Педиатр при дворе драконов. Сирота, которую нельзя лечить

Первым я услышала плач.

Не детский — нет. Детский плач я бы узнала сразу: острый, беспомощный, цепляющий за самое живое внутри. Этот звук был другим. Низким. Глухим. Словно кто-то огромный и древний стонал где-то под землёй, под камнем, под холодными плитами, на которых лежала моя щека.

Я открыла глаза и сразу поняла две вещи.

Первая: я не дома.

Вторая: тело, в котором я лежала, было не моим.

Потолок надо мной уходил так высоко, что в его тёмных сводах терялся свет. По каменным рёбрам арок ползли золотые драконы с раскрытыми пастями, а между ними висели вытянутые хрустальные светильники. Они не горели огнём — внутри каждого плавал бледный, жемчужный свет, похожий на застывшую луну.

Я дёрнулась, попыталась приподняться и тут же застонала. Голова раскалывалась, пальцы дрожали, а платье, тяжёлое, узкое и совершенно чужое, мешало вдохнуть полной грудью. Под ладонью оказался не привычный линолеум приёмного отделения, не край кровати и не сумка с документами, а гладкий чёрный мрамор, холодный, как лёд.

— Очнулась, — произнёс кто-то над моей головой. — Жаль.

Голос был женский, сухой, с таким оттенком презрения, будто моё возвращение в сознание доставило окружающим одно неудобство.

Я повернула голову.

Рядом стояла высокая женщина в тёмно-сером платье с воротником под самое горло. Ни одной лишней складки. Ни одной выбившейся пряди. Лицо узкое, бледное, губы сжаты в тонкую линию. На груди — серебряный знак в виде драконьей лапы, сжимающей корону.

За её спиной маячили ещё двое: молодой мужчина в ливрее и пожилая служанка, которая смотрела на меня не с жалостью, а с суеверным ужасом.

Я попыталась сказать: «Где я?» — но из горла вырвался хрип.

Женщина наклонилась ниже. Её взгляд скользнул по мне, как нож по шёлку.

— Элина Вейр, — отчеканила она. — Советовалa бы вам больше не падать в обморок посреди Восточного холла. При дворе драконов слабость считают не болезнью, а дурным воспитанием.

Элина.

Меня назвали Элиной.

Не Алисой.

Сердце ударило так сильно, что на миг я перестала слышать всё вокруг.

Меня звали Алиса Миронова. Мне было двадцать девять. Я возвращалась домой после длинной смены, держала в одной руке телефон, в другой — пакет с яблоками, купленными по дороге, и думала только о том, что надо бы наконец поспать больше четырёх часов подряд.

Потом был дождь. Скользкая плитка у перехода. Резкий свет фар, отразившийся в мокром асфальте. Крик женщины где-то рядом.

И тьма.

А теперь — мрамор, драконы на потолке, чужие руки, чужое платье, чужое имя.

Я подняла ладонь к лицу. Пальцы были тоньше, чем мои. Запястье уже. На безымянном пальце — бледный след от снятого кольца, которого я никогда не носила. В висках шумело.

— Я… — начала я и осеклась.

Голос тоже оказался не совсем моим. Мягче. Ниже. С непривычной хрипотцой.

Женщина выпрямилась.

— Достаточно. Вам дали время прийти в себя. Ваша слабость уже задержала представление на двенадцать минут.

— Представление? — повторила я.

— Её высочеству.

Я медленно села. Мужчина в ливрее дёрнулся помочь, но женщина остановила его одним взглядом.

Её высочество.

Драконы.

Двор.

Я, вероятно, умерла. Или сошла с ума. Или лежала где-нибудь под капельницей собственной комы, а мозг, уставший от реальности, устроил мне персональный театр с коронами и чудовищами.

Только холод мрамора был слишком настоящим. Боль в колене — тоже. Как и запах воска, пыли, мокрого камня и чужих духов.

— Встаньте, Элина Вейр, — сказала женщина. — Лорд Ренварт не любит ждать.

Это имя почему-то заставило служанку за её спиной побледнеть ещё сильнее.

Я встала не сразу. Тело слушалось плохо, будто принадлежало мне всего несколько минут и ещё не успело признать хозяйку. Юбка потянула вниз, корсет сжал рёбра. Я покачнулась, но удержалась сама.

— Кто вы? — спросила я, стараясь не показать, как сильно дрожит голос.

Женщина медленно вскинула брови.

— Вы забыли моё имя?

Прекрасно. Только этого не хватало.

— После обморока… многое расплывается.

Это прозвучало жалко, но лучше, чем правда: «Я не знаю ни вас, ни себя, ни почему у вас на потолке драконы».

Женщина смерила меня долгим взглядом.

— Мирана Лойс. Старшая распорядительница детского крыла. Вы были предупреждены обо мне в письме. Надеюсь, хотя бы свои обязанности вы не забыли.

Письмо. Обязанности. Детское крыло.

Я ухватилась за последнее, как утопающая за край лодки.

— Меня привезли к ребёнку?

Служанка тихо охнула. Мужчина опустил глаза. Мирана чуть подалась вперёд, и в её голосе появился металл.

— К её высочеству Лианне.

Лианна.

Имя прозвучало в огромном холле слишком тихо. Но от него почему-то стало холоднее, чем от мрамора под ногами.

Мирана жестом приказала мне идти за ней.

Мы двинулись по коридору, где каждая деталь казалась нарочно созданной, чтобы человек чувствовал себя меньше и незначительнее. Высокие окна были затянуты дымчатым стеклом. По стенам тянулись гобелены: драконы в небе, драконы над башнями, драконы, несущие корону между когтями. В нишах стояли доспехи, но не человеческие — слишком широкие в плечах, с прорезями для крыльев, с вытянутыми шлемами, похожими на звериные морды.

Я шла и считала шаги.

Не потому что это помогало. Просто если считать шаги, можно было не думать о том, что моя жизнь закончилась на мокрой дороге, а началась в теле женщины, которую я не знала.

— Элина Вейр, — произнесла Мирана, не оборачиваясь. — Двадцать два года. Из рода обедневших провинциальных хранителей. Рекомендована как детская наставница с редким терпением и устойчивостью к магическим всплескам.

Магическим.

Я едва не споткнулась.

— Устойчивостью?

— Надеюсь, ваши рекомендации не были преувеличены.

Я промолчала. Если во мне и была какая-то устойчивость, то сейчас она держалась на чистом упрямстве. Я не понимала, где нахожусь. Не знала, как выбраться. Не знала, жива ли прежняя я. Но рядом был ребёнок, к которому меня вели так, будто ведут не человека, а жертвенного козла.

А с детьми я умела главное: не показывать страх первой.

Мирана остановилась перед двойными дверями из тёмного дерева. На них не было ручек. Только круглая печать с драконом, свернувшимся вокруг короны.

— Запомните правила, — сказала она.

Двери пока не открывались.

Я посмотрела на неё.

— Я слушаю.

— Первое. К её высочеству нельзя подходить ближе трёх шагов.

Я моргнула.

— Что?

— Второе. Нельзя брать её за руку, поправлять волосы, касаться одежды, поднимать с пола её вещи, если она сама их не протянула.

— Но если ребёнок упадёт?

Мирана посмотрела на меня так, будто я спросила, можно ли поджечь тронный зал ради забавы.

— Вы позовёте стражу.

— Стражу? Если ребёнок упадёт?

— Третье, — продолжила она, не повышая голоса. — Нельзя задавать вопросы о её происхождении, родителях, прошлом, снах, рисунках и словах, сказанных в полусне.

С каждым правилом внутри меня поднималось что-то горячее и тяжёлое.

— А что можно? — спросила я.

— Наблюдать. Разговаривать, если она позволит. Читать ей одобренные книги. Сидеть в отведённом месте. Докладывать обо всех изменениях.

— Кому?

За моей спиной раздался мужской голос:

— Мне.

Я обернулась.

И сразу поняла, почему служанка побледнела от имени Ренварта.

Он стоял в нескольких шагах от нас, словно появился из самого камня. Высокий, темноволосый, в чёрном мундире без украшений, если не считать серебряной цепи на плече и знака драконьей короны у воротника. Лицо красивое, но не мягкое. Та красота, от которой хочется не улыбнуться, а сделать шаг назад. Резкие скулы, прямой нос, холодные серые глаза, в которых не было ни любопытства, ни приветствия.

Только оценка.

Он смотрел на меня так, будто уже взвешивал, сколько неприятностей я принесу.

Мирана склонилась.

— Лорд Ренварт.

Мужчина не ответил ей. Он не сводил глаз с меня.

— Элина Вейр, — произнёс он.

Я заставила себя не отступить.

— Да.

— Вы ниже, чем я ожидал.

Я настолько не ожидала этих слов, что почти рассмеялась. Почти. Смех застрял в горле, потому что взгляд у лорда Ренварта оставался совершенно серьёзным.

— Простите, — сказала я. — Не успела вырасти по дороге.

У Мираны едва заметно дрогнуло лицо. Мужчина в ливрее втянул воздух сквозь зубы. А лорд Ренварт чуть прищурился.

Вот теперь я поняла, что, возможно, стоило промолчать.

Но он не рассердился. По крайней мере, внешне.

— Острый язык не входит в ваши обязанности.

— А полное отсутствие чувств — в ваши?

Повисла такая тишина, что я услышала, как где-то за дверями шуршит бумага.

Мирана побелела.

Я тоже побелела. Внутренне. Потому что сказала это не из храбрости, а от потрясения, усталости и того тупого, невозможного страха, который иногда делает человека безрассудным.

Лорд Ренварт подошёл ближе.

Теперь я увидела, что у него на правой щеке, почти у виска, была тонкая серебристая полоска — не шрам в обычном смысле, а будто след от света, застывшего под кожей.

— Вам дали правила? — спросил он.

— Начали.

— Тогда слушайте от меня. Здесь не провинциальный дом и не приют, где можно завоевать доверие мягким голосом. Это дворец драконов. Всё, что происходит в детском крыле, касается трона. Каждое ваше слово, каждый шаг, каждый взгляд будут иметь последствия. Для вас. Для девочки. Для тех, кто окажется рядом.

— Девочки, — повторила я тихо. — Не угрозы.

В его глазах что-то мелькнуло. Быстро, как тень крыла над окном.

— Пока вы не знаете, о чём говорите.

— Тогда объясните.

— Нет.

— Почему?

— Потому что лишние знания делают людей самоуверенными.

— А запреты без объяснений делают людей глупыми.

Мирана закрыла глаза, как человек, который уже мысленно выбирает место для моей казни.

Лорд Ренварт молчал. Его лицо не изменилось, но воздух вокруг стал плотнее. Свет в хрустальных светильниках у стены дрогнул.

Я вдруг подумала: дракон — это не метафора.

Не герб. Не титул. Не древняя фамилия.

Он действительно был драконом. Не знаю как, но каждая клетка нового тела знала это раньше меня. В нём было что-то слишком большое для человеческой оболочки. Сдержанное пламя под льдом. Сила, загнанная в форму мужчины.

— Одна попытка нарушить приказ, — сказал он наконец, — и я отправлю вас в северную крепость до конца зимы. Без права переписки. Без права возвращения ко двору. Без объяснений.

Я сглотнула.

— А если приказ навредит ребёнку?

— Он создан, чтобы она осталась жива.

Слова ударили сильнее угрозы.

Я хотела ответить, но двери перед нами вдруг дрогнули.

Печать с драконом медленно повернулась. Внутри дерева прошёл золотой свет, тонкий, как трещина в скорлупе. Двери раскрылись без единого звука.

За ними оказался не зал — целый мир.

Детское крыло дворца было отделено от остального пространства хрустальной стеной. Не обычной перегородкой, а прозрачной, мерцающей преградой от пола до потолка. За ней располагалась большая светлая комната с мягким ковром, низким столом, полками с книгами, деревянными зверями, расписными кубиками, маленьким белым роялем у окна и ширмой, за которой виднелся край кровати.

Всё было красиво.

И всё казалось неправильным.

Слишком чисто. Слишком тихо. Слишком продуманно.

Комната не была похожа на место, где живёт ребёнок. Она была похожа на витрину, где ребёнка держат вместо драгоценности, которую нельзя продать, нельзя выбросить и нельзя оставить без присмотра.

У окна сидела девочка.

Маленькая. Худенькая. В тёмно-синем платье, которое делало её кожу почти фарфоровой. Волосы — светлые, очень длинные, спутанные на концах, словно она не позволяла никому расчёсывать их как следует. Она сидела на ковре, поджав ноги, и рисовала.

Чёрным.

Только чёрным.

На листе перед ней одна за другой появлялись птицы. Не вороны и не ласточки. Странные острые силуэты с длинными крыльями и человеческими глазами.

Лианна.

Я сделала шаг ближе, но рука лорда Ренварта мгновенно легла передо мной, не касаясь, но преграждая путь.

— Три шага, — напомнил он.

Я остановилась.

Между нами и ребёнком была хрустальная дверь. На прозрачной поверхности виднелись тонкие линии, будто замёрзшие молнии. Я увидела своё отражение — чужое лицо с большими тёмными глазами, бледными губами и медно-каштановыми волосами, выбившимися из причёски.

Элина Вейр.

Я смотрела на неё и почти не узнавала себя.

Лианна не подняла головы.

— Она нас слышит? — спросила я тихо.

— Когда хочет, — ответила Мирана.

— А сейчас?

— Сейчас она делает вид, что нет.

Я перевела взгляд на лорда Ренварта.

— Можно войти?

— Можно.

— А хрусталь?

— Не для защиты от вас.

Я снова посмотрела на девочку. На её слишком тонкие запястья. На плечи, напряжённые так, будто она всё время ждала удара, хотя никто вокруг не двигался. На маленькие пальцы, сжимающие чёрный угольный карандаш.

— А от кого?

Лорд Ренварт не ответил.

Мирана подошла к боковой панели и коснулась серебряного знака. Часть хрустальной стены растворилась, открывая проход.

В комнате пахло тёплым деревом, свежим бельём и яблоками. На столе стояла тарелка с нарезанными ломтиками, но девочка к ним не притронулась. У окна лежали три смятых листа. На всех — чёрные птицы.

Я остановилась там, где мне разрешили. Примерно в трёх шагах от ребёнка.

— Здравствуй, Лианна, — сказала я.

Девочка рисовала.

— Меня зовут…

Я осеклась.

Алиса.

Меня звали Алиса.

Но здесь меня считали Элиной. И если я сейчас назову настоящее имя, которое никто не должен знать, то что будет? Меня объявят сумасшедшей? Самозванкой? Опасной? Запрут рядом с этим ребёнком — только в комнате похуже?

— Элина, — закончила я тише.

Карандаш в руке девочки замер.

Всего на мгновение.

Потом снова заскользил по бумаге.

Мирана удовлетворённо поджала губы.

— Её высочество редко отвечает в первый день.

— Я не требую ответа.

— Вы не должны ничего требовать.

— Прекрасно. Тогда мы сойдёмся.

Лианна вдруг нарисовала птице слишком длинную шею. Карандаш хрустнул в её пальцах и сломался.

Я машинально шагнула вперёд.

— Осторожно…

— Стойте, — голос Ренварта стал резким.

Я замерла.

До девочки оставалось меньше трёх шагов. Совсем немного. Полшага, может быть. Но вокруг сразу что-то изменилось. Хрустальная стена позади нас потемнела по краям. Воздух стал вязким, а по полу, от маленькой руки Лианны, расползлась тонкая золотая трещинка света.

Девочка подняла голову.

Я видела в жизни много детских глаз. Испуганных, злых, упрямых, усталых, пустых от пережитого. Но таких не видела никогда.

У Лианны были глаза цвета расплавленного янтаря.

Не золотистые. Не карие.

Именно янтарные, светящиеся изнутри. В них было слишком много страха для ребёнка и слишком много памяти для того, кто должен был прожить всего несколько лет.

Она смотрела на меня, не мигая.

Я медленно отступила на прежнее место.

Трещинка света исчезла. Хрусталь посветлел.

— Видите? — сухо сказала Мирана. — Правила существуют не для вашего удобства.

Я не ответила. Я смотрела на Лианну.

У неё в ладони остался обломок карандаша. Очень острый. Она сжимала его так крепко, что костяшки побелели.

— У тебя есть другой? — спросила я тихо.

Девочка молчала.

Я оглядела стол и увидела коробку с цветными карандашами. Она стояла далеко от Лианны, но близко ко мне. Я не стала брать её сразу.

— Можно я поставлю коробку ближе? — спросила я.

Мирана шумно вдохнула.

— Её высочество не любит…

— Я спрашиваю Лианну, — перебила я и сама удивилась своей резкости.

Девочка смотрела на меня.

Я не двигалась.

— Я не подойду к тебе, — сказала я. — Просто поставлю коробку на край ковра. Ты сама решишь, брать или нет.

В комнате стало очень тихо.

Лорд Ренварт стоял у входа. Я чувствовала его взгляд спиной. Мирана, кажется, готова была вмешаться в любую секунду.

Лианна медленно опустила глаза на коробку.

Потом снова на меня.

И едва заметно кивнула.

Я не улыбнулась. Иногда взрослые слишком быстро улыбаются детям, решив, что получили победу. Дети это чувствуют и снова закрываются. Поэтому я просто взяла коробку, прошла ровно настолько, насколько позволяли правила, и поставила её на край ковра.

До Лианны оставалось расстояние, которое взрослому ничего не стоило преодолеть. А ребёнку, живущему за хрусталём, оно могло казаться пропастью.

Она не потянулась к коробке.

— Там есть синий, — сказала я. — И зелёный. И, кажется, белый.

Она продолжала смотреть на чёрный обломок в своей руке.

— Чёрный тоже можно. Просто иногда птицам нужен не только страх. Иногда им нужно небо.

Я не знаю, почему сказала именно это.

Может, потому что сама в тот момент ощущала себя птицей, которую кто-то вырвал из прежней жизни и запер в чужом небе без объяснений.

Лианна очень медленно разжала пальцы. Обломок упал на лист. Она потянулась к коробке, но не взяла её. Только коснулась крышки ногтем.

— Достаточно, — сказал лорд Ренварт.

Я обернулась.

— Что достаточно?

— На сегодня.

— Я только вошла.

— И уже дважды едва не нарушили приказ.

— Потому что приказ составлен так, будто ребёнок — взрывной механизм.

Мирана ахнула.

Лианна снова замерла.

Я поняла ошибку сразу. Не потому, что сказала неправду. А потому, что ребёнок услышал. Дети слышат даже то, что взрослые произносят не для них. Особенно дети, которых слишком долго обсуждали как опасность.

Я повернулась к Лианне.

— Прости, — сказала я. — Я не о тебе. Я о взрослых, которые плохо умеют объяснять.

Её глаза не изменились, но маленькие пальцы перестали цепляться за крышку коробки.

Лорд Ренварт подошёл ближе. Он остановился ровно рядом со мной, не нарушая расстояния до девочки.

— Выйдите, госпожа Вейр.

— Я могу попрощаться?

Он посмотрел на меня так, будто я попросила ключ от королевской сокровищницы.

— Быстро.

Я снова повернулась к ребёнку.

— Я приду завтра, если ты не будешь против.

Лианна молчала.

— А если будешь против, я всё равно буду рядом где-то за дверью. Только не стану мешать.

Её взгляд скользнул к Ренварту, потом к Миране, потом опять ко мне.

Я не стала ждать ответа. Отступила первой и вышла из комнаты.

Когда хрустальная стена сомкнулась за моей спиной, мне показалось, что я снова оказалась по другую сторону жизни.

Там — девочка, хрусталь, чёрные птицы.

Здесь — правила, люди с каменными лицами и дракон, который смотрит так, будто давно разучился верить кому-либо.

Лорд Ренварт проводил меня в соседний кабинет. Мирана вошла следом, но он остановил её жестом.

— Оставьте нас.

— Милорд, наставница уже проявила…

— Я сказал: оставьте.

Мирана поджала губы и вышла. Дверь закрылась мягко, но почему-то мне показалось, что за ней всё равно слушают.

Кабинет был просторным и почти пустым. Стол. Карта на стене. Несколько кресел. Узкое окно с видом на внутренний двор, где внизу ходили стражники в тёмной броне. На подоконнике лежала детская деревянная лошадка без одного колеса.

Эта деталь ударила сильнее всех гербов и угроз.

— Вы не похожи на женщину из своих рекомендаций, — сказал Ренварт.

Я отвернулась от игрушки.

— Возможно, рекомендации были плохими.

— Нет. Они были подробными. Слишком подробными, чтобы ошибиться.

Сердце снова забилось чаще.

— И какой же я должна быть?

— Тихой. Исполнительной. Благодарной за место. Склонной избегать споров.

— Разочаровала?

— Заинтересовали.

Я не знала, что хуже.

Он подошёл к столу, взял тонкую папку и раскрыл её. Внутри лежали листы с аккуратным почерком и маленький овальный портрет. Он повернул его ко мне.

С портрета смотрела та самая Элина Вейр — моё новое лицо. Только на портрете она была ниже взглядом, мягче, покорнее. Губы сложены в едва заметную улыбку, плечи опущены, глаза без искры.

Я смотрела на неё и чувствовала странную смесь жалости и ужаса.

Куда делась настоящая Элина?

И почему я оказалась вместо неё?

— Вам плохо? — спросил Ренварт.

Почти заботливо. Почти.

— Просто портрет неудачный.

— Ложь.

Я подняла на него глаза.

— Вы всегда так уверенно обвиняете людей?

— Я всегда слышу ложь.

По спине пробежал холод.

— Всегда?

— Почти.

— Удобное качество.

— Обременительное.

Мы смотрели друг на друга через стол. Между нами лежал портрет женщины, чью жизнь мне, судя по всему, предстояло прожить.

— Тогда зачем я здесь? — спросила я. — Если вы уже считаете меня подозрительной.

— Потому что девочка отреагировала.

— На коробку с карандашами?

— На вас.

Впервые в его голосе появилась не холодность, а что-то другое. Нежелание признать надежду.

— Она кивнула, — сказал он. — Лианна не отвечала новому человеку почти год.

Я вспомнила хрупкий наклон её головы. Этот едва заметный кивок. Для меня он был маленьким. Для них, видимо, невозможным.

— Почему она за хрустальной дверью? — спросила я.

— Я уже сказал: лишние знания опасны.

— Для кого? Для меня или для тех, кто скрывает правду?

Его лицо стало неподвижным.

— Вы слишком быстро делаете выводы.

— А вы слишком старательно уходите от ответов.

Он закрыл папку.

— Ваша задача — находиться рядом, не приближаясь. Говорить, не вынуждая к ответу. Наблюдать, не вмешиваясь. Если Лианна проявит тревогу, вы отойдёте. Если начнётся всплеск силы, вы выйдете. Если она заговорит — запомните каждое слово и передадите мне.

— А если она попросит не передавать?

— Передадите.

— Значит, вы хотите, чтобы я стала для неё ещё одним взрослым, которому нельзя доверять.

Ренварт медленно обошёл стол.

Я заставила себя не отступить, хотя тело требовало именно этого. Он остановился совсем близко, но не настолько, чтобы это выглядело нарушением приличий. Его глаза казались серыми только издалека. Вблизи в них были тёмные искры, как пепел после пожара.

— Доверие не стоит жизни, госпожа Вейр.

— А жизнь без доверия стоит чего?

Он ничего не ответил.

И я вдруг поняла: попала.

Не в смысле мира, дворца, чужого тела. Это всё было слишком большим, чтобы осознать сразу.

Я попала в историю, где взрослые так долго спасали ребёнка от опасности, что сами стали частью клетки.

И, кажется, никто здесь этого не замечал.

— Вам выделят покои в восточной галерее, — сказал Ренварт, отступая. — Ужин принесут туда. Завтра вы начнёте по расписанию.

— Расписанию?

— Мирана передаст.

— А вы?

— Я буду наблюдать.

— За мной или за ней?

— За всеми.

Конечно.

Я устало провела рукой по лбу. Волосы зацепились за заколку, и я поморщилась. Всё в этом теле было непривычным. Даже боль от слишком тугой причёски.

— Лорд Ренварт.

Он уже направлялся к двери, но остановился.

— Что?

Я хотела спросить о себе. Об Элине. О том, есть ли у неё семья. О том, почему её привезли именно сегодня. О том, можно ли отсюда сбежать, если я решу, что двор драконов — не моя проблема.

Но перед глазами встала Лианна. Маленькая девочка, рисующая чёрных птиц в комнате, похожей на красивую клетку.

И я спросила другое:

— Почему она вздрагивает, когда видит знак короны?

Ренварт обернулся слишком быстро.

Вот теперь я попала в цель.

— Где вы это заметили?

— На стене. Когда свет прошёл по печати у двери. Она сжала карандаш сильнее. И до этого на рисунках — птицы летят от короны, не к ней.

Он молчал.

— Вы сказали, я должна наблюдать. Я наблюдаю.

В его взгляде впервые появилось не недоверие. Внимание.

— Никому об этом не говорите.

— Значит, я права?

— Я сказал: никому.

— Вы просите или приказываете?

— Предупреждаю.

Он вышел, оставив меня в кабинете одну.

Через минуту вошла служанка — та самая пожилая женщина, что была в холле. Она держала руки сцепленными перед собой и старалась не смотреть мне прямо в лицо.

— Госпожа Вейр, — тихо сказала она. — Я провожу вас.

— Как вас зовут?

Она вздрогнула, будто вопрос был неприличным.