Рондо на тему любви. Ради счастья, ради нашего, если мы хотим его… Любовь стоит того, чтобы ждать

ПРЕДИСЛОВИЕ

Зеленые глаза встречаются примерно у 2% населения Земли.

Обладателям зеленых глаз характерна загадочность, но сами они практически безошибочно разбираются в людях.

Зеленоглазые считаются одними из самых успешных людей, потому что они умеют слушать и сопереживать, у них развито воображение и они достаточно стабильны. Они пользуются авторитетом в своем окружении за приверженность принципам, но не стремятся к лидерству, хотя осознают свою популярность. Люди с зелеными глазами обладают отличными организаторскими способностями.

В отношениях с людьми они очень требовательны к другим, а также к себе. В общении люди с зелеными глазами никогда не навязываются, но ценят внимание со стороны. «Берут» от отношений они не больше, чем «отдают».

У женщин с зелеными глазами довольно тонкое понимание любви, поэтому они могут очень долго присматриваться и выбирать себе партнера. Они склонны к романтике, нежности и всем остальным проявлениям чистой искренней любви, ранимы, мечтательны и обладают богатым воображением.

Любовь для них – нечто святое, и никому на свете они не позволят посягнуть на нее. Если сердце зеленоглазой половинки занято, не стоит даже предпринимать попыток завладеть им. Зеленоглазая женщина – прекрасная жена: верна, заботлива, многое способна простить и всегда готова прийти на помощь. Отношения с такими женщинами всегда стабильны, но в то же время не лишены некой изюминки.

В тоже время, блондинки с зелеными глазами обладают стервозным характером, умеют добиваться своего, а вот серьёзные отношения даются им с трудом.

Всё могут короли…

А это зависит от того…

Кошка, которая гуляла сама по себе

Запомни меня такой…

…И мы станем единым целым

Не проскочи мимо!

Куда смотрят мужики?

Я люблю тебя! Я верю тебе!

Два кусочечка колбаски…

Мужчины на раз-два-три

Любовь на фоне геометрии и зоологии

Рондо на тему любви

Сегодня, а ещё лучше – вчера

Стоянка поезда одна минута

Запах настоящего мужчины

Рондо1 на тему любви

1

Мила бесцельно брела по городу. Нет, цель была! Несомненно, была. Но какая?…

А-а-а! Вот же он! Небоскрёб! Он и есть её цель. Мила задрала голову вверх – здание из стекла и бетона было таким высоким, что его верхушка скрывалась где-то за облаками…

В холле обнаружился только один лифт, к которому выстроилась очередь. «Странно, – подумала Мила, – такое огромное здание и один лифт. А если сломается?» В одну кабинку Мила попала вместе с элегантной женщиной и двумя рабочими в грязных спецовках, которые тащили запылённое стекло. Стекло еле влезло, перерезав лифт пополам по диагонали из одного угла в другой. Женщина в своём углу стояла спокойно, как-то даже отрешённо, а Мила жалась в угол напротив, пытаясь спасти от пыльного стекла пышную юбку своего розового платья. «И какого чёрта полезла в лифт с рабочими? Не могла следующего дождаться что ли?»…

Момент, когда рабочие вышли из лифта, Мила не заметила, и она осталась с женщиной вдвоём.

– Вам какой? – с застывшей над кнопками этажей рукой вежливо обратилась женщина к Миле.

Мила замялась. Она не знала, на какой этаж ей нужно. Целью было попасть в дом. Но какую-то цифру надо было назвать, и Мила брякнула:

– На самый верхний!

– Туда лифты не ходят, – усмехнулась женщина и нажала на 35-й этаж.

Вскоре лифт остановился и женщина вышла. Обернувшись к продолжавшей стоять в глубине лифта Миле, сказала:

– Дальше только пешком, – и легко пошла по лестнице вверх, звонко цокая тоненькими шпильками по ступенькам.

Мила высунула нос из лифта и ужаснулась. Площадка, на которой остановился лифт, была сплошь завалена строительным мусором. Но самое страшное было то, что между лифтом и площадкой зияла дыра шириной сантиметров 30. В неё запросто можно было провалиться и лететь до первого этажа, ударяясь головой о каждую площадку. Мила так ярко это себе представила, что её прошиб озноб… Но, почему-то, вместо того, чтобы нырнуть обратно в спасительное нутро лифта и безопасно спуститься вниз, выпрыгнула из него на площадку.

Первым порывом Милы было побежать вслед за женщиной, тем более, что она ещё не успела подняться высоко. Мила разглядела край её юбки, мелькнувшей за поворотом лестницы, и изящные лодочки на ногах. Но в этот момент ясно ощутила, что ей надо идти не вверх, а вниз. Где-то там будет цель, ради которой она зашла в этот дом…

Спускаться вниз было не менее страшно, чем выпрыгивать из лифта. Ступеньки спиралью обвивали лифт. Перил у лестницы не было, а между запылённым стеклом стены зияла такой же ширины дыра, что между нею и лифтом. Мила старалась держаться середины. Но вот, на одной из площадок открылся коридор, в конце которого Мила ясно разглядела дверь, обитую белым, почему-то измятым, металлом. И поняла – вот она, её цель.

Мила нажала на кнопку звонка. За дверью послышались чьи-то шаги. Щёлкнул дверной замок. Дверь начала открываться и…

И тут Мила проснулась. Полежала в полудрёме, пытаясь додумать конец сна, чтобы увидеть, наконец, того, кто ждал её за дверью, но ничего не получилось. Лицо не показывалось, конец не придумывался.

Мила вообще-то всегда так делала, когда ей снились какие-то сны, в которых ей грозила опасность – бушующее море, падающий самолёт, рушившийся дом. В полудрёме рисовала в воображении плот, стойко выдерживающий натиск стихии, мягкую перину облаков, принимающих в свои объятия её тело, спасительную балку, под которую ныряла от обломков потолка в последний момент…

Но с повторяющимися снами так не получалось. А этот сон с небоскрёбом и женщиной снился ей не единожды. Каждый раз в нём появлялась какая-то новая подробность. В этот – яркий розовый цвет её платья. Почему именно розовый, было не понятно. Любые оттенки красного Мила не носила. Считала, что они не подходят к её зелёным глазам. Но во сне свои законы. Да и цвет был не совсем розовый, а нежный цвет фуксии. Лиф платья плотно облегал тело до талии, затянутой широким поясом. Юбка была пышной, воздушной, чуть ниже колен по моде стиляг 50-х годов прошлого века. На ногах лодочки в тон платья… «Так! Стоп! – остановила себя Мила, – Этого во сне не было! Это я уже фантазирую. «Фонтанирую», как говорил папа». Объективно только то, что до сегодняшнего дня этот сон был чёрно-белым…

А ещё каждый раз в нём она заходила чуточку дальше, чем раньше. В прошлый раз он оборвался на её руке, тянущейся к дверному звонку, в этот – дверь начала приоткрываться. Значит, в следующем она увидит Его, того, кто за дверью. Почему не «её», Мила ответить бы не смогла, но ясно чувствовала, что там Он, а не «она».

«Надо вставать! – рассмеялась Мила, – Сегодня концерт!» И бодро вскочила с кровати. А рассмеялась она потому, что сон этот, не смотря на всю его нелепость, ей снился только к хорошему. Не к тем приятным мелочам, которые случаются в жизни, и о которых ты завтра уже и не вспомнишь. А к настоящему, прекрасному, судьбоносному событию. И в этот раз Мила точно знала к какому – сегодня она будет солировать на концерте в Большом зале Консерватории (!) с оркестром «Новая Россия» (!), организатором, художественным руководителем и главным дирижёром которого является Юрий Башмет2 (!). Нет! Не так! МАЭСТРО ЮРИЙ БАШМЕТ! И он же будет за дирижёрским пультом (!), когда она – никому не известная Людмила Копачинская будет солирующей скрипкой в Концерте для скрипки с оркестром ре мажор Петра Ильича Чайковского, сочинение №35 (вот он – 35-й этаж из сна!). И сегодня она будет играть по-другому. Не так, как до этого, когда её эмоции, те, что родились благодаря музыке, те, что бьются в её душе во время игры, бьются, бьются, но так и не находят выхода… Не долетают до слушателя. Как будто она водит смычком по струнам под стеклянным колпаком. Видно, что играет, а звука нет. Понятно, что старается, а никого не трогает…

Вообще-то этот сон должен был случиться гораздо раньше, в ночь перед звонком учителя Милы по классу скрипки Московской Консерватории. Эдуард Давидович позвонил ей днём и поинтересовался – давно ли она репетировала скрипичный концерт Чайковского, знает ли его наизусть и свободна ли в субботу вечером? Учитель изредка подкидывал своей ученице участие в благотворительных концертах, иногда за них даже перепадала копеечка, и Мила без всяких предчувствий о чём-то грандиозном ответила положительно на все три вопроса. И тогда Эдуард Давидович пригласил её завтра прийти к нему в кабинет (он заведовал Кафедрой скрипки в Консерватории). Ей бы сразу насторожиться, потому что обычно он ей просто давал телефон организатора очередного выступления, и дальше Мила действовала самостоятельно, но она ничего этакого не почувствовала. На следующий день радостно зашла в его кабинет и застыла, как истукан с острова Пасхи, пока учитель представлял друг другу «свою ученицу Людмилу Копачинскую» и Юрия Абрамовича Башмета.

Дальше у Милы были провалы в памяти, потому что она напрочь не могла вспомнить, как она играла отрывки из концерта Чайковского, о которых её просил Маэстро. А вот ощущение, что он не остался доволен её игрой, помнила. И фразу Эдуарда Давидовича, которую она расслышала уже за дверью: «Очень техничная девочка…», помнила тоже. Потом опять провал – это вчерашняя генеральная репетиция, уже не один на один с Маэстро, а с оркестром. И опять ощущение его недовольства, раздражения и какой-то безысходности…

К участию Милы в концерте привела длинная цепочка случайных обстоятельств, первым из которых была болезнь скрипачки мирового уровня и доброго партнёра Юрия Башмета – Клары Джуми Кан3. Музыканты такого уровня редко отменяют концерты по причине здоровья. Сцена лечит – уверены они, главное на неё выползти, а там музыка поднимет, адреналин прочистит кровь, и к концу выступления ты уже будешь здоров. Поэтому, видимо, и тянулось время, пока не стало окончательно ясно, что «выползти» не получится. Отменить концерт было нельзя, он был в рамках абонемента. Перенести на другой день до конца сезона не получилось. Графики двух мировых знаменитостей были расписаны на годы вперёд и не совпали ни в один свободный день концертного зала. И только тогда во весь рост встала проблема по поиску замены солиста. Произведение слывёт у скрипачей довольно сложным для исполнения4, и не у всех находится в репертуаре. Кто-то оказался занят в этот день, и тогда возникла идея обратиться в Московскую Консерваторию, альма-матер всех музыкантов. Так проблема докатилась до Эдуарда Давидовича Грача. Из предложенных им бывших учеников в пользу Людмилы Соколовой сыграло её участие в Международном конкурсе П.И.Чайковского. Участия по сути провального, поскольку из четырёх этапов Милу выкинули после второго, но позволившему упоминать этот престижнейший конкурс в связи с её именем…

На конкурс Милу уговорил пойти всё тот же Эдуард Давидович. И он же утешал её после провала тем, что в своё время тоже на втором этапе вылетел из конкурса дирижёров Теодор Курентзис, а теперь он – мировая знаменитость, к нему в очереди стоят все главные концертные площадки и оркестры мира. Слабое утешение. И горькое разочарование в себе, в своём таланте, в своём предназначении. Усиленное ещё и тем, что на втором этапе она играла своего любимого Паганини, уверовав в слова учителя, что сможет с его произведением спрятаться за техникой. Не вышло…

Впрочем, то, что ничего у неё не получится, Мила знала заранее, поскольку накануне ей приснился сон, который всегда предупреждал её о неприятностях.

Первый раз он приснился ей перед рядовым походом к зубному врачу. Зубных врачей Мила не боялась, потому что ходила по их кабинетам сызмальства, сколько себя помнила, а помнила она себя лет с четырёх. Процедура предстояла не болезненная – всего лишь установка коронки. Не раз ею пройденная по причине плохих зубов. Врач был знакомый, проверенный, опытный. Но всё сразу пошло наперекосяк. Её врач оказался занят на сложной операции и Милу принял другой. У того никак не получалось надеть коронку на зуб, и, в итоге, он намял до крови десну, а коронку так и не установил. Вот тогда-то Мила и поняла, что странный сон, который ей снился этой ночью, – это к неприятностям. А снилось ей, не к столу будет сказано, что она никак не может сходить в туалет по большому. То дверь в кабинку не закрывается, то в толчке засор, то очередь никак не продвигается, то мужчины и женщины в общем туалете, перегородки без дверей вместо кабинок и Мила стесняется, то у неё самой ничего не получается, такой запор. Утром Мила решила, что сон – просто бред, и выкинула его из головы, а оно вон как повернулось… Пришлось потом две недели лечить дёсна, чтобы затем за пять минут коронка оделась без проблем в умелых руках знакомого врача.

С тех пор Мила стала внимательнее относиться к своим снам. По возможности придумывать хорошие концы к тревожным сновидениям. Но в первую очередь прислушиваться к своим ощущениям от увиденного. Потому что иногда сон был вроде бы и не плохой, а на душе от него была такая тяжесть. И выкинуть его из головы не получалось несколько дней.

В первый раз такое случилось перед смертью дедушки. Дедушка во сне Милы был веселым, энергичным… пионером. И она, конечно, не придала сну значения. Три дня сон всплывал в памяти Милы в самый неожиданный момент, и тогда она очень хотела пересказать его дедушке, чтобы вместе над ним посмеяться, но всё время что-то отвлекало. А на четвёртый день дедушка не вернулся с работы, и только утром они нашли его в больнице. В электричке с ним случился инсульт, а ещё через пять дней дедушка умер, не приходя в сознание. Маму мучило, что даже в бессознательном состоянии дедушка порывался куда-то идти, а Милу мучило воспоминание о том сне.

Второй раз тяжёлый сон приснился через год, перед смертью бабушки. Этот сон она не помнила, но проснулась с тяжестью на душе и знанием, что бабушка скоро уйдёт. Мила очень хотела его кому-нибудь рассказать, почему-то казалось, что если расскажет, то страшное не случится, но рассказывать-то было нечего. Бабушка ушла из жизни через три дня после годовщины смерти дедушки и сна Милы.

Третий сон был ярким, реалистичным и не оставлял сомнений к чему он приснился. Папа болел уже два года. Последняя стадия онкологии. Никаких надежд на врачей и даже на чудо. Миле приснилось, что она летит с папой в самолёте (папа был военным лётчиком) над бескрайним полем грязной мокрой земли, и расчерчено оно на квадратики, с одинаковыми квадратиками плит внутри. Поле почему-то выпуклое, а где-то далеко-далеко вдали виднеется лес. Когда папа умер, и они с братом поехали на районное кладбище договариваться о захоронении, Мила увидела картину, в точности повторяющую картину из сна, и с ней случилась истерика…

Несколько месяцев потом Мила боялась засыпать, довела себя до бессонницы, долго лечилась и спаслась только благодаря музыке. Музыке, которая бушевала у неё в душе. И слышна была только ей одной. Со зрителями смычки не получалось. Они слышали только холодное, отстранённое, технически виртуозное исполнение нот. На таком исполнении тоже можно было выстроить карьеру, как это, например, сделал пианист Борис Березовский. Но Мила не хотела для себя такого. Далёк для неё был и Денис Мацуев, с его открытым, экспрессивным выбросом эмоций. Если говорить о золотой середине, к которой лежала душа Милы, то ей хотелось играть на скрипке, как на рояле играет Рудольф Бухбиндер. Его пальцы летают по клавишам, почти их не касаясь, они сами выводят за него даже самые трудные пассажи. На концерте он сидит не за роялем, он внутри него, внутри оркестра, он сам – рояль, он сам – оркестр, он сам – свободно струящееся искусство. В его исполнении произведения XVI-XVII веков звучат современнее XXI века, опережая, предвосхищая пространство и время. Таким же исполнителем был, Мила была в этом уверена, её кумир – Никколо Паганини5. Господи, как же это не справедливо, что о его игре можно судить только по воспоминаниям современников! До зубовного скрежета обидно, что не существовало в его время звукозаписывающих устройств!

1 – музыкальное произведение, в котором основная часть повторяется несколько раз

2 – Юрий Абрамович Башмет – советский и российский альтист, дирижёр, педагог, общественный деятель. Народный артист СССР (1991). Лауреат Государственной премии СССР (1986) и четырёх Государственных премий Российской Федерации (1993, 1995, 2000, 2013). Премия «Грэмми» (2008)

3 – немецкая скрипачка корейского происхождения. Начала заниматься на скрипке в трёхлетнем возрасте. В 8 лет дебютировала с оркестром в Южной Корее, в 9 выпустила первую запись. Лауреат ряда международных конкурсов, в том числе победитель Международного конкурса музыкантов в Сендае (Япония) и Международного конкурса скрипачей в Индианаполисе (США).

4 – на премьерном исполнении Концерта в Вене должен был солировать знаменитый скрипач Леопольд Ауэр. Но он своеобразно отказал композитору, высказав предположение о том, что скрипичная партия требует редакции, так как не удобна для исполнения. В итоге, соло на скрипке исполнил Адольф Бродский, который стал не только первым исполнителем произведения, но также и его пропагандистом в России и Европе. Леопольд Ауэр потом всё-таки сыграл Концерт, но с весомыми изменениями, которые сам внёс в партию скрипки, значительно облегчив трудные места. Впоследствии выдающий советский скрипач Давид Ойстрах, по своему отредактировав материал концерта, сделал ряд записей произведения, которые затем установили определённый стандарт исполнения шедевра великого маэстро. Концерт для скрипки с оркестром П.И.Чайковского является обязательным для исполнения скрипачами произведением на четвёртом, финальном этапе Международного конкурса имени гения русской музыки.

5 – итальянский скрипач-виртуоз, композитор XVIII-XIXвв. Непревзойденный успех Паганини лежал не только в глубоком музыкальном даровании этого артиста, но и в необычайной технике, в безукоризненной чистоте, с которой он исполнял труднейшие пассажи, и в новых горизонтах скрипичной техники, открытых им. Разнообразие красок, широкое применение натуральных и искусственных флажолетов, быстрое чередование пиццикато с арко, удивительно искусное и разнообразное применение стаккато, широкое применение двойных нот и аккордов, замечательное разнообразие применения смычка, сочинения для исполнения на струне соль, посвященная сестре Наполеона, княгине Элизе Бачокки «Любовная сцена» на струнах ля и ми – всё это приводило в удивление публику, знакомившуюся с доселе неслыханными скрипичными эффектами (из Википедии). Вот как описывал свои впечатления от выступления Паганини знаменитый немецкий поэт и публицист Г.Гейне: «…В угловатых движениях его тела была какая-то жуткая деревянность и в то же время что-то бессмысленно-животное… Кто научил его этим поклонам? И кто он сам? Живой человек, который в своей предсмертной агонии на подмостках искусства старается позабавить публику своими последними судорогами, как умирающий гладиатор? Или это мертвц, вставший из гроба, вампир со скрипкой в руках, который хочет высосать если не кровь из нашего сердца, то, во всяком случае, деньги из нашего кошелька?… Новые эти мысли сразу оборвались, когда этот изумительный мастер приставил свою скрипку к подбородку и начал играть… Каждым взмахом своего смычка Паганини вызывал перед моими глазами зрительные образы и картины; языком звучащих иероглифов рассказывал он мне ряд ярких происшествий. Словно игра цветных теней развертывалась передо мною; но сам он со своей скрипкой неизменно оставался главным действующим лицом… О, это были мелодии, подобные трелям соловья в предвечерних сумерках, когда аромат розы наполняет томлением сердце, почуявшее весну! О, это было тающее, сладостно изнемогающее блаженство! Это были звуки, которые то как бы встречались в поцелуе, то капризно убегали друг от друга и, наконец, смеясь, снова сливались и замирали в объятии, полном опьянения. Легко, весело порхали эти звуки; так мотыльки, шаловливо дразня друг друга, то разлетаются в разные стороны и прячутся за цветы, то настигают один другого и, соединяясь в беспечном счастливом упоении, взвиваются и исчезают в золотых солнечных лучах. Но паук, паук может положить внезапно трагический конец веселью влюблённых мотыльков…»

2

«…Замена солиста. В связи с болезнью Клары Джуми Кан, соло на скрипке исполнит участник Семнадцатого Международного конкурса имени Петра Ильича Чайковского Людмила Копачинская. Первое исполнение…»

Выйдя на сцену под жиденькие аплодисменты, Мила почувствовала арктический холод зала. Зрителей можно было понять: вместо звезды мирового уровня, Клары Джуми Кан, считающейся на сегодняшний день лучшей исполнительницей скрипичного концерта Чайковского (и это не смотря на то, что, приняв в своё время участие в Международном конкурсе им. П. И. Чайковского, завоевала на нём только IV премию), им придётся слушать какую-то неизвестную скрипачку. Фраза об «участнике» конкурса не может обмануть продвинутых меломанов, а их большинство в Зале Консерватории. А «первое исполнение» вообще прозвучало жалко – типа, не обессудьте, сыграет, как получится. И это было скорее в «минус», чем в «плюс».

Но всё это не смогло поколебать уверенность Милы в себе. Ведь играть она собиралась для своего учителя, Эдуарда Давидовича, который наверняка сидит где-то в зале. И для Него, того, кто ждёт её за дверью в её сне…

Оркестр начал с небольшого лирического вступления, но вскоре в нем появились тревожные, энергичные мотивы, которые непринуждённо подвели к величественно красивой и благородной партии солирующей скрипки.

Музыка оркестра подхватила Милу с первых нот. Она мягко вступила и закрыла глаза. Её смычком управляла музыка, а пальцы сами собой прижимали струны к грифу. В процессе развития тема солирующей скрипки стала более энергичной и волевой. Мила ощутила себя кариатидой6 на носу корабля. Но не пассивной фигурой, предназначенной только для украшения судна, а отважным вперёд смотрящим, который смело ведёт за собой корабль, без страха подставляя грудь коварной стихии моря. К концу первой части – Allegro moderato, Мила и оркестр были одно целое. Её женская фигура – кариатида, была скреплена с каждым музыкантом оркестра – досточкой корабля, мощными канатами. Они проросли друг в друга и были не рассоединимы. Мало того, Мила-кариатида была уверена, что это она, а не дирижёр-капитан управляет кораблём-оркестром.

В отличие от закончившейся экспрессивно и мелодически широко первой части, вторая – Andante, вся выстроенная вокруг соло на скрипке, звучала как миниатюрная мечтательная элегия. К мягкости и чувственности мелодической линии в исполнении Милы добавилась какая-то щемящая нежность, тоска о чём-то не сбывшемся. Она хоть и кариатида, но не деревяшка же бесчувственная! Ей, как и любой женщине, тоже хочется любви и счастья. Восторг, восхищение, преклонение перед светлыми идеалами любви – таким прозвучал конец второй части концерта.

В третьей части – Allegro vivacissimo, по традиции, установившейся в творчестве П.И.Чайковского, отображался наполненный безудержным весельем народный праздник. Узнаваемые русские народные мелодии, жизнерадостно переплетаясь, принимали всё более разудалый характер. На смычке Милы от страсти, с которой она играла, полопались несколько волосков смычка. Она едва успела в короткую паузу, когда оркестр играл без неё, оборвать мешающую помеху. А в финале, во время неуёмного и ликующего торжества, призывающего к жизнелюбию и оптимизму, буквально на последних секундах, оборвалась оплётка на третьей струне7 скрипки.

Когда в зале закончила звучать последняя нота, Мила так и продолжала стоять с поднятым над скрипкой смычком и закрытыми глазами. В её душе ещё бушевала музыка. А потом зал взорвался аплодисментами, и Мила вздрогнула и открыла глаза. В недоумении взглянула на дирижёра – Как! Это уже всё?! Конец? Так быстро?!

Юрий Башмет легко соскочил с дирижёрского подиума и кинулся обнимать Милу, хотя такое принято только между хорошо и давно знакомыми музыкантами. В его глазах стояли слёзы. Мила переложила скрипку в правую руку, маэстро припал к её левой руке поцелуем (!), а потом они, взявшись за руки, долго кланялись не желающей их отпускать публике.

Зрителей можно было понять – им посчастливилось присутствовать при рождении звезды, им хотелось как можно дольше продлить миг сопричастности чуду. Мила с Юрием Башметом уходили и вновь возвращались на сцену, а накал страстей в зале всё не стихал. Наконец, когда разрозненные крики «Браво!», слились в скандирование, кто-то шепнул Миле: «Не отпустят! Нужно на бис!». И Мила вышла на сцену одна.