Нация. Плоды искушения. Том первый

Хочу отметить, что квартиру Егор получил, работая на станции. Не то чтобы за какие-то заслуги, нет, всё согласно очереди – через профсоюзный комитет. Хотя это дело было довольно сложным, поскольку жилья для работников атомной станции катастрофически не хватало, так же как и общежитий. Эту жилищную проблему власти объясняли нехваткой рабочей силы, в основном строителей… Людям приходилось всячески приспосабливаться к существующим условиям жизни, в том числе и семье Сомовых – они жили короткое время (с ребёнком) в общежитии, на площади в девять квадратных метров.

Тихо помешивая ложечкой зелёный чай, налитый в любимую фарфоровую кружку, он о чём-то думал. Кстати, эту кружку ему подарила его мама, Елизавета Петровна, три года назад, когда он с семьёй в очередной раз навещал своих родителей в Томске. С тех пор они с кружкой – не разлей вода.

Егор был крепкий, приятный мужчина, ростом выше среднего, с небольшой сединой на висках (несмотря на молодость). По натуре он был спокойный и молчаливый. Красивое, чуть удлинённое лицо с голубыми глазами хранило, несмотря на внешнюю строгость, какую-то тайную его улыбку. Характер он имел лёгкий, а потому был отходчив и не мог подолгу ни на кого обижаться. Любил в людях порядочность и честность. Старался и сам быть таковым, воспитывая в себе многие положительные качества: правду, мужество, справедливость – и всё это не для показушности какой-то, а для немедленного участия этих качеств с силой души своей, готовясь словно к непременному скорому подвигу. Так уж он был воспитан, воспитан временем и семьёй. Сосредоточенность, глубокая задумчивость дополняли его образ, говоря о нём как о серьёзном, умном мужчине, не в подъём другим.

После каждого глотка ароматного чая он временами – не то от усталости, не то от удовольствия – на какие-то доли секунды закрывал глаза, думая в этот момент о чём-то важном и необходимом. Рядом с ним на столе лежала книга «Мастер и Маргарита», та самая, что дал почитать Юра Астапенко.

В жизни каждого человека бывают такие встречи, которые пролетают мимо, не запоминаются, как будто их и не было. А бывает так, что всего одна минута общения оставляет в человеке неизгладимый след. Этим общением он живёт, более того, дорожит. Временами вы начинаете о нём тосковать как о собеседнике, сопереживателе – втором полюсе, необходимом для возникновения магнитного поля, тех таинственных магнитных токов, которые дают желание жить, работать, любить и просто оставаться человеком. Общение (даже память о нём) становится частью жизни – вот ведь как странно! Встреча с Астапенко произвела на Егора какое-то удивительное впечатление, хотя и длилась всего несколько минут. Удивляло то, что он давно знал этого человека, а оказывается, совсем не знал, и это удивляло его больше всего. Он не знал, что так бывает, что так может быть. Возможно, что именно сейчас он думал именно об этом и о том, что мы совсем не знаем, что такое жизнь; если не замечаем простых, но очень важных для нас вещей. Он сидел и с какой-то теплотой, даже с нежностью, без всяких усилий припоминал их разговор.

«Что бы там ни говорили, а в жизни не бывает ничего случайного, в жизни всё закономерно, – подумал он, – значит, этот разговор должен был случиться – рано или поздно. Такова логика. Но ведь там, где есть причина, есть и следствие. Интересно, в чём же выражается эта встреча для Астапенко и в чём выражается она для меня? Да, интересно… Нет, более чем интересно! Или придерживаться всё же истины – чему быть, того не миновать.

Усевшись удобнее за столом и предвкушая блаженство, он открыл книгу…

У всех людей существует различное отношение к книге – от утилитарного до трепетного чувства, с каким истинный читатель, ощущая ритм своего сердца, раскрывает то или иное сочинение. Держа в руках роман Булгакова, Сомов испытывал не просто чувства, у него было такое ощущение, что он встретил спутника, который хочет подарить ему – просто так, безвозмездно – наибольшие радости жизни. Он ещё не прочитал ни строчки, а его уже волновала пытливая мысль и искания, познание прекрасного и великого.

«Высшая справедливость на земле заключается в том, – проговаривал в своём сознании Сомов, – что старшее поколение, несмотря ни на что, оставляет миру вечные ценности, среди которых значатся и книги. И в этом, наверное, есть человеческий подвиг. Ибо только они могут безошибочно распознать добро и зло, истину и ложь, красоту и безобразие».

В этот момент он как никогда понимал, что сейчас от него требуется только одно – это подружиться с автором и героями произведения, во всяком случае, найти с ними общий язык, чтобы с их помощью раскрыть в книге до конца вложенное в неё содержание. Чтобы оно засияло цветовой палитрой, зазвучало в нём «во весь голос», мобилизовав для этого все его способности к чарующей музыке слов.

«Книга должна быть исполнена читателем, – вспомнил он слова Марины Цветаевой, – как соната. – Знаки – ноты. И воля читателя – осуществить или исказить».

Он открыл одну страницу, вторую, третью… ещё… ещё… Представьте себе, что вы нырнули без подготовки на большую глубину! В один прекрасный момент вам не хватает кислорода, не хватает всяких сил – физических, умственных… «Ах, как нужна помощь старшего, умного!» – воскликнул однажды в своё время страстный книгочей Василий Шукшин. То же самое было и здесь, в эти минуты, когда Егору нужно было осмысление, нужна была помощь извне – с друзьями, товарищами, кем угодно, но чтобы по душам и чтобы доверительно. Сомов прекрасно понимал, что читать это произведение вот так, не подготовившись, неразумно: учитывая то, что оно написано автором в течение многих лет, причём в родовых муках, из глубины души, из измученного естества сути и сознания. Чтобы читать эту книгу, нужно иметь вдохновение или, по крайней мере, непреодолимое желание двигаться вперёд, к новым неведомым маршрутам. Удивительно, но в этот момент он почувствовал невероятный прилив сил и энергии; усталость и всякие признаки сна исчезли. Он встал и задумчиво, глядя в пол, заходил по кухне. Остановившись возле окна, он стал смотреть куда-то вдаль, понимая, что в его жизнь вошло что-то живое, горящее и чудесное, позволяющее задуматься над великим смыслом жизни. И это право было обусловлено уже самим существованием человека: тем, что он рождается, живёт, любит, страдает, мечтает. «Но ради чего всё это? – подумал он, устремив вдаль свой взгляд. – Неужели только ради каких-то материальных ценностей, власти и удовольствия? Казалось бы, в этом должен разобраться наш разум, человеческий разум, – продолжал он размышлять, – но возникает следующий вопрос: насколько он силён, этот разум, чтобы понять и разобраться в этом? Или всё же человеку, оставаясь диким животным с могучим инстинктом выживания, нужна помощь извне? «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам…» Если это так, то правда жизни такова, что жизнь для человека становится действительно проблемой. Ведь прежде чем просить, нужно верить: в кого-то или во что-то. Какая вера может заставить человека быть тем, кем он есть – человеком!»

Отойдя от окна, он снова сел за стол и бегло пролистал ещё несколько страниц, затем закрыл книгу, положив её тут же рядом, подумав при этом: «Нет, это не книга, это прямо какой-то Новый завет… Голова кругом, видно, читать это произведение нужно не спеша».

Открытая баночка с вишнёвым вареньем, стоящая тут же на столе, наполняла в эти минуты ночную атмосферу кухни и всей небольшой однокомнатной квартиры невероятным природным ароматом. Со стороны было видно, что это вечернее уединение совсем не тяготило Егора, а, напротив, доставляло огромное удовольствие. Поскольку позволяло о многом подумать, а подумать, считал он, всегда есть о чём, если жизнь наполнена смыслом. «Мир движется, а значит, совершенствуется! – часто говорил он себе. – А это значит, что нужно внести свой вклад в это движение, чтобы быть в созвучии, чтобы быть в гармонии с этим миром». И к этим мыслям его подталкивали происходившие, поистине революционные, перемены в стране.

«С точки зрения цивилизационного подхода, – размышлял он, – в каждой стране происходит своё поступательное развитие, представляющее собой непрерывные перемены. Это можно назвать эволюционным путём, эволюцией. Но различные сферы жизни государства и общества не могут развиваться одинаково равномерно. Любое общество рано или поздно пытается привести в соответствие развитие науки и техники с общественно-политическим устройством, государственное управление с законодательством и идеологией, культуру – с религией, и тогда наступает эпоха перемен. Правда, очень важно, чтобы все преобразования делались людьми с патриотической любовью, с государственным пониманием, с чувством долга, их организационными навыками, ответственностью и уважением к закону. Одним словом, любые реформы, даже самые незначительные, надо проводить с осторожностью и с полной непредвзятостью мысли. Основываясь на том, что всему служит не «декларация», а живая организация народа. Иными словами: именно правосознание народа, со всеми его факторами, даёт государственной форме жизнь и силу, и ничто иное. Любое игнорирование или недооценка этого требования приведёт любую государственную форму к распаду и, как правило, к гражданской войне. Чтобы затем, в этом хаосе, икать правых и виноватых, ломая и калеча человеческие судьбы».

В эти минуты он вспомнил, что ровно год назад вся страна восторгалась избранием 11 марта 1985 года Михаила Горбачёва Генеральным секретарём ЦК КПСС. Трудно даже сказать, что происходило в эти дни, – страна ликовала! Было такое ощущение, что встречали мессию… Все средства массовой информации только то и делали, что писали о новом молодом генсеке. Хотя к тому времени ему было 52 года! Что для многих покажется, не так уж и мало, но по сравнению с предыдущими лидерами страны, конечно, он был действительно молод. Так, Леонид Брежнев стал генсеком в 59 лет и находился на данном посту до самой свой смерти, настигшей его в 75 лет. Занимавшие после него фактически важнейший в стране государственный пост Юрий Андропов и Константин Черненко стали генеральными секретарями в 68 и в 73 года соответственно, но смогли прожить лишь чуть более года каждый после прихода к власти. Данное положение вещей говорило о значительном застое кадров в высших эшелонах партии, что породило среди народа много неприличных шуток и анекдотов. Причём избрание было предопределено невероятной оперативностью. Оппоненты и опомниться не успели, а Горбачёв, спустя всего 22 часа после смерти Черненко, занял его место. Такого в истории КПСС и СССР ещё не было.

«Видимо, советский народ очень хорошо знал этого руководителя, – размышлял Егор, – если доверил ему такую великую державу. Значит, он отвечает духу времени, и не просто как человек, как коммунист, но и как лидер партии».

Как коммунист, Егор хорошо знал биографию нового генерального секретаря. И в чём-то даже пытался ему подражать…

Михаил Сергеевич Горбачёв родился в крестьянской семье на юге России, неподалёку от Ставрополя. Его отец погиб на фронте, оставив двух сыновей, и старшему из них, Михаилу, пришлось взять на себя основные заботы о семье. В 15 лет он уже работал помощником комбайнёра машинно-тракторной станции (МТС). Его упорство и настойчивость в учёбе помогли ему окончить школу с серебряной медалью и поступить в Московский университет имени М.В. Ломоносова на юридический факультет. Помимо учёбы он начал заниматься комсомольской и партийной работой. Помимо юридического образования Горбачёв заочно закончил экономический факультет Ставропольского сельскохозяйственного института по специальности агроном-экономист.

В студенческие годы он познакомился с Раисой Максимовной. Она училась на философском факультете МГУ. После окончания университета они вместе уехали в Ставропольский край, где вскоре он стал первым секретарём Ставропольского крайкома КПСС (было ему тогда 39 лет).

В 1971 году семья Горбачёвых вернулась в Москву, поскольку Михаила Сергеевича перевели на работу в Центральный Комитет партии. В 1978 году Горбачёв становится секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству, а в 1979 году он становится кандидатом в члены Политбюро. С 1980 года – членом Политбюро ЦК КПСС. В марте 1985 года Горбачёва избирают Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Не прошло и месяца… как Горбачёв заявил о необходимости проведения ускорения экономического развития СССР. Эта программа не вносила каких-либо фундаментальных перемен в системе. В её задачи входило лишь введение некоторых административных реформ, целью которых было исправление отдельных недостатков системы: завоевания свободы слова; гласность; борьба с коррупцией и нетрудовыми доходами граждан; антиалкогольная компания. Таким образом, за «бортом» остались брежневский застой, волюнтаристские прожекты Хрущёва и сталинский режим, унёсший десятки миллионов жизней.

«Назначение Генеральным секретарём Михаила Сергеевича Горбачёва, – размышлял Егор, – должно было повлиять на решение многих накопившихся внутриполитических и внешнеполитических проблем, с которыми государство остро столкнулось к середине 80-х. Чего только стоила война в Афганистане; поддержание военного паритета с США, изоляция, холодная война. Я уже не говорю о том, что нам стоили отношения с латиноамериканскими и африканскими странами для поддержания коммунистических режимов по всему миру, – цифра фантастическая. Но даже с учётом всех эти затрат экономика СССР держалась на плаву, поскольку это была мощнейшая держава в мире. И вот только теперь, с избранием Михаила Горбачёва, можно быть спокойным за нашу великую страну».

Сделав несколько глотков уже остывшего зелёного чая, он продолжал размышлять на эту тему: «Отставать – это значит многое не увидеть, не понять; это значит пренебречь самим временем. А что может быть дороже времени?!» – спрашивал он себя.

Подобные рассуждения о жизни Егору очень нравились, поскольку, как ему казалось, в них были заложены главные основы свойств человека – умение интересоваться. Ведь именно человеческий интерес помогает поднимать завесы и открывать двери, чтобы говорить о процессах и событиях, о предметах и об отношениях, о вещах и законах. И вообще, ему нравилось всё то, что заключает в себе тайну. Но это совершенно не значит, что он был погружён только в себя и не занимался анализом себя. Нет, конечно. Жил как все: семья, работа, друзья, отдых. Но в то же время старался работать над собой (поверьте, это трудное дело), во всяком случае, пытался. При этом старался меньше всего выражать свои чувства (разве что в стихах, что тайно писал по ночам), в этом мешала ему стыдливость, именно стыдливость, а не застенчивость. То есть жил, что называется, слитым с окружающим социализированным миром, накапливая знания и уверенность, в первую очередь для себя.

Особенно волновала Егора Вселенная. Её универсум, суть! Интересной и увлекательной ему казалась тема жизни и смерти. Однажды он прочитал (и даже выписал в свой блокнотик) слова Эпикура: «Приучай себя к мысли, что смерть не имеет к нам никакого отношения. Ведь всё хорошее и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущения. Таким образом, самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как когда мы существуем, смерть ещё не присутствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем».

Но больше всего его интересовали вопросы: «Что есть любовь, добро и зло?» Он прекрасно понимал, что все эти три составляющие очень связаны между собой, и что эта связь налагает на них определённые обязательства, и что все они подчинены определённым духовным правилам. Но в жизни всё было не так. И этот главный вопрос не давал ему покоя, заставляя иногда думать и размышлять. Ярким положением такого доказательства служило то, что он, читая труды философов, глубоко вникал в духовное начало человеческой личности, чувствуя всю шаткость человеческого устройства. Возможно, поэтому он относился к этой науке не совсем серьёзно, говоря: «Всё это тщета и пустое занятие». Сравнивая порой всё это с ветром, о котором можно лишь думать, но вот поймать – никогда. Важнее было подумать о насущном. Это всё же было привычнее и роднее. В том числе и о предстоящем выходном. Да и тревожило что-то, а что, он и сам понять не мог. Всё было «так» и не «так», а вот где «камень зарыт» – он не мог понять.

В середине июня Егор наметил съездить с семьёй в Томск – к своим родителям. Порадовать дедушку и бабушку успехами внучки! Да и самим пообщаться – не виделись, считай, целый год! В семье он был вторым ребёнком. Светлана, сестра, была двумя годами старше его, но вела себя всегда не в пример ему, считая себя большой. Жили они дружно, хотя и часто ссорились, но, как часто это бывает, в основном – по пустякам. Мама Егора, Елизавета Петровна, работала учительницей по математике в средней школе, а отец, Александр Николаевич, работал в конструкторском бюро одного из закрытых «почтовых» предприятий[2]. Родители всегда были к ним строги и требовательны, особенно в том, что касалось учёбы и дисциплины. Отец часто бывал в командировках, и Егору приходилось оставаться за «старшего». Даже когда он был совсем маленький, отец брал его на руки, щёлкал слегка по носику и говорил: «Егорка, остаёшься за старшего!» Тот обнимал отца за шею и протяжно, довольно громко произносил: «Хоросоооо!..» Светлане решение папы нравилось меньше всего, так как «старшим» она считала себя. Но все её обиды проходили быстро, она понимала, что сказано всё это было ради шутки. Прошло время, и жизнь расставила всё по своим местам: Светлана оказалась значительно ближе к своим родителям, а вот Егору пришлось уехать на Украину. Но даже вдали от родного дома Егор с теплом и любовью всегда думал о них, стараясь согреть этими воспоминаниями свои сердце и душу.

Тусклый свет от красного абажура плавно расплывался по потолку и стенам кухни, придавая им разные теневые оттенки: при желании, если внимательно присмотреться, то можно было увидеть оранжевый, красный, жёлтый и зелёный цвета. Они то ложились тенью, то вырисовывали на стенах и потолке какие-то мозаичные рисунки, которые, до удивления, все были разные. Всё это веселило и радовало его, дополняя вечерне-ночную атмосферу счастливыми минутами.

Работал Егор Сомов, как я уже говорил, на Чернобыльской АЭС старшим инженером по управлению турбинами. Но это название было только для отдела кадров, между собой они называли себя – турби-нистами. Характеристика работ, задачи и обязанности этой должности включали высочайшую ответственность всего турбинного оборудования 3-го энергоблока и его технологических систем согласно графикам, инструкциям и режимным картам.

На станцию он приехал по распределению двенадцать лет назад, после окончания Томского политехнического института. Стройный, с седовато-русыми волосами он сразу понравился многим девушкам. Но отягощать свою жизнь семейной идиллией он не хотел лет до тридцати. Будучи предоставленный сам себе – происходящих следствий и событий, он хотел вдоволь погулять, насладиться вольной жизнью, имея вдобавок и хорошие деньги – а это немаловажный фактор! Как говорят в народе: «Молодость с пирушками, а старость с подушками». К тому же он хотел набраться простого житейского опыта. А главное, ему хотелось добиться всего самому и не спеша. В этом плане он любил повторять слова Льва Николаевича Толстого: «Жениться надо всегда так же, как мы умираем, то есть только тогда, когда невозможно иначе». Именно так судьба и распорядилась: проработав на станции почти четыре года, он встретил свою первую настоящую любовь! И чтобы там ни говорили многие о любви, а пришлось подчиниться воле того, кого любишь. Невесту звали Натальей. Она была изящной и очаровательной девушкой. Среднего роста, худенькая, с длинными каштановыми волосами она сразу покорила сердце Егора… Одевалась она просто, но обаяние и грация брали верх, заменяя все её «тонкости». К тому же её очаровательные карие глаза, гибкость ума не оставляли Егору никаких шансов, чтобы не заметить девушку. Свадьбы, как таковой, не было. Был небольшой вечер в ресторане, где присутствовали только близкие: родные и друзья. Родом Наталья была из Киева. В Припять приехала после окончания Киевского педагогического института. Работала она в школе учительницей младших классов. Через год после знакомства Наталья родила Егору девочку. Дочку назвали Лизой. Вот так и началась их семья: в доброте, откровенности и отзывчивости. В этом году дочке предстояло идти в школу – первый класс! Это событие радовало Егора и Наталью как родителей, придавая им обоим какое-то особое чувство ответственности.

Город Припять, где они жили, не мог им не нравиться. Ведь он считался самым престижным и ярким городом Украины, который развивался, казалось, со скоростью света. По сравнению с «большой землёй» здесь всё было создано для жизни. Вернее сказать, чего здесь только не было, рай да и только. Что ни улица – то тенистая аллея, что ни двор – то сад. Именно таким был этот город.

Первым делом молодые супруги познакомились с его историей, из которой узнали, что своим названием Припять обязан красивой полноводной реке, которая словно длинная голубая лента вьётся рядом с городом, соединяя как белорусское, так и украинское полесье, со всем его многообразием флоры и фауны. А уж посмотреть есть на что! Впадает Припять в быстрые воды великого седого Днепра. Разливаясь, бегут они вместе до самого Днепровского открытого пресноводного лимана, что в северной части Чёрного моря, у берегов Украины.

Припять был девятым по счёту городом СССР, который основали как город-спутник при Чернобыльской атомной станции. До этого были построены: Обнинская, Белоярская, Нововоронежская, Ленинградская, Курская, Калининская АЭС и другие – всего девять станций. Для общего сравнения напомню, что такие станции строились по всему миру (они работали в 31 стране и строились ещё в шести странах). Ядерный сектор энергетики наиболее значителен был во Франции, Бельгии, Финляндии, Швеции, Болгарии и Швейцарии, то есть в тех промышленно развитых странах, где недостаточно природных энергоресурсов.

Для жизни город Припять был удобен по многим показателям. Во-первых, до станции, на котором работала большая часть населения, было всего три километра. А во-вторых, Припять была молода и современна, полна архитектурных изысков и уникальных архитектурных решений. Да и молодёжи в городе было очень много, практически основная часть населения, а это ни много ни мало – сорок семь тысяч человек.

Средний возраст жителей составлял двадцать шесть лет! Трудно даже представить! Но главным достоинством Припяти было то, что она была расположена рядом с железнодорожной станцией Янов на участке Чернигов-Овруч, где была отстроена пристань речного судоходства на реке Припять. К тому же автомобильные дороги превратили город в удобный узел транспортных магистралей Полесья. Да и до районного центра Чернобыль было недалеко – всего восемнадцать километров. Короче, живи не хочу! Да что там: городом восхищались не только сами жители, но и все приезжающие, особенно официальные делегации (их специально привозили в Припять, чтобы показать на примере, как живут советские люди). И как результат никто никогда не оставался равнодушным к увиденному. Чего только стоил проспект Ленина, проспект героев Сталинграда, проспект Набережной. Я уже не говорю про красоту зелёных и чистых улиц. Причём особую гордость вызывала улица прекрасной украинской поэтессы Леси Украинки и Курчатова.

Жили они в центре города, как я уже упоминал, в однокомнатной квартире, на третьем этаже пятиэтажного панельного дома. Дом находился недалеко от дворца культуры «Энергетик». Из окон квартиры хорошо просматривался городской парк со своим знаменитым колесом обозрения – символом города. Со дня на день его должны были запустить в работу, так же как и весь парк аттракционов. В этом парке они часто гуляли всей семьёй, там можно было попробовать настоящего сливочного мороженого; попить из автомата вкусной газированной воды с грушевым или яблочным сиропом. Да и просто посидеть, пообщаться у фонтана, полюбовавшись разнообразием флоры. Она представляла очень живописное красочное зрелище – тут были разнообразные цветы, декоративные кустарники и совсем экзотические деревья. Всё это успокаивало человека и настраивало, как говорят в народе, «на лирический лад». Допив оставшийся глоток уже остывшего чая и потянувшись, Егор посмотрел на небольшие ходики, что висели над кухонным столом: часы показывали двадцать три минуты второго.

«Пора уже ложиться спать, что-то я засиделся», – устало подумал он.

Встав из-за стола, не успел он сделать и двух шагов, как услышал глухой звук, похожий на выстрел из пушки. Почувствовал при этом под ногами незначительный, но явный толчок, похожий на землетрясение; затем другой, третий… даже чуть слышно зазвенела посуда. Да и абажур, как маятник, нехотя, словно под воздействием какой-то неведомой силы, тихо раскачивался в разные стороны – не сильно, но для глаза этого было достаточно, чтобы заметить.

«Странно, – размышляя, подумал Егор, – что же это могло быть? Неужто землетрясение? Даже голова кругом пошла… Да нет, вроде не похоже… да и откуда ему здесь быть, землетрясению-то? Ничего не пойму».