Сесилия Агнес – странная история

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ну, Мохнач! Опять тебе туда приспичило!

Нора остановилась посреди дороги. Она вывела Мохнача погулять, но так задумалась о своем, что не заметила, куда он ее тащит.

Они находились на старом проселке, который вел к заброшенному белому дому в окружении хвойных деревьев.

Мохнач прыгал и вилял хвостом. Умильно смотрел на нее и, нетерпеливо пыхтя, натягивал поводок.

Но у Норы устали ноги, они с Мохначом всю дорогу почти бежали, и ей казалось, что вообще-то пора повернуть домой. Она потянула поводок, но Мохнач был сильнее и упрямее.

Придется идти дальше. К белому дому – что-то там явно его приманивает. Но дальше она шагу не сделает. Пора домой.

Среди деревьев уже лежали сумерки.

Мохнач рвался вперед, Нора чуть не бегом за ним бежала. До белого дома оказалось дальше, чем она думала. Усталые ноги двигались уже совершенно механически. Силы после болезни еще не вполне восстановились. В ушах шумело, голова как в тумане. А назад не повернешь. Мохнач тянул как одержимый.

Раньше она как-то не обращала внимания, что дорога такая узкая. Над головой сплетаются ветви деревьев. Пока что безлистные. Такая чащоба вокруг, а ветки до невозможности голые. Почки еще и не думали набухать. Зрелище прямо-таки жутковатое.

Все тусклое, бесцветное. И земля. И деревья. И небо.

В воздухе повеяло холодом.

Ну вот, почти добрались. Впереди завиднелся дом. Хвойные деревья черными силуэтами обозначились на фоне блеклого неба.

Что Мохначу здесь понадобилось?

Нора остановилась, хотела повернуть обратно. Она озябла.

Но Мохнач упорно тащил ее дальше, и она была не в силах сопротивляться. Что же это с ним происходит? Неотрывно смотрит прямо перед собой, отчаянно пыхтит и не обращает на нее никакого внимания, она чувствует. Мохнач сам не свой.

Господи, как же холодно!

Они были уже возле сада.

И тут произошло нечто необъяснимое.

Нора взялась рукой за калитку. Устала, сил нет.

Калитка была деревянная, когда-то выкрашенная в зеленый цвет, а теперь облезлая и трухлявая. Нора прислонилась к ней, чтобы перевести дух.

Как вдруг неподалеку, где-то у нее за спиной, слышится звонкий девичий голос:

– Геро! Геро!

Кто это зовет? Ей никого не видно.

– Геро! Иди сюда!

Нора чувствует, как поводок выскальзывает из рук, не встречая сопротивления. Она стоит как парализованная и ничего поделать не может. Зажмуривает глаза. Будто видит сон и знает, что спит. И спрашивает себя, просыпаться или нет. Так как? Что выбрать?

Проснуться? Или грезить дальше?

Лучше грезить. Досмотреть сон до конца, а уж потом проснуться.

Она осторожно открывает глаза, видит свою руку на калитке. Что за притча? Рука ее. Но калитка совсем другая.

Не облезлая и не деревянная. А чугунная, черная, очень изящная и красивая. Но каменные столбики по бокам те же, что сейчас, только почище, не такие замшелые и обветренные.

Нора озирается по сторонам.

И участок совершенно другой.

Куда девались хвойные деревья?

И почему-то уже не холодно. Дует теплый ветерок, ласковый, но, если закрыть глаза, словно бы веющий в лицо прохладой. Приятный ветерок. Услышав шорох крыльев, Нора опять открывает глаза. Ночная птица летит над садовой дорожкой и скрывается в зелени.

Ночь, но еще светло, как в июне под Иванов день.

Два белых мотылька порхают в воздухе. Садовая дорожка светлой лентой бежит к дому. Густая зелень туннелем смыкается вокруг дорожки.

В доме, белеющем поодаль, открыто окно, ей видно, как занавеска развевается на ветру. Дом утопает в буйной зелени. Кусты сплошь усыпаны цветами. А рядом с нею, на каменных столбиках, стоят вазоны с цветущими розами.

Нора вздыхает от восторга.

Таким она представляла себе рай, таким видела его во сне и на старинных картинах.

Из листвы деревьев и кустов льются дивные птичьи трели.

А из открытого окна порой долетают звуки фортепиано. Но они тонут в птичьем щебете, мелодия остается неуловима.

За спиной она вдруг слышит шаги. Легкие шаги. Калитка, возле которой она стоит, медленно отворяется. На секунду ее охватывает неизъяснимое ощущение. Будто прохладный ветерок прошел сквозь нее, на миг заполнил все ее существо и полетел дальше.

И тут совсем рядом что-то легонько шуршит. Нора опускает взгляд. Под ногами лежит какая-то блестящая вещица.

Она нагибается, поднимает. Тонкая серебряная цепочка с капелькой горного хрусталя. Вещица не ее. Кто-то обронил, вот только что.

Нора переводит взгляд на песчаную дорожку. Там спиною к ней стоит девичья фигурка. Потом легкой танцующей походкой направляется к дому. Фортепиано звучит громче.

Платье на девушке темное. Волосы длинные, заплетенные в одну косу. В руке желтый зонтик – может, от дождя, а может, от солнца.

Серебряную цепочку наверняка обронила она.

Нора хочет войти в калитку, догнать девушку и отдать ей цепочку, но не может. Она словно приросла к земле. Не в силах ни пошевелиться, ни окликнуть. Голоса нет. Ей вдруг становится страшно.

Девушка на дорожке уже не пританцовывает. Будто во сне поднимает зонтик вверх и скользит дальше – сомнамбула, заколдованная принцесса.

Фортепиано умолкло.

А следом исчезла и девушка. Словно растаяла в блеклом меркнущем свете. Появилась и исчезла как сон, стремительно, мимолетно. Однако ж Нора ее видела. Явственно видела. Секунду-другую.

Правда, лишь со спины.

Но догадалась, что это была Сесилия.

Птичий щебет тоже умолкает.

Опять становится холодно. Дует ветер. Все вокруг резко меняется.

Райская греза длилась считанные мгновения.

Деревья теряют листву. Кустарник – свои цветы.

Ветер шумит в ветвях. Песчаную дорожку заливает тьма.

Дом поодаль какой-то неестественно белый. Все окна закрыты. Заперты. Безжизненны.

Птицы кричат. Листья, сорванные с деревьев, сухие, вихрем мечутся по дорожке. Розы увяли.

Тишина. Все замирает. Листья неподвижно лежат на песке. Голые ветки как оцепенелые руки над дорожкой.

И тут слышится лай.

Нора вздрагивает.

Черная собака мчится к ней из белизны света, оттуда, где кончался зеленый лиственный туннель и где только что растаяла та девушка.

Собака беззвучно летит по песчаной дорожке, прямиком к Норе.

Она испуганно зажмуривается.

И тут кто-то опять зовет Геро. Но голос доносится будто из дальнего далека. Несколько раз.

Тот же голос, который она слышала совсем недавно.

И который никак не вспомнит. Хотя наяву он кажется ей знакомым.

Сон кончился?

Она медленно открывает глаза.

По ту сторону калитки гордо стоит Мохнач, преданно глядя на нее.

Как он туда попал?

Нора открыла калитку, подобрала поводок. Калитка опять деревянная, в ошметках зеленой краски. Мохнач угомонился. Держит нос по ветру. А ветер, как раньше, шумит в лапах сосен и елей.

– Пошли, Мохнач.

Она притянула его к себе, закрыла калитку. Пора домой, и поскорее. Холодно. Стемнело.

Оба торопливо зашагали прочь.

Нора сунула руку в карман. Нащупала в глубине что-то прохладное. Достала – серебряная цепочка, найденная у калитки. Не у зеленой. А у чугунной, в которую вошла Сесилия, когда Нора стояла рядом.

Наверняка это ее браслет. Нора отчетливо слышала, как она мимоходом обронила его. Но вернуть не могла. Ведь они с Сесилией находились в разных временах.

Она надела цепочку на запястье. Горный хрусталик поблескивал в темноте.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

– Стало быть, я должна рассказать про Сесилию Агнес…

Кофепитие закончилось. Старушки разбрелись по своим комнатам. На веранде стало тихо.

Хульда задумчиво смотрела в пространство.

– Необычная была девочка. Ни до, ни после я никого похожего не встречала… Печальное личико, хрупкая фигурка – такого ребенка не забудешь, – тихо сказала она и взглянула на Нору. – Я постоянно тревожилась из-за нее. Да и Хедвиг тоже. Удивительно, иногда у Сесилии как бы на лице было написано, что в жизни ей придется тяжко. Она шла навстречу трагической судьбе, это чувствовалось, но сделать ничего было невозможно.

Хульда вздохнула и умолкла.

По кукле тоже заметно, что ей пришлось нелегко, подумала Нора.

Да, в Сесилии, даже когда она улыбалась, сквозила такая печаль, что сердце щемило. Она словно угадывала, что ее ждет.

Нет, в это Нора не верила. Сесилия наверняка больше думала о настоящем, чем о том, что с нею случится в будущем. Ей не довелось жить у матери, и отца своего она никогда не знала. О ней всегда заботились другие люди, которые большей частью, наверно, жалели ее.

– Нет-нет, ты ошибаешься. Хедвиг вправду ее любила, – горячо возразила Хульда.

Пусть так. Но для Хедвиг превыше всего было ее искусство. Окажись она перед выбором, она бы наверняка не стала брать на себя заботу о ребенке. Ведь собственного-то не завела. Но в случае с Сесилией у Хедвиг выбора не было. Кто-то ведь должен опекать ребенка, и Хедвиг приняла его под свою ответственность…

Да, верно, иначе не скажешь. С этим Хульда согласна. Может, Нора и права, личико у Сесилии было печальным не столько от предчувствий, сколько оттого, что она никогда и нигде не чувствовала себя по-настоящему дома.

– Правду говорят, многое домысливаешь задним числом, потому только, что знаешь, как все было.

– А как было? – спросила Нора.

Хульда глубоко вздохнула и печально нахмурилась – история, которую предстояло поведать, была так трагична, что ей совсем не хотелось начинать рассказ.

– Она ведь танцевала? – осторожно спросила Нора.

Хульда кивнула. И Нора рассказала о том, что привиделось ей с порога комнаты. О Сесилии, порхавшей там в балетных юбочках. Она описала обстановку, и Хульда, как выяснилось, отлично помнила и платяной шкаф, и зеркало. Перед этим зеркалом Сесилия обычно отрабатывала танцевальные движения.

С самого раннего возраста ее очень увлекали движения. Хульда помнила, как она следила за полетом птиц, подражала взмахам их крыльев. Примечала, что разные птицы машут крыльями по-разному.

Она изображала дым, клубами поднимавшийся из труб. И часто надолго замирала, наблюдая за такими вещами. За флагом, вьющимся на ветру. За гардинами, что колышутся в открытом окне. За ветвями деревьев, взбудораженными вихрем. За облаками, бегущими по небу.

Сесилия подражала всему, что способно двигаться. Людям. Животным. Предметам. И забывала обо всем на свете, растворяясь в движениях, которые видела повсюду.

Танец мало-помалу приобретал для нее первостепенную важность. И скоро значил ничуть не меньше, чем для Хедвиг живопись. В этом они были очень похожи. И Хедвиг поощряла тягу Сесилии к танцу. Девочка безусловно обладала незаурядным талантом и могла достичь многого, но для этого, конечно, надо было учиться.

В ту пору в городе существовала небольшая балетная школа. Первые годы Сесилия и посещала тамошние классы – прекрасное начало. Но прошло несколько лет, и Сесилия переросла своих учителей. Раз-другой заходила речь о переезде в Стокгольм, чтобы девочка могла продолжить учебу, но вечно что-то мешало. Ведь Хедвиг, несмотря ни на что, предпочитала жить здесь. Время от времени она уезжала за границу. На кого тогда оставишь Сесилию? В Стокгольме никакой Хульды нет. Не то чтобы Хульда стремилась набить себе цену, нет, просто обстоятельства так складывались. Да и сама Сесилия слышать не желала о переезде в Стокгольм. Хотела остаться с Хульдой.

И Хульде тоже не хотелось отпускать Сесилию, поэтому она не очень теребила их с переездом.

– По правде говоря, я была против. И всячески старалась этому помешать.

Но по большому счету, конечно, хорошего тут было мало. И им наверняка бы пришлось переехать, если бы не одно новое обстоятельство.

В городе поселился танцовщик Королевской оперы; человек талантливый, еще сравнительно молодой – чуть за сорок, – он оставил сцену и начал давать уроки. Сесилия, разумеется, стала его ученицей. Ей уже сравнялось двенадцать лет, и она прямо-таки преобразилась. Если раньше подавала большие надежды, то теперь поистине блистала. Ее дарование стремительно раскрывалось, и в скором времени пошли разговоры о балетном училище при Опере. В Стокгольме Сесилию рассчитывали определить в пансион.

Сама Хедвиг решила не переезжать. В ту пору она часто бывала за границей и полагала, что ее местожительство значения не имеет.

А вот насчет Сесилии у нее сомнений не было: девочке необходимо в Стокгольм, чтобы выучиться и достичь своей цели.

Но на сей раз заартачилась Сесилия.

Хедвиг пыталась ее вразумить. Речь-то шла о ее будущем. Но Сесилия стояла на своем. Необходимую подготовку она, мол, получит и здесь, дома. Так что все опять отложили на потом.

И совершили ошибку. Конечно, Сесилия боялась. Не хотела потерять то, что имела. За эти годы она расцвела, почувствовала, что ее ценят, и до некоторой степени поверила в свой талант. Поняла, что чего-то стоит. И вот теперь взять и уехать? Когда все у нее так хорошо складывается. Опять начинать сначала, среди чужих людей. И, возможно, потерпеть неудачу.

В Стокгольме царила жесточайшая конкуренция, а Сесилия была не храброго десятка. Ее с легкостью могли затереть, она не умела постоять за себя. Хедвиг хорошо это понимала. Оттого и не очень-то уговаривала. Знала, что Сесилия сможет добиться успеха, только если постоянно будет чувствовать, что окружена друзьями, желающими ей добра. А не соперниками, не конкурентами. Сесилии просто-напросто недоставало силы характера. И неудача – случись она сейчас, когда девочка наконец-то начала расправлять крылья, – могла возыметь очень серьезные последствия.

Словом, Сесилия осталась дома. Все вздохнули с облегчением. В том числе и Хульда. Ведь при одной мысли, что в Стокгольме Сесилия будет брошена на произвол судьбы, ей, мягко говоря, делалось страшно.

– На Агнес-то, на родную ее мать, расчета не было. Она хоть и жила в Стокгольме, но даже не заикалась о том, чтобы взять Сесилию к себе. – Хульда вздохнула. – Приди Агнес на помощь, все было бы по-другому. Но она палец о палец не ударила.

Хульда умолкла и долго сидела, глядя в пространство. Нора не торопила ее. Старушка сокрушенно покачала головой, нахмурилась, потом сказала:

– Знали бы мы тогда, что ждет бедняжку здесь, дома, наверняка бы отправили ее в Стокгольм, чего бы это ни стоило. Только ведь нам было невдогад. Что я, что Хедвиг – сущие простофили, стыдно сказать. Ну и поплатились обе.

Все вроде шло тихо-спокойно. Сесилия продолжала совершенствоваться в танцах. Начала выступать, причем с неизменным успехом. Вдобавок в школе помогала, учила других. И с огромным удовольствием.

– Балетчик, учитель ее, готов был что угодно сделать, лишь бы она добилась успеха. А мы радовались: не перевелись на свете добрые люди! Нам в голову не приходило, что он свои планы строит. Да какие!

И вот настала осень 1922-го.

Хедвиг собиралась в Париж, на целый год. И сказала Хульде, что впервые уезжает со спокойной душой. Раньше-то ее всегда мучили угрызения совести. Ведь когда Хедвиг куда-нибудь уезжала, Сесилия ужасно расстраивалась. Выглядела до того печальной и одинокой, что у Хедвиг прямо сердце разрывалось. Однако на сей раз она приняла разлуку гораздо спокойнее. Хотя уезжала Хедвиг на целый год. По всему видать, девочка нашла свою цель в жизни, была счастлива и довольна.

На прощание обе всплакнули. Впрочем, Сесилия быстро утешилась и, вопреки обыкновению, ничуть не нервничала. Хульда, понятно, была до смерти рада.

– Такая вот дуреха, – мрачно сказала она. – Невдомек мне было, что у нее другой утешитель завелся. Понимаешь, о чем я?

Теперь ни Хульда у Сесилии не ночевала, ни Сесилия у Хульды, об этом и речи не заходило. Сесилия уже не боялась спать одна в квартире. Хульде оставалось только приглядывать за нею да следить, чтобы она не забывала поесть. Поэтому питаться она будет у Хульды, такой у них был уговор.

Но вскоре Сесилия объявила, что ей недосуг заезжать днем домой, лучше перекусить прямо в школе. И Хульда стала готовить ей завтраки, которые она каждый день брала с собой. Школа находилась за городской чертой, в доме учителя, так что Хульду не удивило, что Сесилии не хочется терять время и среди дня ехать на велосипеде домой, а потом обратно. Ужинали они по-прежнему вместе, у Хульды, и виделись каждый день. Тревожиться вроде бы не о чем.

– Девочка успела вконец исхудать и выглядела совершенно несчастной, пока я не заметила, что не все с нею как надо.

Сесилия всегда была тоненькая, бледная, а теперь стала вовсе прозрачная. Но Хульда ни о чем не задумывалась, ровно кто глаза ей отвел, и вдруг однажды вечером, глядя, как Сесилия ковыряет еду на тарелке, она словно прозрела: вид-то у девочки нездоровый, во взгляде читается отчаяние. Хульда простить себе не могла, что раньше ничего не замечала. А ведь она просто потеряла бдительность, внушила себе, что все в полном порядке. Вдобавок собственная маленькая дочка постоянно требовала внимания. Но так или иначе она оказалась непростительно доверчивой.

Даже не подумала проверить, где Сесилия проводит вечера, где ночует. Твердо усвоила, что на первом месте у нее балет, и решила, что ее вечерние отлучки связаны с необходимостью практиковаться. Большей-то частью девочка была дома, сидела у Хульды, вела разговоры. Иногда присматривала за маленькой Ингой, если Хульде случалось вечером уйти по делам. Как тут заподозришь, что беда у порога?

Один из соседей как-то намекнул, что Сесилия не всегда ночует дома, но Хульда ему не поверила: иных людей хлебом не корми – дай только посплетничать! Нет, она совершенно уверена, что Сесилия спит дома, в своей постели, и пересуды эти слушать не станет. А вынюхивать украдкой тем паче.

Только обнаружив, что Сесилия ничегошеньки не ест, Хульда всполошилась и попыталась выяснить, в чем дело. Сперва она подумала, что девочка решила сбросить вес. Но зачем? Какая в этом необходимость? И без того тоненькая как тростинка!

– Я, конечно, знала, что тех, кто занимается балетом, не назовешь обжорами. Но совсем без еды они ведь тоже не могут, верно? А Сесилия морила себя голодом. Почему, скажите на милость?

Девочка ссылалась на завтраки, которые брала с собой. Мол, этого больше чем достаточно. Но Хульда ей не верила, подозревая, что охотников расправиться с завтраками там хватает. Сама Сесилия вряд ли много съедала. А корзинка вечером почти всегда была пустая. Еды нет, но девочка день ото дня худеет. Что-то здесь было не так, и Хульда встревожилась.

Кто же это без зазрения совести лопает девочкины завтраки, и душа у мерзавца не дрогнет, что она тает на глазах!

Неужто сам этот знаменитый танцор?

Может, внушает ей, что надо худеть ради балета? Может, он по правде-то бессердечный изверг?

– Н-да, очень я его подозревала, балетчика этого. Но до самого худшего так и не додумалась, – с горечью сказала Хульда. – У меня даже мысли об этом не мелькнуло. Я злилась из-за пары бутербродов, а на самом деле речь шла совсем о другом. Наивная я была в ту пору, ужасно наивная. – Хульда покачала головой, взглянула на Нору и вдруг изумленно вытаращила глаза. – Что это у тебя?

Нора задумчиво теребила хрусталик на серебряном браслете-цепочке. Хульда узнала браслет, и Нора рассказала, как он к ней попал.

– Эта вещица принадлежала Сесилии?

– Совершенно верно. – Хульда кивнула. – Он ей подарил. Двенадцатого июля, на день рождения. Вечером она вернулась домой с браслетом, сияя от счастья. Помню, я испекла торт, с семнадцатью свечками. Мы устроили маленький праздник, я сделала несколько фотоснимков и послала Хедвиг в Париж. Написала о празднике и о браслете. Позднее она, кстати, по одной из моих фотографий нарисовала миниатюрный портрет Сесилии. Ты, наверно, видела его? В куклином медальоне.

Разумеется, Нора видела миниатюру! «Сесилия в 17 лет» – на обороте так и было написано, а рядом дата и подпись: «X. Б., 1923 г.». Стало быть, образцом послужила фотография, сделанная Хульдой.

– Ну да, я снимала своей старой фотокамерой. Нора расстегнула цепочку, подняла к свету.

Хрустальная капелька так и засверкала.

– Как же я могла найти этот браслет? Ты что-нибудь понимаешь?

– Но она ведь потеряла его. – Хульда посмотрела на Нору так, будто речь шла о чем-то самоочевидном. – Мы ужасно расстроились. Искали повсюду. Но он как сквозь землю провалился. Получила в подарок ко дню рождения, а всего через неделю уже потеряла. Недолго он у нее пробыл.

Хульда неодобрительно взглянула на браслет. Счастья он не принес. И лично ей никогда не нравился. Хрусталик этот с виду точь-в-точь как слеза.

– Мне такое даже в голову не пришло! – Нора опять надела браслет.

– А мне пришло! – жестко отрезала Хульда. Она надолго замолчала. И лицо ее все больше мрачнело. – Видишь ли, Сесилия забеременела. И голодом себя морила, чтобы никто этого не заметил. А вовсе не ради балета… Мало того, она еще и утягивалась. От природы ростом не вышла, но все равно добыла корсет и туго-натуго утягивала живот. Так что внешне вообще не было заметно… Я знать ничего не знала, пока не пришло время родить и скрывать стало невозможно. Странно, право слово.

В конце лета Сесилия вдруг собралась в Стокгольм. Только не говорила зачем. Но все-таки Хульда вытянула из нее, что она хочет проведать Агнес, то бишь свою родную мать. Еще не легче! Что ей там понадобилось, они ведь не поддерживали никаких отношений.

Однако Сесилия, видать, надеялась, что именно Агнес поймет ее и не откажет в помощи. Не столько потому, что Агнес ей мать, на сей счет она не обольщалась, а скорее потому, что некогда Агнес попала в такое же положение, как теперь Сесилия. Тоже забеременела и тоже без мужа. И родить ей пришлось тайком. Так на свет появилась сама Сесилия.

Оттого-то она и надеялась на Агнес.

Увы, надежды ее пошли прахом.

Агнес только испугалась. Сунула Сесилии сотню крон и выпроводила домой. Даже переночевать не оставила. Велела ехать обратно к Хульде. И пожалуй, так было лучше всего.

Сесилия вернулась в тот же вечер, вот тогда Хульда все и узнала. Как обухом по голове.

– Но тут мне винить некого. Надо было держать глаза нараспашку…

Дело, наверно, в том, что все превозносили этого балетчика до небес – знаменитость, светило как-никак. Считали его человеком порядочным, благородным. Никто слова худого о нем не говорил.

Хедвиг тоже была с ним знакома, одно время Хульде даже казалось, будто между ними что-то намечается. Вполне ведь естественно – ровесники, что ни говори. Только вот Хедвиг рассуждала по-своему и особого интереса не проявила.

Зато его проявила Сесилия.

Хедвиг такое и во сне бы не приснилось. Она сама и танцовщик были добрыми друзьями. Имели общие интересы, могли о многом поговорить. Хедвиг часто к нему заходила. Посмотреть, как танцует Сесилия, а еще – порисовать. Она не раз писала его сад.

– Ты ведь ходила туда? – Хульда взглянула на Нору. – Знаешь, стало быть, это место. В те годы усадьба называлась «Беата», красивая такая, романтичная, помнится.

Нора кивнула. В видении это место явило ей свой давний облик – зеленый, цветущий. Теперь от идиллии мало что осталось.

– Знаю. Говорят, мрачно там, одичало все вконец. Но этому есть свое объяснение. Скоро узнаешь.

В общем, и на сей раз пришлось Хульде, как всегда, позаботиться о Сесилии. Она и повитуху нашла, и помогла ей принять роды. Заранее-то ничего не приготовили, а рожали в ту пору дома, так что Сесилия разрешилась от бремени у себя в квартире, наверху. Хульда, Сесилия и повитуха – они были втроем. Отец ребенка заблаговременно уехал в отпуск.