Сесилия Агнес – странная история
- -
- 100%
- +
– Родился мальчик. Его потом Мартином крестили. И он выжил. А вот матери его, нашей малышке Сесилии, выжить было не суждено. Она так исхудала и ослабела, что уже не смогла оправиться. Той же ночью умерла у меня на руках.
Хульда долго молчала. Нора тоже. В горле у нее стоял комок. Значит, Сесилия и в мир иной ушла брошенная, одинокая. Как он только мог? Уехал в отпуск! Если б не Хульда, Сесилия умерла бы совсем одна.
Хульда тяжело вздохнула.
– Хедвиг никогда меня за это не корила. Ни единого разу. Мы не властны над проиходящим, не можем уберечь других людей, сказала она мне. И не винила меня, хоть сама я всегда чувствовала себя виноватой. День за днем девочка была у меня на глазах… а я ничего не замечала.
Нора подняла хрусталик к свету. И правда как слезка.
– Может, Сесилия не хотела жить?
– Верно, не хотела, – сердито сказала Хульда. – Тогда, в тот час. Но желание жить наверняка бы вернулось. Как и желание танцевать. Я уверена. Приди помощь вовремя, она бы так легко не сдалась.
– А что стало с ребенком? С Мартином? Хедвиг пришлось и это уладить. К себе она его взять не захотела. Еще раз нести ответственность за нежеланного ребенка – благодарю покорно. Хульда тоже отказалась. Ведь у нее был собственный ребенок, который нуждался в заботе, а из-за этих событий она совершенно забросила дочку. Но такое решение и Хедвиг, и Хульде далось нелегко. Обе мучились угрызениями совести, оттого что оставили малыша Мартина на произвол судьбы.
Но в конце концов Хедвиг нашла мальчику в деревне хороших приемных родителей.
– А отец не мог взять его к себе?
– Он-то? Ничего не скажешь – подходящая кандидатура!
Хульда фыркнула. Этот? Чтобы он о ком-нибудь позаботился? Не-ет. Балетчик вернулся домой и разыграл шумный спектакль. Великую трагедию. Задним числом он, конечно, твердил, что хотел жениться на Сесилии. Что готов был держать ответ. Но ведь он не знал, что ей так скоро родить.
Так он уверял. Трудно сказать, что тут правда, а что нет. Кой-какие искренние чувства, наверно, за этим спектаклем все же стояли. Он безусловно питал к Сесилии сердечную склонность. И возможно, горевал искренне. Только выглядело все очень уж нелепо и смехотворно. У Хульды вообще сложилось впечатление, что жалел он в первую очередь себя. И что бы ни делал, все оборачивалось этаким спектаклем. Он рвал на себе волосы, заламывал руки, гримасничал и кривлялся.
Вместо того чтобы, к примеру, спросить о ребенке – казалось бы, поступок вполне естественный и разумный, – он ринулся в сад и разнес его в пух и прах. Метался как безумный, рубил деревья и кусты, вытаптывал грядки, крушил цветники.
Уничтожил райский уголок, который сам же и создал. А потом посадил самые мрачные хвойные деревья, какие сумел сыскать. По-своему увековечил память Сесилии. Превратил обитель радости и счастья в место вечной скорби. Позднее он оттуда уехал, да еще и балет на эту тему поставил. Говорят, с большим успехом.
– Словом, он горевал на свой лад, – тихо сказала Хульда. – А уж как там было на самом деле, я не знаю. Сыном он вовсе не интересовался. Забыл Мартина.
– Неужто ни разу не вспомнил?
– Нет, отгоревал и уехал из города. И вообще из страны. Начал все сначала где-то в Дании. Здесь его больше не видели.
– А Мартин?
Мартин оказался трудным ребенком. Никакого сладу с ним не было. Приемных родителей, к которым он попал, упрекнуть решительно не в чем. Наоборот. Но Мартин то и дело убегал. Связался с дурной компанией и совсем мальчишкой подался в матросы. Позднее пробовал то одно, то другое, пописывал статейки, хотел стать журналистом, но толку из него так и не вышло. Одно время он даже в артисты метил. А после запил, и в конце концов водка свела его в могилу. Жил он последнее время в Стокгольме. Женат вроде не был. Но ребенка, говорят, завел где-то на стороне. Умер Мартин скоропостижно, в прошлом году, после очередной попойки, как Хульда слыхала.
– Да, вот все, что я знаю про сына Сесилии…
И этот ребенок рос у чужих людей. Все повторяется, повторяется…
– А кто опекал Мартинова ребенка?
Тут Хульда ничего сказать не могла. Голос у нее был усталый и печальный. Наверно, его мать. Отец-то вряд ли им интересовался – что с него возьмешь, изначально сдвинутый малость.
– Но Геро он все же пригрел, – неожиданно заметила Хульда.
– Геро? – изумилась Нора.
– Ну да, собаку. Балетчик-то собаку держал. Большущую черную овчарку, Сесилия часто за ней присматривала. Красивый зверь, воспитанный, умный. Он был при нас, когда Сесилия умерла. Уезжая в отпуск, хозяин всегда оставлял собаку у нее. Геро очень переживал случившееся, по глазам было видно. Поздно ночью, когда все кончилось, он вдруг подошел и положил голову мне на колени – утешал как мог.
Потом Геро вместе с Мартином перебрался в приемную семью. Балетчик не хотел больше держать его у себя. Дескать, пес слишком напоминает о счастливых днях, при одном взгляде на него сразу наворачиваются слезы и все такое.
Словом, Мартин подрастал в компании Геро. И в детстве с ним не разлучался. Пока Геро был жив, никаких проблем не возникало. Но собаки не бессмертны. И век у них не очень-то долгий. Хотя Геро дожил до старости. Когда он умер, Мартин, как слыхала Хульда, ужасно по нем убивался. А потом начались сложности, в мальчишку словно бес вселился, не мог он усидеть дома, так его и тянуло бродяжить.
Хульда ощупью нашла руку Норы. Пальцы ее легонько дрожали.
– Тяжко все это вспоминать, – прошептала она. – Однако теперь, Нора, ты знаешь об Агнесиной Сесилии ровно столько же, сколько знаю я. – Она помолчала. – Я всю жизнь корила себя за то, что оставила ребенка Сесилии, и очень жалела Мартина. Правда, наблюдала за ним издалека. Сил у меня недоставало на большее. Н-да, человек – странное существо. – Она опять задумчиво помолчала. – Всего я, конечно, знать не могу.
Наверно, другие способны еще много чего рассказать. Но тут тебе, Нора, придется самой наводить справки…
Хульда пожала Норину руку, Нора ответила тем же.
– Так я и сделаю, Хульда. Сдаваться не собираюсь. Я непременно должна узнать, чего от меня хочет Сесилия.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Нора долго ходила среди могил, искала.
По словам Хульды, Сесилия похоронена где-то здесь, на старом кладбище. Раньше, до переезда в загородный приют, Хульда часто навещала ее могилу, но теперь это ей не по силам, и она считала, что к Сесилии никто больше не ходит. Не осталось таких, кто ее знал.
Хульда попросила Нору положить от нее на могилу букетик фиалок. Сесилия очень их любила. А сама Нора нарвала букет весенних цветов, потом села на автобус и поехала домой, в город.
В воздухе пахло весной, и ветерок был совершенно весенний, и солнце сияло в небе среди летучих облаков. Повсюду сгребали прошлогодние листья. Вокруг звенели голоса, и птицы с песней взмывали в вышину. Сейчас мало что здесь напоминало о смерти и бренности. На кладбище был день живых.
В конце концов Нора нашла, что искала. Небольшую прямоугольную плиту серого камня на зеленом холмике.
СЕСИЛИЯ БЬЁРКМАН
1906 12/7 – 1923 14/9
ХЕДВИГ БЬЁРКМАН
1886 7/3 —
Увидев на камне имя Хедвиг, Нора вздрогнула. Но тотчас сообразила, что там указана только дата рождения. Хедвиг заранее решила, что похоронят ее именно здесь. Придет время – и останется лишь выбить дату смерти.
О похоронах Хульда рассказала немного. Из Стокгольма приехала Агнес, всплакнула и ближайшим поездом укатила обратно. Даже на поминки зайти после похорон не нашла времени. Еще были ученики из балетной школы. Но без учителя. Он пока не вернулся. Приехал гораздо позже, посадил кипарисы и доиграл до конца свою трагедийную роль.
Кипарисы на могиле не сохранились. Хедвиг их выкопала. Ни ей, ни Сесилии кипарисы не нравились.
Да, эта могила – часть истории Сесилии. Потому Нора и хотела ее увидеть. Здесь, в этом забытом месте, под присмотром кладбищенской администрации, история Сесилии завершилась. Могила была чистая, ухоженная.
Хотя, пожалуй, не вполне забытая!
В вазочке уже стоял яркий весенний букетик. Почти такой же, какой принесла сама Нора. Кто-то здесь побывал, причем совсем недавно. Цветы свежие, в каплях росы.
Интересно, кто же их принес?
Кладбищенский персонал вряд ли собирает весенние букеты и украшает ими могилы. Выходит, есть кто-то еще, кому небезразлична Сесилия. Но Хульда его не знает.
Нора принесла вазочки и поставила свой и Хульдин букеты по сторонам чужих цветов.
Потом она поспешила домой.
Дел-то по горло.
Завтра она съездит в Стокгольм, поговорит с бабушкой. Когда она позвонила спросить, можно ли их проведать, трубку снял дедушка. И в свою очередь поинтересовался, не хочет ли она поговорить и с ним тоже. Пошутил. Но она сказала, что дело важное и знает о нем прежде всего бабушка. Что за дело такое, интересно? – в голосе дедушки сквозило любопытство. Нет, по телефону не расскажешь. Так или иначе, они очень рады повидать Нору, пускай приезжает пораньше, тогда весь день будет в их распоряжении.
«Может, и для меня немножко времени выкроишь», – сказал дедушка.
Вообще-то Нора толком не представляла себе, что скажет бабушке. Надо все хорошенько продумать.
Войдя к себе в комнату, она заметила, что дверца платяного шкафа приоткрыта. Заходил, что ли, кто-то? Она закрыла шкаф и достала из ниши Сесилию. Не мешает поговорить друг с дружкой: может, тогда Нора уяснит себе, о чем спросить бабушку.
Она устроилась с куклой за письменным столом.
И тут заметила, что дверца шкафа опять открылась.
Вот те раз! Нора встала, закрыла шкаф. Но едва успела дойти до стола, как дверца опять открылась.
Оставить ее открытой Нора не могла – действует на нервы! – и в третий раз пошла закрывать. Увы, упрямая дверца сию же минуту снова отворилась, вот тут-то Нора и почувствовала там какую-то помеху. Будто внутри кто-то сопротивляется, не дает закрыть шкаф. Но этого не может быть. Она всем телом навалилась на дверцу и прижала ее, однако едва лишь отступила назад, как шкаф немедля открылся.
Что такое? Новые странности?
Впрочем, при ближайшем рассмотрении ничего странного не обнаружилось. Там действительно кое-что мешало. Коробка на полу шкафа. Нора нагнулась и задвинула ее поглубже, но свалила крышку – коробка была переполнена. Пришлось вытащить ее: надо уложить все как следует, тогда крышка слетать не будет.
Откуда она взялась, эта старая коробка, набитая лоскутками?
А-а, ну да, ее ведь тоже нашли здесь, на верхотуре, в заколоченном стенном шкафу, когда Андерс делал ремонт. Нора воздрузила коробку на письменный стол и, случайно бросив взгляд на Сесилию, заметила, что на лице у куклы, прислонившейся к стопке книг, читается напряженное ожидание. Когда Нора поставила коробку на стол, Сесилия словно подалась вперед, заглядывая внутрь и одной рукой на что-то указывая.
Нора принялась лихорадочно рыться в лоскутьях.
Желтая матерчатая роза. Удивительно! Где она ее раньше видела? Голубая шелковая лента. Ой! Просто не верится! Кусочек материи, из которой сшиты платье и шапочка Сесилии. И обрезки тех кружев, что у нее на рукавах и вокруг ворота.
Нора опустошала коробку, раскладывая содержимое на столе. Многое было ей незнакомо, но матерчатую розу и голубую шелковую ленту она видела – когда Сесилия танцевала по комнате. А иные лоскутки живо напомнили ей темное платье, которые было на Сесилии, когда она с зонтиком в руке вошла в сад.
На самом дне лежал пожелтевший конверт. Без надписи, незаклеенный. С замиранием сердца Нора заглянула внутрь. Карандашный рисунок, тщательно выполненный мужской портрет. И так и не отправленное письмо. Неведомо кому адресованное. Только все равно кажется, будто суешь нос в чужие секреты. Она уже хотела положить конверт на старое место, но, посмотрев на Сесилию, увидела на ее лице все то же напряженное ожидание. Кукла не запрещала ей читать письмо, скорее наоборот, просила об этом.
Нора вытащила из конверта рисунок, положила перед собой на стол, присмотрелась. «X. Б., 1922 г.» – стояло внизу. Значит, рисунок сделала Хедвиг.
Мужчине, изображенному на портрете, было лет сорок, может, чуть больше. Странно тревожное лицо, высокий крутой лоб, вьющиеся волосы, бакенбарды, маленькая эспаньолка. Нос довольно крупный, а вот рот незначительный, вялый, глаза большие, на редкость светлые. Чуть усталые и несчастные.
Нора догадывалась, кто это. Вероятно, танцовщик. Письмо наверняка даст точный ответ. Она развернула листок и прочитала:
«Любимый!
Уже девятнадцать дней прошло с тех пор, как ты уехал, и сколько их еще минует, пока ты вернешься из отпуска. Я много думала и писала тебе множество писем, но сразу же их рвала, потому что не знала, правда ли то, что я написала. Я не хочу, чтобы ты слышал от меня что-либо, кроме правды.
Моя жизнь действительно переменилась.
Нынче я весь день провела с малышкой Ингой, Хульда ходила к Вестинам гладить белье. Позднее, за ужином, я постоянно чувствовала на себе Хульдин взгляд. Она говорит, что вид у меня усталый и нездоровый, но ни о чем не подозревает, и я не хочу ее беспокоить. Вообще-то по мне ничего не заметно. И я этим горжусь. Незачем расползаться, бесформенно пухнуть, хотя ем я достаточно, чтобы не навредить ребенку.
Хульда так много для меня сделала. На этот раз я хочу сама найти выход. Но пока что ничего придумать не могу. Только чувствую себя совершенно одинокой, как была одинока всегда, во всех других обстоятельствах, и меня снова одолевают давние горькие воспоминания.
В этой горькой тоске мне хочется думать, что тоскую я по тебе. И в письмах я тоже писала, что тоскую по тебе (и очень скучаю). Потому я их и не отправила. Ведь знаю теперь, что это неправда.
Ах, неизбывное одиночество моей души, никто его не развеет! Даже ты. Теперь я понимаю. Мое одиночество происходит оттого, что с самого начала у меня отняли то, на что я имела полное право.
Твоя долгая отлучка, которой я так страшилась, поскольку она лишала меня возможности провести с тобой два важных месяца, – твоя отлучка оказалась полезной, так как убедила меня в том, во что я иначе никогда бы не пожелала поверить.
Моя печаль, моя тоска не имеют к тебе отношения. Последние несколько дней я почти совсем о тебе не думала, ну, разве только когда пыталась найти способ сказать тебе об этом.
О, правда – штука опасная! Не знаю, кто страдает больше – я, вынужденная сейчас написать, что в моем сердце уже нет чувства к тебе, или ты, которому придется прочитать эти строки. Я знаю только, что должна произнести эти слова, сколь они ни жестоки.
Заплакать бы, но я не могу.
Пишу и чувствую у себя на ногах голову Геро. Тепло, защищенность. Я помню, как Геро впервые появился у тебя, помню, как ты радовался, какой заботой и вниманием окружал его. Но лишь на первых порах, потом ты потерял интерес, и заботиться о нем стала я. Геро загрустил. А я все думала тогда, какой ты на самом деле. Со мной ты так не обращался, нет-нет, со мной ты всегда был нежен и ласков, грех жаловаться.
Но при мысли о ребенке, который скоро родится, о твоем ребенке, я сразу вспоминаю, что ты его не хотел.
Часто ли ты думаешь об этом ребенке сейчас, в отпуске? – спрашиваю я себя. И отвечаю: никогда. В письмах ты справляешься о моем здоровье, но о ребенке не вспоминаешь.
Поэтому ребенок будет моим, и я никогда его не брошу, как в детстве бросили меня. Я намерена посвятить ему свою жизнь, и все во мне ликует при мысли, что наконец-то в моих объятиях окажется крохотное существо, которое нуждается во мне точно так же, как я в нем.
Впервые в жизни рядом со мной будет человек безусловно равноправный и близкий. Вот почему я все сделаю, чтобы ребенок тоже это почувствовал. Тогда мне кажется, я и сама избавлюсь от вечного ощущения одиночества.
Да, мы будем очень счастливы вдвоем, я и мой ребенок.
С этим письмом посылаю тебе рисунок Хедвиг, твой портрет, сделанный прошлой весной. Ты хотел его иметь. Но я тогда не могла с ним расстаться. А сейчас отдам с удовольствием. Теперь рисунок твой!
Хедвиг знала тебя лучше, чем я. Глядя на портрет, я хорошо это понимаю. Он невероятно похож, но я больше не узнаю тебя. Может, потому, что сама не та, что прежде.
И ты, и твой розовый сад, и балет…
Все это был сон, мечта… Но мне кажется, я больше не могу мечтать. Ах, стать бы совсем маленьким ребенком и слушать сказки…»
Здесь письмо обрывалось, посреди фразы. Незаконченное, неотправленное. И неподписанное, хотя Нора и так знала, кто его автор.
От волнения ее била дрожь; сама того не сознавая, она взяла куклу, прижала к груди. Ладонью обхватила головку, подняла личико к себе.
Кукла изображала Сесилию в десятилетнем возрасте. Через семь лет ей суждено умереть. Когда писала письмо, она об этом не знала, даже предчувствий никаких, видимо, не испытывала. Даты на письме нет, но едва ли оно было написано задолго до смерти. Возможно, всего за неделю, за несколько дней…
Сесилия еще не говорила Хульде о ребенке, старалась сама найти выход. Оттого и поехала в Стокгольм, к Агнес…
Она твердо решила окружить ребенка заботой и вниманием. Но замуж за его отца явно не собиралась. И горевала вовсе не из-за него, тут Хульда ошибалась. По крайней мере, судя по письму.
И все же письмо она не отправила. Почему? Тон его был очень спокоен и уверен, непохоже, чтобы она могла передумать. Вероятно, хотела подождать с отправкой до рождения ребенка. В конце концов все было не так уж и просто. Ведь, что ни говори, она собиралась оставить ребенка без отца.
Конечно, он сказал, что не желает ребенка. Но, может быть, она все же судила о нем чересчур поспешно? После рождения малыша он вполне мог бы и образумиться?
Однако Сесилия, скорее всего, подумала, что если он вообще мог сказать такое про ее ребенка, то принимать его в расчет никак нельзя. Он больше не заслуживал доверия. Можно понять.
По всей видимости, она ни с кем эти проблемы не обсуждала. Даже с Хульдой.
И письмо не отправила. Наверняка неспроста…
Нора наклонилась к кукле – личико загадочное, замкнутое, взгляд затуманенный, будто она целиком ушла в себя.
Да, понять Сесилию явно было очень непросто. Может, потому Хедвиг и сделала куклу?
Нора, конечно, рисовать не мастерица, но, пытаясь набросать чей-нибудь портрет, например Дагов, она словно бы лучше понимала этого человека. Так же бывает, когда составляешь словесное описание. Лучше понимаешь, глубже видишь, заглядываешь под поверхность, отбрасываешь случайное. Глазам открывается то, что вправду существует, но не всегда заметно беглому обыденному взгляду. Рисуя или описывая словами, как бы обретаешь большую остроту зрения.
Но понять Сесилию до конца Хедвиг так и не сумела. Это и по куклиному личику заметно. В нем столько вопросов. И ни единого ответа. Оттого оно и казалось на редкость естественным и живым.
Ни одного человека невозможно узнать и постичь до конца. Даг обычно говаривал про людей:
«Вопрос в том, есть ли ответы. —
Ответ в том, что есть лишь вопросы».
Хедвиг сделала куклу – в доказательство любви. Но будь Сесилия ее собственной дочкой, смогла бы она тогда сделать куклу?
Странные мысли…
О чем же ей завтра спросить бабушку?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Ну, вот и пообедали. Дедушка встал и начал убирать со стола.
– Чашки можешь оставить, – сказала бабушка.
Дедушка кивнул и поднял крышку чайника: каждому хватит еще по чашке, но ему больше не хочется. Он пойдет прогуляться, а они могут спокойно поговорить. Дедушка еще раз обошел вокруг стола, проверил, все ли на месте. Мимоходом легонько шлепнул Нору по затылку, а бабушку чмокнул в щеку.
– Всё, больше мешать не буду.
Он вышел и закрыл за собой дверь. Бабушка с улыбкой посмотрела на Нору.
– Ну? Теперь можно узнать, что у тебя за важное дело?
Обе молчали. Нора вдруг растерялась, не зная, как начать. Она собиралась сразу приступить к делу, знала, что именно хочет выяснить, но теперь почему-то не могла действовать напролом.
Бабушка смотрела на нее своими блестящими глазами. И неожиданно Норе подумалось, что она в жизни не видела ни у кого таких ярких глаз, как у бабушки. Старая уже, а глаза по-детски лучистые. И она об этом знает. Ходит всегда с высоко поднятой головой, выставляя свои глаза напоказ, словно этакие драгоценности.
Но внезапной тишины бабушка выдержать не могла. Она сразу же приходила в замешательство и винила себя в недостатке радушия. Вот и сейчас поспешно завела светскую беседу – что делать, раз Нора не говорит ни слова.
– Ну, что ваша новая квартира? Привыкли уже? Там ведь все иначе, могу себе представить. Уборки не многовато? Наверное, помощников нанимаете…
Минуту-другую бабушка продолжала этот монолог, задавала вопросы и сама же на них отвечала, а Нора меж тем обдумывала ситуацию. И вдруг сообразила, как ей направить разговор в желанное русло. Надо всего лишь подхватить квартирную тему.
– А вы знаете, бабушка, что там жила Сесилия?
– Сесилия? – недоуменно переспросила бабушка.
– Да, Сесилия Бьёркман, ваша единоутробная сестра.
Бабушка прикусила губу, она явно забеспокоилась. Обе опять умолкли. Нора думала о том, что к Хульде, которая намного старше бабушки, можно было свободно обращаться на «ты». А вот сказать «ты» бабушке у нее язык не поворачивался. Дедушке она вполне могла бы говорить «ты», но быть на «ты» с одним и на «вы» с другим никак нельзя.
– О чем ты? Где жила Сесилия?
– В нашей квартире.
– Ах, вот как! Но ведь за эти годы там много жильцов перебывало, верно?
Бабушка явно старается уйти от этой темы. Однако Нора не намерена ей потворствовать.
– Почему вы не хотите говорить о Сесилии, бабушка?
– Дорогая, я вообще ее не знала. Совсем маленькая была, лет пяти, когда она умерла. И при жизни ее мы никаких контактов не поддерживали.
– Вам это не казалось странным?
– Нет. С какой стати? О ней с самого начала заботилась тетя Хедвиг. Вдобавок Сесилия была много старше меня, на целых двенадцать лет. У нас не могло быть ничего общего.
Неужели? Нора разозлилась. Конечно, бабушка не виновата, она была слишком мала и ничего не могла поделать, это понятно. Но ее мама, Агнес, она-то почему сестер не познакомила? Разница в возрасте не причина, родные сестры все равно могут бесконечно много дать друг другу, никто не вправе их разлучать.
Но ведь Сесилия с ранних лет была ужасно трудным ребенком, объявила бабушка. Родная мать с нею не справлялась. Тетя Хедвиг понимала ее куда лучше, потому что и сама человек отнюдь не легкий. Они стоили друг друга, обе с причудами.
– Кто это сказал?
– Милая моя! – В бабушкиных красивых глазах читалось недоумение. – Да в ту пору все знали, что Хедвиг – особа на редкость своенравная. Не злая, нет. Но с причудами. Я всегда ее побаивалась.
– Как же можно бояться человека, которого совсем не знаешь?
Нора сама слышала, что говорит очень неодобрительно. Да, взяла бабушку в оборот. Но ведь свои причуды есть у каждого, верно? Разве у Агнес их не было?
У Агнес? Бабушка приподняла брови, и Нора сообразила: ей не нравится, что внучка называет ее маму по имени – Агнес.
– Ну, у прабабушки! Она же фактически бросила Сесилию! Свою родную дочку! Разве это не странно?
Бабушка глубоко вздохнула и отвела глаза. Нора поняла: ей нужно взять себя в руки, пожалуй, она зашла далековато.
– Мне кажется, не стоит тебе так самонадеянно судить о вещах, в которых ты вряд ли разбираешься. Ты же не знаешь никого из этих людей.
Нора чуть не сказала, что очень даже знает. В первую очередь Сесилию. Но решила пока помолчать. Лучше сменить тему и дать бабушке успокоиться. Усыпить ее бдительность.
– Хедвиг сейчас, наверно, очень старая? – спросила она.
Бабушка кивнула.
– О да, ей далеко за девяносто.
– А где она живет?
Бабушка покачала своей красивой головой и нахмурилась.
Хедвиг отроду была непоседой. Всю жизнь скиталась по свету. Но несколько лет назад, году этак в 1977-м, она вдруг надумала вернуться домой, в Швецию.
– И правда самое время. Мы думали, она решила провести тут остаток жизни и умереть на родной земле. Но нет! Через год-другой Хедвиг заскучала и опять пустилась в дорогу. Хотя купила и обставила небольшую квартирку. Все считали, что она наконец-то угомонилась.
– В самом деле, казалось бы, пора и успокоиться. В ее-то годы! Уж девяносто сравнялось! Но, видать, нет у нее в душе покоя. Снова уехала. Исчезла, и всё.
– Так где же она живет?
– Во Франции, по-моему. Теперь у нее никаких связей со Швецией не осталось. Квартиру она прошлой зимой продала. Вдруг приехала и пробыла тут несколько месяцев.
Приезжала Хедвиг лишь затем, чтобы окончательно обрубить здешние связи и покинуть Швецию навсегда. Бабушка повидалась с нею, мельком, а больше она, пожалуй, почти ни с кем не встречалась. Робела, что ли, и вообще производила странное впечатление. Человек без корней. Последние дни она жила в гостинице. А на Пасху уехала насовсем. И возвращаться больше не собиралась.