свежего белья и чуть заметный шлейф дегтярного мыла.