- -
- 100%
- +
– У меня тоже есть адвокаты, – ответил я, моментально испугавшись, что вслед за Коудлами окажусь банкротом. Люсьен швырнул газету мне на колени, развернулся и пошел к своему столу. Я смог наконец вздохнуть; сердце едва не выпрыгивало из груди. Щеки пылали от смущения и страха.
Но мне удавалось сохранять на лице глупую ухмылку – нельзя же было показать здешним старожилам, что меня, редактора-издателя их газеты, можно запугать. Миллион долларов за моральный ущерб! Перед моим мысленным взором тут же предстала бабушка. Это будет трудный разговор…
За судейской скамьей послышалось какое-то шевеление, судебный пристав открыл дверь и провозгласил:
– Встать, суд идет!
Судья Лупас, в волочившейся по полу выцветшей черной мантии, протиснулся в дверь и прошаркал к своему креслу. Усевшись, он осмотрел аудиторию и сказал:
– Доброе утро. На редкость большой для процессуального заседания сбор.
Подобное мероприятие обычно не привлекало внимания публики, на нем присутствовали лишь обвиняемый, его адвокат, ну, иногда мать обвиняемого. На сей раз в зал набилось не менее трехсот человек.
Но это ведь было не просто процессуальное заседание. Оно касалось дела об изнасиловании и убийстве, и мало кто в Клэнтоне мог позволить себе пропустить такое. Однако я прекрасно отдавал себе отчет в том, что большинству горожан не удастся попасть в зал суда, они будут полагаться на «Таймс», и был полон решимости предоставить им наиболее полную информацию.
Каждый раз, когда мой взгляд падал на Люсьена Уилбенкса, я вспоминал об иске в миллион долларов. Нет, это несерьезно, он не будет преследовать в судебном порядке мою газету. Или будет? Но за что? В моих материалах не содержалось ни клеветы, ни диффамации.
Судья Лупас сделал знак другому судебному приставу, и тот открыл боковую дверь. В зал ввели Дэнни Пэджита в наручниках, сковывавших его руки за спиной. На нем были тщательно выглаженная белая рубашка, брюки цвета хаки и мокасины. На чисто выбритом лице – никаких видимых ссадин. Ему было двадцать четыре, на год больше, чем мне, но выглядел он намного моложе: аккуратно подстриженный, привлекательный – такой юноша должен был бы учиться в колледже, невольно подумал я. Держался обвиняемый надменно и, когда с него снимали наручники, презрительно ухмыльнулся, а оглядев зал, похоже, обрадовался повышенному вниманию к своей персоне. У него был вид человека, уверенного в том, что неограниченные возможности семейного кошелька будут использованы, чтобы вытащить его из этой маленькой неприятности.
В первом ряду, прямо за его спиной, сидели его родители и разные прочие Пэджиты. Его отец Джилл, внук печально знаменитого Кловиса Пэджита, имел высшее образование и, по слухам, являлся главным «отмывателем» денег в банде. Мать Дэнни оказалась со вкусом одетой и весьма привлекательной дамой, что было странно: чтобы выйти замуж за Пэджита, войти в клан и провести остаток жизни запертой на острове, нужно быть не в своем уме.
– Я ее никогда прежде не видел, – шепнул мне Бэгги.
– А сколько раз ты видел Джилла? – спросил я.
– Пару раз за последние двадцать лет.
Обвинение от имени штата поддерживал окружной прокурор, тоже выездной, по имени Роки Чайлдерс. Судья Лупас обратился к нему:
– Мистер Чайлдерс, полагаю, штат возражает против освобождения подозреваемого под залог?
Чайлдерс встал и подтвердил:
– Да, сэр.
– На каком основании?
– На основании тяжкого характера совершенных им преступлений, ваша честь. Жестокое изнасилование жертвы в ее собственной постели на виду у ее малолетних детей и убийство, явившееся следствием по меньшей мере двух ножевых ран. А также попытка бегства обвиняемого, мистера Пэджита, с места преступления. – Чеканные формулировки Чайлдерса, как шпаги, рассекали воздух в притихшем зале. – Существует высокая вероятность того, что, выпустив мистера Пэджита из тюрьмы, мы никогда его больше не увидим.
Люсьен Уилбенкс не смог дождаться своей очереди, тут же вскочил и вступил в пререкания:
– Возражение, ваша честь! У моего подзащитного нет никакого криминального прошлого, он никогда в своей жизни не подвергался аресту.
Судья Лупас спокойно посмотрел на адвоката поверх очков и сказал:
– Мистер Уилбенкс, надеюсь, это первый и последний раз, когда вы прерываете ход заседания. Предлагаю вам сесть. Когда суд сочтет необходимым вас выслушать, вас об этом уведомят. – Судья говорил ледяным тоном, почти зло, и я подумал: интересно, сколько раз этим двоим уже приходилось схлестываться в этом самом зале?
Но Люсьена Уилбенкса невозможно было пронять ничем, шкура заступника клана была толстой, как у носорога.
Чайлдерс сделал краткий экскурс в историю. Одиннадцать лет тому назад, в 1959 году, некто Джералд Пэджит был обвинен в угоне автомобилей в Тьюпело. Потребовался год, чтобы найти двух помощников шерифа, согласившихся наконец вступить на остров Пэджитов, чтобы предъявить ордер на арест, и, хоть они остались живы, миссию свою им выполнить не удалось. Джералд Пэджит то ли улизнул из страны, то ли спрятался где-то на острове.
– Как бы то ни было, – подвел итог Чайлдерс, – его так и не нашли, тем более не арестовали.
– Ты слышал про этого Джералда Пэджита? – шепотом спросил я у Бэгги.
– Не-а…
– Если обвиняемый будет отпущен под залог, ваша честь, мы его никогда больше не увидим, – повторил Чайлдерс. – Это ясно как день, – заключил он и сел.
– Мистер Уилбенкс? – сказал судья.
Медленно поднявшись, Люсьен махнул рукой в сторону Чайлдерса.
– Обвинитель, как обычно, пытается запутать суд, – любезнейшим голосом начал он. – Не Джералда Пэджита здесь судят. Я не представляю его интересов, и мне наплевать на то, что с ним случилось.
– Следите за своими выражениями, – одернул его Лупас.
– Повторяю, здесь судят не Джералда, а Дэнни Пэджита, молодого человека, не имеющего никакого криминального прошлого.
– Ваш клиент владеет недвижимостью в этом округе? – спросил Лупас.
– Нет, не владеет. Ему всего двадцать четыре года.
– Тогда прямо к делу, мистер Уилбенкс. Я знаю, что семья вашего подзащитного имеет здесь весьма обширные владения, и соглашусь отпустить его под залог только в том случае, если все эти владения будут предоставлены в качестве обеспечения явки вашего подзащитного в суд.
– Неслыханно! – взревел Люсьен.
– Это вполне соответствует тяжести предъявленных обвинений.
Люсьен швырнул на стол свой блокнот.
– Дайте мне минуту, я должен посоветоваться с семьей моего подзащитного.
Среди Пэджитов требование судьи подняло бурю волнений. Все сгрудились вокруг стола Уилбенкса, и мнения их разделились с первого мгновения. Было почти забавно наблюдать, как эти чрезвычайно богатые мошенники трясут головами и набрасываются друг на друга. Семейные разборки бывают быстрыми и жестокими, особенно когда на кону большие деньги. Казалось, у каждого из присутствующих Пэджитов свое особое мнение относительно того, какое решение принять. Можно себе представить, каково бывает, когда они делят добычу.
Люсьен понял, что согласие маловероятно, поэтому, отвернувшись от стола, обратился к судье:
– Это невозможно, ваша честь. Земля Пэджитов принадлежит по крайней мере сорока членам семьи, большинство из которых здесь не присутствуют. Требование суда представляется необоснованным и явно чрезмерным.
– Даю вам несколько дней, чтобы обсудить его, – ответствовал Лупас, явно наслаждаясь произведенным им смятением.
– Нет, сэр. Это несправедливо. Мой клиент имеет право рассчитывать на разумный залог, так же как любой другой обвиняемый.
– В таком случае решение об освобождении под залог откладывается до предварительных слушаний.
– Мы отказываемся от предварительных слушаний.
– Ваше право, – кивнул Лупас, делая пометку в бумагах.
– И требуем, чтобы дело было рассмотрено Большим жюри как можно скорее.
– В положенный срок, мистер Уилбенкс, так же как в случае с любым другим обвиняемым, – съязвил судья.
– Потому что мы непременно будем требовать переноса рассмотрения дела в другой округ, – с вызовом произнес Уилбенкс, словно делал важнейшее заявление.
– Немного преждевременно, вам не кажется? – парировал Лупас.
– В этом округе мой клиент не может рассчитывать на справедливый суд. – Уилбенкс шарил взглядом по залу, почти игнорируя судью, на лице которого проступило любопытство. – Все идет к тому, чтобы априори обвинить моего клиента и создать неблагоприятное общественное мнение, не дав ему возможности защитить себя. Суду следовало бы немедленно вмешаться и вынести приказ о лишении слова.
По моим представлениям, Люсьен Уилбенкс был здесь единственным, кого следовало лишить слова.
– Что вы хотите этим сказать, мистер Уилбенкс? – поинтересовался Лупас.
– Вы видели местную газету, ваша честь?
– Не в последнее время.
Все взоры обратились ко мне, и сердце мое замерло.
Продолжая свою гневную филиппику, Уилбенкс сверлил меня взглядом:
– Подробнейшая информация на первой полосе, кровавые снимки, анонимные источники, полуправда и недоговоренность – этого достаточно, чтобы обвинить любого невиновного!
Бэгги снова чуть отодвинулся от меня, я почувствовал, что остался в полной изоляции.
Картинно прошагав через зал, Люсьен швырнул экземпляр газеты на судейский стол.
– Только полюбуйтесь на это! – протрубил он.
Лупас поправил очки, поднес «Таймс» к глазам и, откинувшись на спинку кресла, принялся читать, судя по всему, ничуть не торопясь.
Читал он внимательно. В какой-то момент сердце у меня ожило и заколотилось в ритме отбойного молотка. Я почувствовал, как воротник рубашки взмок. Ознакомившись с первой полосой, Лупас развернул газету. В зале стояла мертвая тишина. А что, если он прямо сейчас велит отвести меня в тюрьму? Кивнет приставу – тот защелкнет наручники у меня на запястьях и потащит прочь. Я не был юристом и, пока судья изучал мой весьма пылкий репортаж, а весь зал, затаив дыхание, ждал его решения, испытывал невыразимый страх перед миллионным иском, коим грозил мне человек, несомненно, предъявивший не один такой на своем веку.
Ощущая на себе немало тяжелых взглядов, я предпочел сделать вид, что пишу что-то в блокноте, хотя и сам не смог бы разобрать, что я там нацарапал. Немалых усилий стоило мне сохранить невозмутимое выражение лица. Чего мне действительно хотелось, так это стремглав выскочить из зала и прямиком отправиться в Мемфис.
Наконец зашелестели страницы складываемой газеты – его честь завершил чтение. Он слегка наклонился вперед, к микрофону, и произнес слова, которым я, в сущности, обязан своей карьерой.
– Очень хорошо написано, – заключил он. – Краски, быть может, чуточку сгущены, но, безусловно, ничего противозаконного нет.
Я продолжал корябать в блокноте, будто бы ничего не слышал. Из внезапного, непредвиденного и весьма мучительного для меня столкновения с Пэджитами и Люсьеном Уилбенксом я вдруг вышел победителем.
– Поздравляю, – прошептал Бэгги.
Лупас отложил газету и позволил Уилбенксу еще несколько минут повитийствовать и побесноваться по поводу утечки информации из полиции, из офиса окружного прокурора, а в предстоящем будущем наверняка и из Большого жюри. Все эти утечки, по его мнению, каким-то образом координировались и составляли часть заговора неких не названных им людей, одержимых решимостью несправедливо осудить его клиента. Весь этот спектакль на самом деле предназначался для Пэджитов. Уилбенксу не удалось добиться освобождения под залог, оставалось лишь произвести впечатление своим рвением.
Лупас на такое не покупался.
И вообще, как вскоре стало ясно, устроенное Люсьеном представление было не чем иным, как дымовой завесой. Он отнюдь не намеревался всерьез ходатайствовать о переводе слушаний в другой округ.
Глава 6
Покупка газеты включала и приобретение ее доисторического здания редакции. Стоимость его была ничтожна. Оно находилось на южной стороне главной площади Клэнтона и представляло собой одно из четырех разрушающихся строений, некогда в спешке прилепленных вплотную друг к другу, – длинное и узкое, трехэтажное. От цокольного этажа все мои сотрудники опасливо старались держаться подальше. В передней части дома находилось несколько кабинетов, все – с облупившимися стенами, полами, покрытыми грязными плешивыми коврами, и с вековым запахом табачного дыма, навечно въевшимся в потолки.
В самой глубине, как можно дальше от редакции, располагалось помещение типографии. Каждую ночь со вторника на среду Харди, наш наборщик, верстальщик и печатник, каким-то чудом реанимировал допотопный станок и умудрялся печатать очередной тираж. В помещении, где он работал, стояла тяжелая вонь от типографской краски.
Стены обширного зала на втором этаже были застроены стеллажами, прогнувшимися под тяжестью пыльных томов, которые никто не открывал уже несколько десятилетий: это были книги по истории, сочинения Шекспира, собрание ирландской поэзии и огромное количество давно устаревших британских энциклопедий. Пятно полагал, что библиотека редакции произведет впечатление на любого, кто рискнет сюда заглянуть.
Стоя у окна и глядя сквозь грязное стекло, на котором кто-то давным-давно вывел краской слово «ТАЙМС», можно было видеть здание окружного суда и фигуру бронзового воина-конфедерата, его охранявшего. На табличке, укрепленной на пьедестале под ногами воина, были перечислены имена шестидесяти одного юноши: все они были уроженцами округа Форд, павшими в Великой войне, в основном при Шило.
Воин был виден и из окна моего кабинета, находившегося на третьем этаже. Здесь стены тоже были сплошь заставлены книжными стеллажами, где покоилась личная библиотека Пятна – весьма эклектичная. К ней, судя по всему, не прикасались так же давно, как и к библиотеке на втором этаже. Лишь спустя несколько лет я решился выкинуть кое-какие из этих книг.
В просторном кабинете царил бедлам: он был загроможден мебелью, завален не представлявшими никакой ценности артефактами, никому не нужными папками и украшен развешанными по стенам копиями портретов генералов Конфедерации. Я обожал эту комнату. Уходя, Пятно не взял с собой ничего; прошли месяцы, но ничто из его пожитков так и не было востребовано, поэтому все оставалось на своих местах, бесполезное, как и прежде. Я долго ничего не трогал, и весь этот хлам с течением времени естественным образом превратился в мою собственность. Потом я собрал личные вещи Коудла – письма, банковские декларации, записки, открытки – и сложил их в одной из пустовавших комнат в конце коридора, где они продолжали собирать пыль и медленно превращаться в труху.
В моем кабинете были две французские двери, выходившие на обширный балкон, окруженный коваными фигурными решетками. Там свободно размещались четыре плетеных кресла; устроившись в любом, можно было наблюдать за происходящим на площади. Не то чтобы там было особо за чем наблюдать, но посидеть на балконе без всякого дела, тем более с бокалом в руке, – приятно.
Выпить Бэгги был готов всегда. После ужина он принес бутылку бурбона, и мы заняли свои позиции на балконе. Город все еще полнился слухами о процессуальном заседании. Все сходились во мнении, что Дэнни Пэджита отпустят сразу же, как только Люсьен Уилбенкс и Маккей Дон Коули все уладят. Будут даны необходимые гарантии, деньги перейдут из рук в руки, шериф лично возьмет на себя ответственность за доставку парня в суд. Но у судьи Лупаса были другие планы.
Жена Бэгги работала ночной медсестрой в отделении неотложной помощи местной больницы. Она бы работала в дневную смену, если бы весьма необременительные служебные скитания мужа по городу можно было считать работой. Супруги редко виделись, что, совершенно очевидно, устраивало обоих, поскольку ругались они постоянно. Их взрослые дети разъехались, предоставив родителям продолжать свою маленькую войну один на один. После пары стаканчиков Бэгги обычно начинал отпускать язвительные замечания в адрес жены. Ему было пятьдесят два года, но выглядел он на все семьдесят. Подозреваю, что именно пьянство было главной причиной того, что он так рано состарился и не мог обойтись без домашних распрей.
– Хорошо мы наподдали им под зад коленкой, – с гордостью заметил он. – Никогда еще о газетных материалах не говорилось так ясно и определенно – прямо в зале суда.
– А что значит «приказ о лишении слова»? – поинтересовался я, будучи неопытным новобранцем, – впрочем, это ни для кого не составляло секрета, так что не было нужды притворяться, будто я знаю то, чего на самом деле не знал.
– Никогда не видел ни одного, хотя слышал, что судьи прибегают к этому средству, чтобы заткнуть пасть адвокатам и прочим участникам тяжбы.
– Значит, к газетам он не применим?
– Нет. Уилбенкс блефовал, вот и все. Этот парень, единственный во всем округе Форд, является членом Американского союза борьбы за гражданские права, так что он знает, что такое Первая поправка. Суд не имеет права запретить газете печатать что бы то ни было. Просто у Люсьена выдался тяжелый день, он понимал, что его подопечного не выпустят из тюрьмы, поэтому играл на публику. Типичный для адвоката маневр. Их этому учат в институтах.
– Не думаешь, что он нам вчинит иск?
– С какого перепугу? Послушай, во-первых, нет никаких оснований для иска. Мы никого не оклеветали, не допустили диффамации. Конечно, мы позволили себе несколько вольную интерпретацию отдельных фактов, но это ерунда, к тому же, весьма вероятно, мы были правы. Во-вторых, даже если бы Уилбенкс и подал на нас в суд, дело слушалось бы здесь, в округе, и судьей был бы тот самый достопочтенный Рид Лупас, который сегодня утром прочел все наши материалы и одобрил их. Иск был бы обречен еще до того, как Уилбенкс написал бы первую букву. Все в порядке.
Я тем не менее не чувствовал себя как человек, у которого все в порядке. Призрак миллиона долларов за моральный ущерб все еще маячил перед глазами, и я размышлял, где в случае необходимости можно было бы достать такую сумму. Однако бурбон в конце концов сделал свое дело, я расслабился. Как обычно по будним вечерам, народу на улицах Клэнтона почти не было. Магазины и учреждения вокруг площади давно закрылись.
Бэгги, как всегда, начал «расслабляться» задолго до окончания рабочего дня. Маргарет однажды сообщила мне на ушко, что он порой даже завтракает бурбоном. Они с одноногим адвокатом, которого все называли Майором, любили «принять» за чашкой утреннего кофе. Усаживались обычно на балконе майорской конторы – она располагалась тут же, на площади, напротив нашей редакции, – курили, попивали и беседовали о юриспруденции и политике, пока здание суда не оживало. Ногу Майор потерял при Гвадалканале, если верить его версии участия во Второй мировой войне. Его практика имела весьма узкую специализацию: единственное, чем он занимался, – это составлял завещания для престарелых клиентов. Причем печатал их собственноручно – секретарь ему не требовался. Работал Майор так же усердно, как Бэгги, поэтому хмельную парочку можно было часто видеть в суде, рассеянно наблюдающей за очередным занудным процессом.
– Думаю, Маккей Дон поместил парня в люкс, – сказал Бэгги. Язык у него начинал немного заплетаться.
– В люкс? – удивился я.
– Ага. Ты бывал в этой тюрьме?
– Нет.
– В такой даже скотину держать стыдно. Ни отопления, ни вентиляции, канализация и водопровод, если работают через день, – хорошо. Жуть! Пища гнилая… И это еще в той части, которая предназначена для белых. Отделение для черных на другом конце – просто одна-единственная камера, длинная-предлинная. А вместо туалета там дырка в полу.
– Думаю, я должен туда заглянуть.
– Это позор для округа, но, как ни печально, и в соседних округах не лучше. Тем не менее есть у нас небольшая камера с кондиционером, ковром на полу, чистой постелью, цветным телевизором и отличной едой. Ее называют люксом, и Маккей Дон сажает туда только избранных.
Я мысленно делал заметки. Для Бэгги это было просто фактом здешней жизни. Для меня – недавнего студента и человека, осваивающего профессию, – сюжетом для журналистского расследования.
– Думаешь, Пэджит сидит в люксе?
– Скорее всего. Его ведь привели в суд в своей одежде.
– А обычно?..
– Обычно подсудимых приводят в оранжевых тюремных робах. Никогда не видел?
Видел. Однажды, около месяца назад, мне довелось побывать в суде, и теперь я вспомнил, что двое или трое подсудимых, дожидавшихся выхода судьи, были в разного оттенка выцветших оранжевых робах, на которых спереди и сзади были надписи: «Тюрьма округа Форд».
Бэгги сделал очередной глоток и продолжил просвещать меня:
– Видишь ли, на предварительные слушания и тому подобные мероприятия подсудимых, если их содержат в тюрьме, всегда приводят одетыми как заключенных. В былые времена Маккей Дон требовал, чтобы они и на суде сидели в тюремной одежде. Люсьен Уилбенкс однажды успешно оспорил вердикт о виновности своего подзащитного на том основании, что из-за оранжевой тюремной робы его клиент заранее выглядел виновным. И он был прав. Мудрено убедить присяжных в невиновности подсудимого, если тот одет как заключенный, а на ногах резиновые банные тапочки.
Я еще раз подивился отсталости штата Миссисипи. Нетрудно представить себе, как чувствует себя подсудимый, особенно черный, в тюремном облачении, предназначенном для того, чтобы бросаться в глаза за полмили. «Мы все еще сражаемся на Войне» – этот лозунг мне не раз доводилось слышать в округе Форд. Стойкость сопротивления любым переменам, тем более тем, которые касались преступлений и наказаний, приводила в отчаяние.
На следующий день около полудня я отправился в тюрьму к шерифу Коули. Под тем предлогом, что мне необходимо задать ему несколько вопросов по делу Роды Кассело, я намеревался, насколько удастся, осмотреть заведение изнутри. Секретарь шерифа проинформировал меня – весьма грубо, – что у его босса совещание. Ожидание меня вполне устроило.
Двое заключенных драили кабинеты. Во дворе еще двое дергали сорняки на клумбе. Я прошел вдоль стены и, заглянув за угол, увидел небольшую площадку с баскетбольной корзиной. Шестеро заключенных топтались в тени небольшого дуба. В окне на восточной стене торчали еще три фигуры, глазевшие на меня из-за решетки.
Итак, в общей сложности тринадцать. Тринадцать оранжевых роб.
Насчет условий содержания заключенных я предварительно проконсультировался у племянника Уайли. Поначалу тот не хотел говорить, но слишком уж он ненавидел шерифа Коули, к тому же считал, что мне можно доверять. Он подтвердил то, что подозревал Бэгги: Дэнни Пэджит действительно наслаждался жизнью в кондиционированной камере и ел все, что пожелает. Одевался как хотел, играл в шахматы с самим шерифом и целыми днями звонил по телефону.
Следующий номер «Таймс» укрепил мою репутацию дотошного и бесстрашного двадцатитрехлетнего баловня судьбы. На первой полосе красовалась большая фотография Дэнни Пэджита, сделанная в момент, когда его вели в здание суда на процессуальное заседание. Он был в наручниках, но в цивильной одежде и смотрел в камеру одним из тех своих патентованных взглядов, который явно говорил: «А пошли вы все!..» Над снимком красовалась жирная строка: «СУД ОТКАЗАЛСЯ ОТПУСТИТЬ ДЭННИ ПЭДЖИТА ПОД ЗАЛОГ». Статья под фотографией была весьма подробной.
Рядом я напечатал еще одну статью, почти такую же длинную и куда более скандальную. Цитируя неназванные источники, я в деталях описывал условия содержания мистера Пэджита в тюрьме. Перечислял все привилегии, коими он пользуется, включая возможность разделять досуг с самим шерифом за шахматной доской. Упомянул изысканное меню, цветной телевизор и неограниченный доступ к телефону – словом, все, что удалось проверить. Потом я сравнивал условия содержания мистера Пэджита с условиями содержания остальных заключенных числом двадцать один человек.
На второй полосе я поместил старую черно-белую фотографию из архива, на которой были запечатлены четверо подсудимых, препровождаемые в здание суда. Разумеется, все были в тюремных робах, в наручниках и со всклокоченными волосами. Лица этих людей я заретушировал, чтобы не нанести им, кто бы они ни были, морального ущерба, ведь их дела давным-давно закрыты.
Рядом с архивным снимком я поместил еще одну фотографию Дэнни Пэджита на пути в зал суда. Если бы не наручники, можно было бы решить, что парень отправляется на вечеринку. Контраст оказался убийственным. Было очевидно, что шериф Коули, который до сих пор отказывался говорить со мной на эту тему, совершая большую ошибку, всячески ублажал парня.
Я подробно описал предпринятые мной попытки встретиться с шерифом. Мои звонки оставались без ответа. Дважды я лично ездил в тюрьму, но не был принят. Я оставил шерифу список вопросов, которые тот проигнорировал. Словом, я нарисовал портрет энергичного молодого репортера, который отчаянно ищет правду, но которому чиновник, занимающий выборную, заметьте, должность, строит всяческие препоны.