Хлябово

Кладбище, часовенка, лабиринты частокола могильных оградок не ассоциируются у нас со смертью. Это просто такое необычное и интересное место. Можно читать надписи – столько интересных и смешных фамилий встречается! – рассматривать звезду на ржавом штыре арматурины поверх крашенной серебрянкой пирамиды, вглядываться в полустёртые фотографии на бетонных памятниках. Здесь нет смерти.

Смерть притаилась только возле свежих могил – одна-две появляются за лето. Эти могилы мы обходим стороной, стараемся, чтобы не попадались на глаза. И не то чтобы страшно… скорее, неприятно, не по себе становится, когда видишь удлинённый холмик свежей рыхлой земли, по бокам прислонены венки с чёрными обвисшими лентами и бегущими поверх золотыми буквами. Расползается россыпь увядших цветов возле воткнутой в рыжую глину прямоугольной таблички: фамилия, инициалы, дата.

По-настоящему становится страшно, когда солнечный летний день разрывают тяжёлые звуки духового оркестра – похоронный марш. Деревня замирает. За калитки выползают бабки, женщины смотрят из-за заборов, мужики собираются группами, курят. Звук нарастает медленно. Процессия движется по деревне с того конца. Хочется заткнуть уши – не слышать, но этот страшный тоскливый звук проникает сквозь открытые окна, заставляет шевелиться тюлевые занавески. И всё равно нужно заставить себя перебороть страх. Только посмотреть и сразу обратно – в дом, на терраску. Когда видишь, не так страшно. Нужно только подойти к забору, выглянуть сквозь штакетник. Идут медленно. Впереди несут венки и икону. Гроб на самодельной деревянной каталке с большими дутыми колёсами. Заплаканные женщины в чёрном, в обнимку, пошатываясь. За ними молчаливые остальные, растянувшись по дороге. Музыканты – сзади – выдувают эту страшную музыку.

Нас с Вальтом поймали сразу. Не прокатила моя задумка. Чуть в стороне от входа, среди лопухов и крапивы, несколько тяжелющих старинных памятников, похожих на серые гробы, – сверху кресты выбиты, а вся поверхность в непонятных буквах – один на боку, один расколот, два стоят, только чуть покосились. Вот за ними мы с Вальтом и засели, скрючившись.

Я до сих пор не знаю, что это за надгробные плиты. Подозреваю, кенотафы восемнадцатого века, но откуда они здесь, на захолустном деревенском кладбище?

Кащёй с Седым в купол полезли – ну это полная дурь, там первым делом искать будут. Вот я и подумал: эти – с того конца – в запале сразу к часовенке рванут, мимо нас проскочат, а мы тогда на деревню уйдём – фиг нас там найдёшь! Не вышло. Они рассыпались, по всему кладбищу шерстить стали. Ладно… не повезло.

Седой с Кащеем плетутся – их тоже сразу… как я и думал. Кто там из наших остался? Борька, Гоша, Ботик, Витька Масло, кто ещё? Пацаны с того конца носятся по кладбищу, протискиваются между оград, перекликаются громко, а мы сидим в теньке – наблюдаем. Для нас игра закончена.

Масло подошёл – поймали…

– Там, – говорит чуть заикаясь, – в часовне Чапу лапают. Хотите позырить?

Валет с Седым на его слова внимания не обратили, шушукаются о чём-то в стороне, а мы с Кащеем сразу пошли – нам интересно.

Чапа странная. Она с нашего конца. Ровесница, а может, и на год старше. Никто с ней не дружит. Девчонки к себе в компанию не допускают по какой-то одним им известной причине. Вот она и болтается по деревне, сейчас к нам прибилась, приняли её в игру, что нам жалко, что ли? Какая-то она неухоженная, некрасивая, конопатая, косы – как крысиные хвостики, а волосы всё равно в разные стороны. Худая, ноги, как две палки, из-под подола торчат и все в царапинах.

Поднимаемся друг за другом по поломанным ступеням к тёмному дверному провалу. Из-под ног ящерка порскнула – быстро нагибаюсь, хочу придавить ладошкой, не успеваю – юркнула в щель между досками.

Остановились в дверях, смотрим.

В часовне полумрак. Свет проникает сквозь единственное окно, высвечивая россыпь мусора на полу. Чапа стоит возле стены, пацаны – полукругом в шаге от неё. Пацаны – не наши, c того конца. Знаю только одного по кличке Сека, ныряли как-то вместе с крыла. Происходящее напоминает съёмку в замедленном действии. Вот один неуверенно тянет руку, почти касается груди. Да нет там никаких сисек, какие-то бугорки едва заметные. Чапа легонько бьёт по руке, не давая прикоснуться. В это время второй тянет руку, успевая дотронуться там, внизу, где ноги сходятся. Теперь Чапа бьёт по его руке. Никто не произносит ни слова, всё происходит в полной тишине, лишь иногда поскрипывает крошащаяся штукатурка под ногами. На лице Чапы играет дурная полуулыбка. Похоже, ей нравится такое внимание. Никто и не думает её удерживать, стоит только захотеть – пацаны расступятся, и она сможет спокойно уйти. Не уходит.